Голод как следствие аграрной политики в сталинскую эпоху

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Голод как следствие аграрной политики в сталинскую эпоху



страница22/26
Дата19.08.2017
Размер6.91 Mb.


1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26

Голод как следствие аграрной политики в сталинскую эпоху (по материалам Мордовии)
В 2007 – 2008 гг. мы «отмечали» 75-тилетие «Голода 1932 – 1933 гг.» − трагедии многонационального крестьянства Советского Союза, вокруг которой в последние годы на самых разных уровнях не утихают многочисленные дискуссии. При этом следует отметить, что сама проблема голода в крестьянской среде в сталинское время, выходит далеко за рамки начала 1930-х гг. Ограничиваясь только указанными выше датами, некоторые историки утверждают, что трудности начала 30-х гг. были преходящи и в последующие годы положение в аграрной сфере стало выправляться.

Проведенное на материалах Мордовии, бывшей и к середине ХХ в. преимущественно аграрной республикой Среднего Поволжья, благодаря проекту РГНФ «Голодные годы в российской деревне в советское время: причины и последствия», показало, что только в довоенное десятилетие многонациональное крестьянство Мордовии испытало сильнейший недостаток питания и голод, имевший разную интенсивность, в конце 1932 − первой половине 1933 г., в конце 1936 – начале 1937 гг., в 1938 – 1939 гг. В годы Великой Отечественной войны сильнейший голод и сопутствующие ему болезни распространились по районам Мордовии в 1942 – 1944 гг., а в послевоенный период – в 1946 – начале 1947 гг. В чем же причины обострения продовольственной проблемы с начала 1930-х гг., приведшего к многочисленным фактам гибели людей в сельской местности?

На наш взгляд, советскую аграрную политику сталинской эпохи можно охарактеризовать как комплекс мер по формированию и поддержанию в нужном режиме функционирования огосударствленного сельскохозяйственного производства в виде колхозно-совхозной системы, обеспечивающей перекачку материальных и финансовых ресурсов для развития тяжелой индустрии, и, прежде всего, военно-промышленного комплекса. Данная модель, основанная на господстве партийно-советского государства и фактически полном подчинении ему сельского социума, реализовывалась с различной интенсивностью с конца 1920-х и до начала 1950-х гг. Считаем, что она и стала тем фактором, который неоднократно приводил советскую колхозную деревню к голоду.

Коллективизация сельского хозяйства Мордовии растянулась вплоть до середины 1930-х гг.1 В то же время с 1931 г. по мере роста числа колхозов в Мордовии резко увеличиваются государственные заготовки зерновых культур, что было обусловлено не ростом их валовых сборов (1929 г. – 622,9 тыс. т, 1930 г. – 495,0, 1931 г. – 653,8, 1932 г. – 589,3 тыс. т.)2, а повышением контрольных заданий руководством Средневолжского края, основанных на планах центральных органов власти. В 1931 – 1932 гг. хлебозаготовки выросли по сравнению с 1929 – 1930 гг. более чем в 2 раза (1929 г. – 9,5%, 1932 г. – 24,2%)3. Распределение же хлеба на заработанные колхозниками трудодни проходило только после выполнения хлебозаготовок, натуроплаты МТС, а также засыпки семенного, страхового, фуражного и др. фондов. При этом нередко сам этот процесс затягивался. Например, распределение доходов из урожая 1932 г. было осуществлено только к середине февраля следующего года, что, конечно, сказалось на обеспечении колхозников хлебом.

В результате хлебозаготовок 1931 – 1932 гг. крестьянство Мордовии как колхозное, так и единоличное осталось практически без хлеба. Уже с началом коллективизации в сельской местности стали проявляться первые симптомы надвигающегося социального бедствия (употребление в пищу овса и различных суррогатов, рост инфекционных заболеваний и др.), которое переросло в массовый голод, обрушившийся практически на все районы Мордовии с конца 1932 г. и продолжавшегося всю первую половину 1933 г. Свою лепту в обострение ситуации внесла и засуха 1932 г., снизив урожайность полевых культур и, прежде всего, овса и картофеля1. Однако валовой сбор ржи в указанном году был ненамного ниже благоприятных лет (например, 1929 или 1931 г.) и если бы не хлебозаготовки, проводившиеся часто методами «военного коммунизма», распространение голода можно было бы избежать. Более того, погодные условия 1930 г. в Мордовии имели более негативные последствия, низким оказался урожай основной зерновой культуры в этот период – ржи, однако голода не было, так как у крестьян, очевидно, еще оставались свои собственные запасы продовольствия от предыдущих лет.

Спецдонесения и спецсводки облотдела ОГПУ дают возможность представить реальную картину обрушившейся практически на все районы Мордовии трагедии. Например, в Зубово-Полянском районе колхозники из-за отсутствия хлеба питались суррогатом в виде смеси из чечевичной муки, мха и просяной мякины. Отмечались случаи, когда отекшие от голода колхозники были вынуждены выкапывать из скотомогильников падших лошадей на еду. В селах района свирепствовал сыпной тиф2. Подобная ситуация с продовольствием было в селах Темниковского, Краснослободского, Атяшевского и других районов. Из-за отсутствия продовольствия работники ОГПУ также отмечали массовые отказы колхозников от выхода летом 1933 г. на работу в поле.

Хронический недостаток продуктов питания и голод, всплеск инфекционных болезней (например, заболеваемость сыпным тифом выросла в 1933 г. по сравнению с 1930 г. в 15 раз), оказали самое непосредственное влияние на снижение в 3,4 раза естественного прироста сельского населения Мордовии по итогам 1933 г. по сравнению с 1930 г. (в 1930 г. – 27 043 чел., в 1933 г. – 7 868 чел. 1).

При этом следует отметить, что голод на территории Мордовии все же не был таким сильным, как в основных зерновых российских регионах, где коллективизация в основном была завершена уже летом-осенью 1931 г. Об этом свидетельствует не только наличие хоть и минимального, но прироста населения, но и данные о прибытии в область жителей из других более голодных местностей.

Исследование функционирования колхозной системы в последующие годы не дает нам возможности говорить о каком-либо кардинальном улучшении положения. Например, в 1934 – 1935 гг. до 30 % колхозов республики выдали на 1 трудодень в среднем по 2 кг хлеба (на 1 едока пришлось до 1 ц хлеба)2. Руководство МАССР неоднократно обращалось в центр с просьбой об оказании продовольственной, семенной и фуражной ссуд, которые хоть и выдавались, но в минимальных размерах и с условием возврата с 10 % надбавкой.

Во второй половине 1930-х гг. более или менее благополучными можно считать лишь 1937 и предвоенный 1940 г. В 1936, 1938 и 1939 гг. снова фиксировалось падение урожайности зерновых культур, при этом последние два года вместе с годами войны особенно выделялись руководством Мордовии как приведшие «к серьезному ослаблению большинства колхозов»3.

Так, неблагоприятные погодные условия 1936 г. вызвали снижение урожайности зерновых культур до 4,7 ц/га4, а ориентация на выполнение любой ценой планов государственных поставок зерна снова привела к голоду, начавшемуся зимой 1936/37 г. и продолжавшемуся до лета 1937 г.

С 1936 г. связан и новый рост смертности на фоне падения рождаемости по сравнению с предыдущим годом, прирост сельского населения снизился на треть, увеличилось количество больных сыпным тифом и дизентерией.

Голод первой половины 1937 г. имел не меньшие масштабы, чем голод 1932 – 1933 гг. Сообщения о хроническом недоедании, опухании от голода направлялись в массовом количестве руководству республики из Ковылкинского, Краснослободского, Кочкуровского, Ельниковского, Теньгушевского и других районов. Анализ спецсообщений показывает, что в тяжелейшем положении оказались и добросовестно трудившиеся члены колхозов и оставшиеся единоличники, которым помощь приходила в самую последнюю очередь.

В Красную Армию в 1937 г. из голодных сел Мордовии потоком шли родным и близким письма, перехватывавшиеся органами цензуры. Из письма жителя с. Старые Селищи (Большеигнатовский район) своему родственнику: «У нас в селе зараза и старые и малые умирают каждый день, скарлатина – пухнет горло и еще новая болезнь, весь человек пухнет. У Марфы умерла Сима, у Васи умер Виня, Крюков Гриша умер, просто подряд в каждом селе умирают. Лошади падают, люди их употребляют в пищу» 1. Стремясь избежать голода, колхозники и единоличники пытались покинуть деревню. Такое желание, например, фиксировалось во многих письмах в армию. Например, выдержка из письма из с. Атюрьева (районный центр): «Тут жизнь доходит до трубы, нет ни хлеба, ни картошки, и негде купить. Из нашего села разъехались почти все, дома продали даром, около 200 семей уехали кто куда»2.

Сельские жители прекрасно осознавали, кто является главным виновником голода. Интересна оценка происходящего сельской интеллигенцией Мордовии. Например, в письме, обнаруженном при задержании у учителя из д. Мазилуг Торбеевского района И. Ведякина говорилось: «Товарищ Сталин, я учительствую двадцать лет, и не видел за время моей работы столько голоду, как в настоящее время. Вот уже две недели сижу без хлеба, и нельзя достать ни за какие деньги. Это не человеческая жизнь, а собачья, так жить в дальнейшем невозможно. Многие учителя голодают и бросают работу, уезжают в Москву за куском хлеба. Колхозники то же самое голодают…

Вы пишите, что колхозы растут и крепнут, а качественно одно горе. Скотина в колхозах дохнет, ничего нет. Землю убирают плохо, земля истощала, хлеб родится плохо. Колхозники колхозную жизнь проклинают: "Круглый год работали, получили 300 г на трудодень". Товарищ Сталин, в единоличном хозяйстве лучше было, как Вы не хвалите. У каждого было свое хозяйство, скотина была. Бывало работают, радуются, а сейчас в колхозах одно ругательство, беспорядок, и каждый себе тащит… Товарищ Сталин, а Вы пишите, что в капиталистических странах голод, это не верно, а голод в СССР. Это будет правильно и верно. Весь хлеб отправили в Испанию, а в МАССР колхозники и служащие помирают»1.

Руководство страны, очевидно учитывая трагические последствия голода 1932 – 1933 гг., пошло на некоторые послабления в отношении аграрного сектора. Были снижены нормы зернопоставок с колхозов и единоличников, списаны или отсрочивались на будущие годы недоимки с колхозов по натуроплате за работы МТС, задолженности колхозов по возврату семенной, продовольственной и фуражной ссудам. Такая практика продолжала применяться и дальше, так как чаще всего колхозы были не в состоянии выполнять явно завышенные планы государственных поставок. Оказанная государством «помощь» и хороший валовой урожай зерновых, в том числе и в Мордовии в 1937 г. (более 800 тыс. т.), способствовали преодолению дальнейшего развития голода.

Однако начало третьей пятилетки стало новым испытанием для колхозной деревни. Неурожайные 1938 (4,9 ц/га) и 1939 (3 ц/га) гг. еще в большей степени отразились на колхозной экономике. В результате более 2/5 колхозов (до 600 хозяйств1) кроме авансов на трудодень никаких натуральных доходов колхозникам не выдали. Тем не менее, такого широкого распространения голод в сельской местности, не получил. Очевидно, что колхозников спасло личное подсобное хозяйство, окрепшее в предыдущие годы, а также запасы сделанные во второй половине 1937 г. Облегчило положение и новая отсрочка платежей, предоставленная государством колхозам. Однако своеобразный «дамоклов меч» оставался продолжать висеть и как только в 1940 г. был собран более высокий урожай зерновых культур, колхозная деревня расплатилась сполна по всем ссудам, «недоимкам» и «задолженностям». Так, государственные закупки в указанном году составили более 40 % от валового сбора.

Итоги экономического (низкая урожайность основных полевых культур, состояние животноводческой отрасли, потерявшей в годы коллективизации до 50 % доколхозного поголовья, невысокая трудовая дисциплина в колхозах и др.) и социального развития (периодически возникающий голод, усиление миграционных процессов и др.) предвоенной колхозной деревни свидетельствуют о том, что следует с большой осторожностью утверждать о ее поступательном и динамичном развитии, о чем так трубила еще в сталинское время официальная историческая наука и что пытаются, по-прежнему доказать некоторые современные исследователи.

Годы Великой Отечественной войны характеризуются как обострение кризиса агарного сектора Мордовии, вызванного как объективными, так и субъективными обстоятельствами.

Колоссальный ущерб, нанесенный нашей стране немецко-фашистскими войсками неподъемным бременем лег на плечи всего советского народа. Тяжелым он был и для тружеников Мордовии. С территории республики было мобилизовано на фронт 241 тыс. чел., из которых погибло более 130 тыс. чел., большая часть из которых являлись жителями сел и деревень республики. В колхозах и совхозах не хватало рабочих рук и сельскохозяйственной техники. Посевные площади за годы войны сократились на 30 %1, валовые сборы зерновых культур в 3 раза, поголовье лошадей в колхозах на 40 %2.

В годы войны значительно снизился уровень оплаты в колхозах по трудодням. Простые колхозники на один трудодень с среднем получали лишь по 400–500 г зерна3. Прожить на заработанное в колхозах, особенно в зимнее время, было невозможно. В данных условиях особое значение для крестьян приобретало приусадебное хозяйство, которое из дополнительного источника доходов стало для колхозников основным.

Тяжелейшее положение с продовольствием отразилось и на естественном движении населения: в 1942 г. смертность превышала рождаемость в республике почти в 1,2 раза, в 1943 и 1944 гг. более чем в 1,4 раза4. Хроническое недоедание и голод вызвали массовое распространение по районам республики заболеваний алиментарной дистрофией. По данным НКЗ МАССР на 20 июня 1944 г. было зафиксировано 7 616 больных дистрофией 5.

Победоносное окончание Великой Отечественной войны, несмотря на огромные людские и материальные потери, внушало простым советским людям гордость за свою социалистическую Родину, оптимизм и надежду на скорое улучшение жизни. Однако ухудшение отношений с западными странами и начало «холодной войны» привели к тому, что приоритетами экономической политики государства стало восстановление, прежде всего, за счет выкачивания ресурсов из деревни военно-промышленного потенциала, помощь в укреплении дружественных режимов. Интересы же собственного многомиллионного крестьянства по-прежнему оставались на одном из последних мест.

Политика «закручивания гаек», отказ от хотя бы минимальной «либерализации» сельской жизни самым негативным образом сказался на развитии сельского хозяйства, тем более что первый послевоенный год отличался самыми неблагоприятными погодными условиями.

Большим бедствием для послевоенной советской деревни стала засуха 1946 г. под ударом которой оказалась и территория Мордовской АССР. Совершенно погибло 50,6 тыс. га озимых хлебов или 18,3% всего озимого клина, а остальные посевы оказались настолько изреженными, что урожай их не превышал 20–25 % нормального1. Валовой сбор зерновых культур оказался ниже предшествующего года (в 1945 г. – 217 тыс. т, а в 1946 г. – 125 тыс. т.)2. В 1946 г. в 1 385 колхозах республики из 1 623 (т.е. в 85%) выдача хлеба по трудодням не производилась, кроме выдачи авансов по 50–150 г в счет 15 % отчислений от сданного колхозниками хлеба государству 3.

С начала 1946 и по осень 1947 г. на территории Мордовии, как и во многих регионах Советского Союза, свирепствовал голод, причиной которого стала не только засуха, но и политика «продразверстки». В республике без хлеба оказались десятки тысяч человек. О масштабах послевоенного голода в деревне Мордовии можно судить по сведениям, которые содержатся в материалах заседаний райисполкомов, по данным Министерства здравоохранения, спецсообщениям министра внутренних дел председателю Совета министров МАССР, а так же из многочисленных писем из голодной деревни в Красную армию 1.

Например, по данным зам. министра здравоохранения МАССР на 20 апреля 1947 г. в 17 районах республики насчитывалось 1 903 больных дистрофией, из которых 167 было госпитализировано2

Жители русских, мордовских и татарских селений в течение 1946 г. пытались донести до родственников и односельчан, находившихся в вооруженных силах свою боль и надежду на помощь. Так, с жалобами на налогообложение органами госбезопасности МАССР (сведения за апрель-май 1946 г.) было выявлено 1 105 писем, с жалобами на материально-бытовые условия и продовольственные затруднения (апрель-август и октябрь 1946 года) – 7 358, с жалобами на плохую работу колхозов и их руководителей (апрель-октябрь) – 1 472 3. По нашим подсчетам, в архивных делах имеются выдержки из писем с жалобами на продовольственные затруднения как минимум из 25 районов Мордовии4. Кроме того, в письмах из 17 районов (Ардатовский, Атяшевский, Атюрьевский, Большеигнатовский, Ельниковский, Зубово-Полянский, Ковылкинский, Козловский, Краснослободский, Мельцанский, Майданский, Пурдошанский, Рыбкинский, Саранский, Старошайговский, Торбеевский, Теньгушевский) отмечены конкретные факты отсутствия продовольствия, голода и заболеваний дистрофией.

Судя по архивным документам, голод продолжал гулять по всем районам республики и в первой половине 1947 г. Тем не менее, благодаря благоприятным погодным условиям зимы-весны 1946/47 гг., в колхозно-совхозном секторе было собрано в 3,2 раза больше чем в предыдущем году зерновых и бобовых культур, но по-прежнему на много меньше (на 36 %) чем в довоенном 1940 г. Следствием явилось относительное улучшение продовольственного обеспечения рядовых колхозников 1. В 1948 г. снова отмечается спад сельскохозяйственного производства. Так, валовой сбор зернобобовых фактически упал на уровень 1945 г., ухудшилось положение с выдачей на трудодни хлеба2.

Таким образом, сельское хозяйство республики, подчиняясь проводимому во второй половине 1940-х гг. жесткому экономическому курсу, никак не могло преодолеть кризис производства. Во всех грехах колхозов, среди которых не выполнение планов по расширению посевных площадей, спад трудовой активности, низкая урожайность, были обвинены колхозники-«паразиты» и единоличники. В первую очередь пострадали те колхозники и единоличники, кто открыто выражал недовольство беспорядком и произволом в колхозах, а также вступали в конфликт с местным руководством. Процесс чистки колхозов и сельских советов согласно Указу от 2 июня 1948 г. прошел в «лучших» традициях сталинского режима.

Только после смерти И. Сталина в марте 1953 г. пришло осознание того, что вариант колхозно-совхозной системы, сложившийся в 1930-е гг. и реанимированный после войны переживал сильнейший кризис и требовал реформирования. Именно благодаря упорной реализации сталинской модели крупного огосударствленного хозяйства, значительная часть сельского населения Среднего Поволжья России прожила два десятилетия в условиях хронического недостатка продуктов питания и неоднократных всплесков смертности от порождаемых голодом болезней. Голод стал спутником модернизированного по-сталински сельского хозяйства. Очевидно, что говорить о какой-либо этнической направленности голода, это идти наперекор имеющимся фактам. От голода одинаково умирали русские и украинцы, мордва и чуваши, татары и марийцы.

В памяти народной война и первые послевоенные годы оставили самый неизгладимый след. Практически большинство очевидцев того времени, проживающие в селах Республики Мордовия в своих воспоминаниях указывают на тяжелейшие условия труда, низкую или совсем отсутствовавшую оплату труда в колхозах, личное подсобное хозяйство как основной источник доходов, на хроническое недоедание и голод, бегство населения в другие регионы (например, в Москву и Московскую область, Ленинград, Ташкент (Узбекистан), Казахстан, Донбасс (Украина)). По мнению жителей деревень и сел Мордовии, жизнь стала в колхозах налаживаться лишь после 1953 г.1

Красная Армия в условиях голода в СССР. 1932 – 1933 гг.
До последнего времени заявленная тема оставалась вне сферы внимания исследователей1. Не последнюю роль в сложившейся ситуации имело существовавшее на протяжении всего советского периода «табу» на освещение массового голода в СССР 1932 – 1933 гг., вошедшего в историю как Великий. Недостаточность внимания к данной теме исходила также из малоизученности социальной сферы жизнедеятельности армии. С «открытием» архивов в начале 1990-х годов и рассекречиванием документов военного ведомства за 1930-е годы, стало возможным рассматривать армию в более широком политическом контексте. Публикуемая статья является продолжением начатого автором исследования места и роли Красной армии в период проведения политики коллективизации и раскулачивания деревни. Источниковой базой для ее написания стали документы Российского государственного военного архива (РГВА), опубликованные в сборниках «Красная Армия и коллективизация деревни в СССР (1928–1933)»2 и «Трагедия советской деревни. Коллективизаия и раскулачивание. 1927–1939». Том 3.3 На сегодняшний день наши знания о состоянии армии и основных направлениях политической работы в ней в 1932 – 1933 гг. характеризуются следующими аспектами.

Общая характеристика Красной армии

В 1932 г. общая численность Красной армии составляла более 778 тыс. человек, служивших в кадровых частях, из них на рядовой состав приходилось более 489 тыс. человек, на младший командный состав – более 135 тыс. человек. Наибольшее число призываемых в армию служило в Сухопутных силах – более 675 тыс. человек, которые составляли основу Красной армии; на Воздушные и Военно-морские силы соответственно приходилось более 55 тыс. и 44 тыс. человек. Цифры по переменному составу территориальных частей соответственно были: по рядовому составу – более 687 тыс. человек, по младшему командному составу – более 23 тыс. человек1.

Социальная характеристика Сухопутных сил в 1932 – 1933 гг. представляла следующую картину (в процентном отношении). Рядовой состав в большинстве своем был представлен крестьянами – 63,1 % (1932) и 56,9 % (1933), рабочие составляли – 32,5 % (1932) и 37,2 % (1933), минимальное число относились к служащим – 4,0 % (1932) и 5,1 % (1933) и прочим – 0,4 % (1932) и 0,8 % (1933). Младший командный состав Сухопутных сил по своим показателям незначительно отличался от рядовых. Он также в большинстве своем был представлен крестьянами – 57,0 % (1932) и 52,2 % (1933), рабочие составляли – 38,1 % (1932) и 42,3 % (1933), служащие – 4,4 % (1932) и 4,9 % (1933), прочие – 0,5 % (1932) и 0,6 % (1933)2.

Политико-моральное состояние армии

Общая стабилизация настроений в армии, наблюдающаяся по сводкам Политического управления РККА (ПУ РККА) в 1931 г. имела в основе своей совокупность нескольких причин. Безусловно, что важнейшей из них являлась политическая и агитационная работа с красноармейскими массами (через прием в партию и комсомол, собрания, беседы, политзанятия, низовую печать и т.д.).



Организационная работа.

Партийно-комсомольская прослойка в рядовом составе Сухопутных сил была минимальной для коммунистов – 9,0 % (1932) и 12,9 % (1933) и немного больше для комсомольцев – 27,8 % (1932) и 29,3 % (1933). По младшему командному составу эти показатели были значительно выше: коммунистов – 39,6 % (1932) и 44,9 % (1933) и комсомольцев – 37,0 % (1932) и 23,1 % (1933)1. Значительный рост членов партии среди рядового состава произошел в 1932 году.

Общеармейские показатели партийно-комсомольской прослойки в рядовом составе, по данным ПУ РККА, составили: члены партии – 20,0 % (на 1 июля 1932 г.) против предшествующих – 6,8 % и 10,4 % (на 1 января 1931 г. и 15 января 1932 г.); комсомольцы – 28,2 % (на 15 января 1932 г.) против 20,6 % (на 1 января 1931 г.), соответствующие показатели на 15 января 1932 г. отсутствуют2. На 15 июля 1933 г. в рядовом составе было членов партии – 12,9 %, комсомольцев – 33,1 %3.

Среди младшего командного состава партийно-комсомольская прослойка была изначально выше, ее общеармейские показатели составили: члены партии – 48,6 % (на 1 июля 1932 г.) против предшествующих – 38,4 % и 41,6 % (на 1 января 1931 г. и 15 января 1932 г.); комсомольцы – 22,4 % (на 15 января 1932 г.) против 22,1 % (на 1 января 1931 г.), соответствующие показатели на 15 января 1932 г. и на 1933 год в опубликованных документах ПУ РККА отсутствуют4.



«Чистка» армейских рядов

Наряду с устным воздействием рядовой состав продолжал подвергаться «чистке». Начатая летом 1928 года кампания по «изъятию из армии социально-чуждых элементов» не прекращалась и в последующие годы. При этом важно отметить, что одновременно с «чисткой» армейских рядов происходила «чистка» и внутри деревенского сообщества. Таким образом, «просочиться» (через призыв или сборы) в армейские ряды «социально-чуждым элементам» становилось все труднее. Так, за 1-е полугодие 1931 г. было «изъято» 1009 человек, тогда как за 1-е полугодие 1932 г. этот показатель составлял только 414 человек1. Однако, усиление продовольственных затруднений в стране повлекли за собой и усиление карательных мероприятий в армии. Так, всего из Красной армии было «изъято» в 1932 г. – 3889 чел., а в 1933 г. – 22 308 человек. Из них, красноармейцы кадровых частей составляли соответственно: 1502 и 7143 чел., а младший комсостав – 164 и 1361 человек. Среди «изъятых» большинство составляли «кулаки и торговцы»: в 1932 г. – 2673 чел., в 1933 г. – 11 103 чел., меньшинство – «духовенство», соответственно, 97 и 427 человек. Обращает внимание на значительное повышение показателей в группе «прочие», если в 1932 г. – только 43 чел., то в 1933 г. – 2400 человек2.

«Чистка» способствовала также борьбе с возникающими в армии различного рода группировками, именовавшимися как «контрреволюционными» и объединяющими в себе бойцов и младших командиров, недовольных либо политикой власти, либо условиями службы. По данным ПУ РККА, за 1-е полугодие 1932 г. было ликвидировано 24 подобных группировки с 104 участниками, однако, по данным ОГПУ, за этот же период времени число выявленных группировок было значительно выше – 64 с 303 участниками3. Всего за 1932 год в армейских частях было «вскрыто» 50 группировок, а за январь – август 1933 г. (по неполным данным) до 60 группировок с 270 участниками, среди которых были средний начсостав, члены и кандидаты партии, комсомольцы1. Приведенные цифры показывают, что карательные меры вносили свою лепту в залог спокойствия армии.

Настроения красноармейцев

Другим важнейшим фактором, влияющим на стабилизацию настроений в армии, являлось активное вовлечение армии в процесс социалистического строительства в деревне через систему курсов для подготовки колхозных кадров и организацию красноармейских колхозов. Возвращающиеся из Красной армии демобилизованные красноармейцы, получившие армейскую политическую закалку, в основной массе своей становились опорой власти в деревне. Более того, приобретенные ими организационные и хозяйственные навыки на армейских курсах делали их центральными фигурами в новых колхозах и совхозах, агитирующими допризывную молодежь за «новый» курс только одним своим положением. В подтверждение тому можно привести цифры колхозной прослойки в Красной армии. Среди крестьянской части рядового состава красноармейцы-колхозники составляли на 1 января 1932 г. – 63,4 %, а в конце 1933 г. – 75,3 %. Общеармейские показатели колхозников были значительно меньше, соответственно – 38,0 % и 39,9 %2.

По данным ПУ РККА, на февраль 1932 г. основная масса красноармейцев, в том числе и новое пополнение, «активно поддерживало все хозяйственно-политические мероприятия партии и Советской власти»3. Однако, при этом политорганы отмечали, что среди красноармейцев-колхозников, недовольных хлебозаготовками, присутствуют антиколхозные настроения. Суть их, характеризующихся в политдонесениях как «явно кулацкие», сводилась к следующему – «жалуются на непосильность хлебозаготовительных планов», «считают, что нужно сначала обеспечить хлебом себя, а потом, в последнюю очередь, выполнить обязательства перед государством», «выражают недовольства на отсутствие возможности продавать излишки своих продуктов на вольном рынке по коммерческим ценам». Среди примеров подобных высказываний приводилось: «Колхозы не оправдывают себя. У единоличников дело поставлено лучше. Единоличники своевременно убрали хлеб, а у колхозников много хлеба осталось в поле»1.

Весна 1932 г. принесла обострение настроений среди красноармейцев. В этот период усилился приток писем и телеграмм в армию, более того, в казарму стали приходить посылки с образцами «недоброкачественного хлеба». Недовольства стали высказывать даже представители начальствующего состава. Все больше отдельные недовольства перерастали в критику политики партии вообще: «социализма на голодном желудке не построишь», «пятилетний план невыполним и проваливается», «колхозы себя не оправдывают»2. Недовольства продолжали фиксироваться и в дальнейшем. Так, в августе 1932 г., в период уборочной кампании, ПУ УВО сообщало в ПУ РККА об отрицательных настроениях среди красноармейцев-колхозников, которые высказывают сомнение «в успешном проведении уборочной кампании из-за нехватки рабочей силы, рабочего скота, причем делаются ссылки на то, что мало засеяли и т.п.», называя причины – «на селе голодают, нет хлеба, некоторые колхозники умирают с голоду»3.

Намного серьезнее дело обстояло с красноармейцами-единоличниками, которые, по данным ПУ РККА, составляли на февраль 1932 г. около 40 % всего личного состава армии «по отношению к крестьянской части»4. Политработники отмечали, твердую позицию единоличников не идти в колхоз, «мотивируя это организационно-хозяйственными неполадками в них». Среди примеров высказываний приводились такие: «В колхозах нет обуви и вообще ничего не дают. В колхозах обезличка, каждый надеется на "дядю". Урожай лежит на полях, гниет.»; «Колхоз – это насильно согнанные люди. В колхозах все пропадет... Кулаков выжили и все передали в колхозы, а колхозы оставляют хлеб в поле»1. При этом указывалось, что среди единоличников «высказывается мнение», что крестьянин вынужден идти в колхозы, «чтобы избавиться от тяжести налогов и разного рода заготовок». Один из приведенных примеров: «Надо скорее бежать в колхоз, а то ничего в хозяйстве не останется. Хотя это будет не доброволльное вступление, но ничего не поделаещь». «В центре внимания» красноармейцев-единоличников, по мнению политработников, находились вопросы хлебозаготовок и налогового обложения. Основной мотив разговоров вокруг этих вопросов сводился к позиции – «нормы не выполнять»2. Красноармеецы-единоличники получали наибольшее число писем из деревни с жалобами на действия местных органов власти и критикой общей политики. Политработники подобные письма рассматривали как «каналы проникновения кулацких настроений» в армию. С усилением продовольственных затруднений в стране подобные письма стали получать и красноармейцы-колхозники, что в свою очередь отражалось на их настроении.

Условия и методы работы политорганов позволяли им не только следить за содержанием переписки армии с деревней, но и контролировать характер отрицательных проявлений как рядового, так и командного состава. Благодаря этому в материалам ПУ РККА имеется систематизированная информация о динамике и характере отрицательных проявлений (высказываний) в армии за 1932 – 1933 гг. Приведем основные показатели3.


Общее число отрицательных высказываний:

1932 г. – 313 762, 1933 г. – 346 711.

Динамика отрицательных высказываний:

IV квартал 1932 г. – 100 % (69689)

I квартал 1933 г. – 128 % (89774)

II квартал 1933 г. – 145 % (101389)

III квартал 1933 г. – 148 % (103301)

IV квартал 1933 г. – 75 % (52247)

Должностностной состав и число высказываний:

Рядовой состав – 72,0 % (1932 г. – 223467) и 68,3 % (1933 г. – 230020)

Младший комсостав – 13,8 % (1932 г. – 42813) и 14,5% (1933 г. – 48706)

Средний комсостав – 14,2 % (1932 г. – 44557) и 17,2% (1933 г. – 57777)

Социальный состав и число высказываний:

Рабочие – 1932 г. (62364) и 1933 г. (89153)

Колхозники – 1932 г. (83802) и 1933 г. (119994)

Служащие – 1932 г. (38152) и 1933 г. (41940)

Кулаки и единоличники – 1932 г. (125919) и 1933 г. (85416)

Характер высказываний:

Недовольство службой – 1932 г. (119859) и 1933 г. (136942)

Угрозы начсоставу – 1932 г. (6191) и 1933 г. (5574)

Повстанческие – 1932 г. (5054) и 1933 г. (4148)

Против продовольственных и

промтоварных затруднений – 1932 г. (51016) и 1933 г. (79194)

Антиналоговые и против хлебозаготовок – 1932 г. (28339) и 1933 г. (31564)

Антиколхозные – 1932 г. (42294) и 1933 г. (30369)

Прочие – 1932 г. (61009) и 1933 г. (58920)

Анализ характера высказываний позволяет говорить о том, что на настроения красноармейцев и младшего комсостава, прежде всего, влияли продовольственные и промтоварные затруднения, которые влекли за собой усиление «антиколхозных» высказываний и недовольство налогами и хлебозаготовками. Несомненно, что политические настроения влияли на отношение к службе, давая в целом большое число «отрицательных» высказываний. Обращает на себя внимание присутствие среди отрицательных проявлений угроз в адрес начсостава и «повстанческих» высказываний. Отметим, что в 1933 году прослеживается уменьшение этих показателей, хотя ситуация в стране значительно ухудшилась в связи с массовым голодом. Объяснения этому следует искать не только в «чистке» красноармейских рядов, но и усилении политико-воспитательной работы с армейскими массами.

Работа с письмами и жалобами красноармейцев

Письма всегда являлись связующей нитью между красноармейцем и домом. Информация о переписке дошла до нас в большинстве своем в виде перлюстраций, включенных в политсводки и донесения. При цитировании писем из деревни указывались как автор, так и адресат письма, что позволяет определить не только степень родства состоящих в переписке, но и место проживания семьи красноармейца. В большинстве случаев авторами писем в армию были прямые родственники по мужской ветви (отец, брат), традиционно выполняющие столь важную для села социальную функцию, как поддержание семейных связей. Однако чрезвычайность событий в деревне заставила писать в армию и других лиц (родственников и соседей). В лице армии деревня видела, прежде всего, своего заступника, ведь в ней служили сыновья и внуки.

События 1928–1930 гг. показали, что действия властей по внедрению насильственных методов управления в традиционный сельский уклад вызывали однозначную реакцию деревни – она «бросалась» за советом и помощью к своим сыновьям в армию. При этом она не только жаловалась, но и просила защиты против действий местных властей и содействия в борьбе против притеснений. Армия, в свою очередь, являясь в большинстве своем крестьянской, активно и болезненно реагировала на деревенские жалобы и просьбы ростом «нездоровых» разговоров и проявлением недовольств.

Весной 1932 г. политорганы армии начали сообщать об ухудшении настроения красноармейцев в связи с приходящими письмами из дома. В своих письмах родные жаловались на отсутствие помощи и заботы со стороны местных властей (продовольственная помощь не оказывается, льготы не соблюдаются, денежное пособие не выплачивается). Причем, по мере ухудшения ситуации деревня посылала в армию не только письма, но и телеграммы, что ранее не отмечалось в политсводках и донесениях. Так, например, за декабрь 1931 г. в 152 стр. полк (Украинский военный округ) поступило 300 писем и телеграмм1. Ситуация вновь становилась похожей на 1928 год, когда ежедневно в части приходило сотни писем с жалобами и даже угрозами, с просьбами заступиться. Учитывая опыт прошлого, политорганы проявили должное внимание к работе с письмами.



Работа с письмами-жалобами красноармейцев в 1932 г.в Украинском военном округе (УВО)

Серьезная ситуация с жалобами красноармейцев о голодании их семей сложилась весной 1932 г. на Украине. В архиве имеется докладная записка командующего войсками УВО И.Э. Якира на имя К.Е. Ворошилова «О мероприятиях ЦК КП(б)Украины и РВС УВО по оказанию продовольственной помощи нуждающимся семьям красноармейцев» от 1 июля 1932 г. Из документа следует, что уже в апреле 1932 г. «в частях округа была проведена массовая проверка характера красноармейских жалоб», установившая, «что абсолютное большинство из поступающих жалоб падает на получение продовольственной помощи, на несвоевременное получение установленных правительством льгот и преимуществ, на несоблюдение революционной законности местными органами власти некоторых районов и пр.»1. Следующим шагом окружного командования явилась докладная записка в ЦК КП(б)Украины и выступление (5 мая) самого командующего на заседании Оргбюро ЦК КП(б)Украины. В результате, Оргбюро ЦК КП(б)Украины обязало местные органы власти «более внимательно относится к поступающим красноармейским жалобам, систематически проверять ход и их движение»2.

Опубликованный циркуляр Одесского областного бюро КП(б) Украины от 22 мая 1932 г. (№ 355-7) позволяет увидеть насколько серьезной была ситуация с питанием семей красноармейцев. Циркуляр, направленный в адрес всех секретарей городских и районных партийных комитетов, начинался со слов: «В обкоме имеются сведения о чрезвычайно тяжелом положении семей красноармейцев в целом ряде районов. Обследование в Знаменском и Вылико-Высковском и Ново-Миргородском районах выявило ряд безобразных случаев. Особенно безобразно положение в Ново-Миргородском, а также Знаменском районах. Семьям красноармейцев никакой помощи не оказывается. Льготы не соблюдаются. Денежное пособие не выплачивается. За многими колхозами имеется затянувшаяся задолжность. Призванные в лагеря на сборы новобранцы-колхозники механически лишаются довольствия и какой бы то ни было помощи из колхоза, без всякого учета состояния, численности, наличия трудоспособных в семье и т.д. Жалобы красноармейцев и обращения частей остаются без внимания.»3 По мнению обкома, «безобразие» заключалось не только в конкретных действиях, но и позиции местных органов власти: «Директивы ЦК и правительства об особом внимании к семьям красноармейцев не выполняются. В ряде сел даже нет учета семей красноармейцев, действительного положения их не знают. Есть целый ряд случаев голодания и даже отдельные случаи голодной смерти в этих семьях.»; «Безобразно плохо там, где товарищи не учли особого положения семей красноармейцев и никакой заботы о них не проявили.»1 В циркуляре указывалось, что такое же отношение к семьям красноармейцев выявлено в Херсонском и Снегуровском районах. В отношении последних отмечалось: «Обком считает особенно непростительным, если такие районы, как Херсонский и Снегуровский допускают семьи красноармейцев до такого тяжелого положения.»2 Обком указывал на центр тяжести в данном вопросе: «Такое состояние резко отрицательно отражается на настроении красноармейцев в казарме. Райпаркомы должны придать особое значение этому сугубо политическому вопросу.»3

Обком обязал все низовые подчиненные ему партийные органы осуществить следующие мероприятия в отношении семей красноармейцев. В отношении продовольственной помощи: в первую очередь удовлетворить семьи красноармейцев продовольствием – «из тех фондов продовольственной помощи, которые область отпустила наиболее нуждающимся районам» (пункт 1); оказывать помощь наиболее нуждающимся семьям красноармейцев – «из своих внутренних ресурсов, из продовольственных фондов колхозов, через общественное питание, детские ясли» (пункт 2); «не лишать продовольственной помощи семьи тех колхозников, которые ушли на терсборы» (пункт 5). В отношении денежных выплат: организовать «по всем селам выплату денежных пособий всем семьям красноармейцев согласно существующих законов» (пункт 3); потребовать от колхозов и других организаций «покрыть красноармейским семьям всю задолженность им и выплатить за неоплаченные трудодни» (пункт 4). Кроме того, обком обязал партийные органы «иметь специальное личное наблюдение за ходом помощи семьям красноармейцев и выделить ответственных лиц за провидение в жизнь этих указаний» (пункт 6)1.

В циркуляре отдельно был выделен пункт об установлении связи с частями для оказания «помощи политаппаратам частей в их работе по реагированию на отрицательные настроения красноармейцев, связанных с домашними делами». С этой целью районные партийные комитеты Зиновьевщины, Херсонщины, Николаевщины и Первомайщины не позже 28 мая должны были командировать своих ответственных представителей (членов бюро) на лагерные сборы 15-й и 95-й стрелковых дивизий для «проведения бесед с красноармейцами своих районов»2. О значимости отданных указаний говорят сроки их выполнения – уже к 1 июня 1932 г. обком требовал донести о результатах.

Командование УВО тоже не оставляло без внимания ситуацию с семьями красноармейцев. Как следует из ранее приведенного доклада И.Э. Якира, он в середине июня 1932 г. вновь обратился с ходатайством в Политбюро ЦК КП(б)Украины «об отпуске 80 000 пудов зерновых культур для оказания помощи остро нуждающимся семьям красноармейцев, проживающих на территории Украины»3. Просимая им помощь была выделена. Отчитываясь перед наркомом Ворошиловым о своих дальнейших действиях, командующий округом указывал как было распределено зерно по областям: Харьковская обл. – 13100 пудов, Днепропетровская обл. – 5600 пудов, Киевская обл. – 23800 пудов, Винницкая обл. – 11750 пудов, Одесская обл. – 11000 пудов, Автономная Молдавская ССР – 5000 пудов. Всего, по данным Якира, помощь должны были получить 117 районов Украины. Наблюдение за своевременным продвижением и выдачей отпущенного зерна «по прямому назначению» было возложено на начальников политорганов частей1.

В докладной записке Якир указывал, что количество нуждающихся семей красноармейцев значительно превышает те цифры, которые были установлены выборочной проверкой, хотя и они были немалыми – 2624 красноармейских семьи по кадровым частям и 4875 семей по территориальным частям2. Если учесть, что крестьянская семья состояла как минимум из 4 – 5 человек, то общее число получивших помощь до следующего урожая составило как минимум 35 тысяч чел., о чем Якир также сообщал наркому. В заключении Якир рапортовал: «Приняты все меры к своевременному и правильному распределению той помощи. Несомненно что получение этой помощи и своевременная информация об этом красноармейцев, непосредственно их семьям будет иметь большое значение по укреплению политических настроений красноармейцев. Надо сказать, что за последнее время (три – четыре месяца) отрицательные настроения красноармейцев, призванных с территории Украины, вращаются, главным образом, вокруг хлебных затруднений и тяжелого материального положения их семеей.»3.

Вокруг голода в СССР и, в частности на Украине, идут большие споры и дискуссии. К сожалению, авторы не всегда используют проверенные аргументы, а отдают предпочтение эмоциям. Так, например, в книге популярного сегодня историка В.В. Бешанова «Кадры решают все», изданной большим тиражом, дана следующая характеристика И.Э. Якира: «С ноября 1925 г. Якир командовал войсками Украинского военного округа. На этом посту обеспечивал организацию голодомора в Украине, в частности, пресекал "организованное контрреволюционерами и польскими агентами" массовое бегство крестьян в города и в другие районы страны. Партия сказала: "Пусть подыхают на родине", посему обреченные на голодную смерть районы оцеплялись войсками»1. Приведенный нами документ характеризует не только ситуацию в армии, но и действия представителей власти, в том числе, командующего войсками УВО И.Э. Якира, показывая его с иной стороны.



Работа с письмами-жалобами красноармейцев в 1933 г.в Средне-Азиатском военном округе (САВО)

В начале 1933 г. ПУ РККА издало директиву (№ 006), которая определяла центр тяжести в работе политорганов – работа с письмами красноармейцев должна была занять одно из центральных мест в системе партийно-политической работы. Отметим что ее номер соответствовал второй степени секретности (совершенно секретно), что говорило о масштабе зафиксированного явления и значимости организуемой в связи с этим работы. Из военных округов в ПУ РККА стали поступать донесения о выполнении директивы. На примере одной из них проследим ход и результаты данной кампании2.

Низовые партийные и комсомольские звенья доносили в политуправление САВО (ПУ САВО): «За письмами следит каждая партийная и комсомольская ячейка...», «парторганизации в практике своей работы добились такого положения, что поступающие письма отрицательного и положительного характера становятся сейчас же известными...», «активную роль в изучении писем заняла прокуратура, проводя консультации, беседы, обследования...» и т.д.3

Особенно активная работа была развернута вокруг «отрицательных» писем; что приводило к определенным успехам. Это, в свою очередь, позволяло политуправлению округа сообщать в ПУ РККА: «Положительным в работе следует подчеркнуть то, что партийные организации научились (подчеркнуто нами – Н.Т.) отрицателным письмам противопоставлять не только достижения вообще, а положительные факты из тех же районов, сел и колхозов, из которых идут оотрицательные письма»1. Наряду с этим в частях учились и конкретным действиям. В практику все более входило командирование представителей частей в районы для выяснения истинной ситуации и разрешения на местах красноармейских жалоб по письмам от родных.

Среди приведенных в донесении ПУ САВО примеров заслуживают внимания действия руководства Объединенной средне-азиатской военной школы (ОСАВШ) в связи с притоком «отрицательных» писем из Казахстана. В них сообщалось «о голодовках, об исчезновении родственников и т.д.». Более того, курсанты и красноармейцы школы были очевидцами голодной смерти казахов, бежавших с территории Казахстана в Ташкентский и другие районы округа. Бегство из районов проживания характеризовалось в донесении – «массовой откочевкой». Руководство школы, не имея достаточного представления о действительном положении дел в этом регионе, командировала в Казахстан своего преподавателя с целью разрешения жалоб на местах. Кроме того, школа обязала его установить связь с местными парторганами и получить в краевом комитете материалы, характеризующие состояние Казахстана. Результаты поездки преподавателя позволили разрешить несколько вопросов. В частности, было «детально изучено материальное положение 20 семей курсантов в районе Кзыл-Орды», а также получены в крайкоме соответствующие материалы. Важным итогом данной поездки стали директивные указания со стороны крайкома Казахстана в адрес всем партийным организациям об оказании помощи семьям курсантов и красноармейцев2.

ПУ САВО в своем донесении отмечало, что в работе с письмами активную позицию заняли Центральное бюро красноармейских писем и органы Военной прокуратуры. Бюро красноармейских писем действовало в системе ПУ РККА с 1923 года, через его отделения в армейских частях красноармеец мог написать письмо или сделать запрос в органы власти по волнующим его вопросам. В условиях массовых продовольственных затруднений Бюро стало проявлять настойчивость в получении ответов с мест на свои запросы. С этой целью Бюро практиковало дублирование своих запросов – копии запросов посылались не только прямым адресатам, но и в райкомы, прокурорам и др. органы власти. Не отставали от Бюро и органы Военной прокуратуры. В политдонесении указывалось, что части стали практиковать привлечение к судебной ответственности представителей местных органов «за бюрократизм и волокиту». При этом отмечалось, что подобная практика «прежде не наблюдалась». Среди представителей власти, привлеченных к судебной ответственности, были председатели колхозов, зав. городским собесом г. Ашхабада1 и др. Показателен один из ответов председателя колхоза, которого собирались привлечь к ответственности, свидетельствующий об истинных масштабах массового голода. На запрос военкома 9 стрелковой дивизии о причинах неполучения помощи (продуктами питания) семьей красноармейца со стороны колхоза была получена от последнего справка. В ней указывалось: «Дана настоящая справка гражданке в том, что она и ее семья в виду отсутствия в колхозе продуктов питания получает на прокормление траву, что и удостоверяется»2.

Несмотря на активную работу, развернувшуюся вокруг писем красноармейцев, ПУ САВО все же констатировало, что «продвижение и разрешение красноармейских жалоб проходит крайне медленно». При этом указывалось, что повинны в том были не только местные органы, которые «действительно медлят с ответами», но и сами части: «...в частях еще не добились непрерывного учета писем, регулярного подведения итогов и анализа влияния писем на настроения1». Среди примеров нерадивости частей были такие – по 3 стрелковой дивизии из 413 жалоб и заявлений, поступивших с 1 января 1933 г. только на 265 были получены ответы2.

Армия не только получала письма из деревни, она их писала в деревню. К сожалению, обзорные документы с перлюстрацией писем в деревню в архивах встречается крайне редко. Эта информация разбросана по политдонесениям и обзорам армейских политорганов различных уровней, что затрудняет соответствующий поиск. Известно, что с началом «нового» курса в деревне политработники стали активно использовать посылку красноармейцами индивидуальных и коллективных (земляческих) писем в свои села. Таким образом, письма из армии становились средством агитации и пропаганды. О значении этого направления политической работы в армии говорит найденный нами в архиве документ. 24 февраля 1930 г. зам. наркомвоенмора И.С. Уншлихт обратился к начальнику ПУ РККА Я.Б. Гамарнику с секретным письмом: «Из писем красноармейцев в деревню видно, что практика коллективных писем в деревню о коллективизации зачастую дает эффект прямо противоположный нами предполагаемому. Вслед за такими письмами следует опровержения со стороны красноармейцев, заявления, что их заставляют писать так, а не иначе. Нет ли здесь неумелого подхода к столь сложному и ответственному вопросу, нет ли здесь моментов администратирования? Достаточно ли инструктированы наши политработники?»3

В 1932 – 1933 гг. практика посылки агитационных писем с учетом уроков прошлого продолжала использоваться, особенно в периоды посевных и уборочных работ, а также с целью пропаганды и разъяснения принятых партийных решений. Например, в период весеннего сева 1933 г. в Средне-Азиатском военном округе посылаемые, главным образом в республики Средней Азии, агттационные письма имели цель «доведение директив о весеннем севе и сталинской путевки борьбы за урожай до колхоза». Так, в 8 стр. дивизии было послано свыше 2000 индивидуальных и 132 коллективных писем, в 1 стр. дивизии – 1000 писем по разъяснению январского 1933 г. пленума ЦК ВКП(б), из школы (ОСАВШ) – около 300 писем1. Армейские части предлагали колхозам взять взаимные обязательства «на основе соцсоревнования», со своей стороны, увязывая их с выполнением задач по боевой и политической подготовке2. Важно отметить, что на эти письма в части приходили ответы. Таким образом, вывод, имеющийся в политдонесении ПУ САВО о том, что «письма превратились в мощное оружие укрепления политико-морального состояния частей и большевитского воздействия казармы на колхозы, совхозы, предприятия, соворганы...»3 не был голословным.

Работа с переменным составом территориальных частей

Что такое переменный состав

С середины 1920-х гг. устройство Вооруженных Сил СССР было основано на сочетании постоянной кадровой армии с территориальными частями, организованными по принципу милиционной армии. Переход Красной армии на новую систему комплектования был положен декретом ЦИК и СНК СССР от 8 августа 1923 г. Первоначально на милиционные начала были переведены только 10 кадровых дивизий. К 1928 г. число территориальных дивизий составляло уже 41 против 26 кадровых.

Общий срок службы призывника в территориальной части был 60 месяцев (5 лет). Из них 45 – 50 месяцев призывник находился дома и только 10 – 15 месяцев (в зависимости от рода войск) в территориальной части на сборах (от 2 до 3 месяцев в год). Отсюда и название красноармейцев, служивших в территориальных частях – переменный состав. Таким образом, переменники большую часть времени проводили дома. В связи с этим их настроения не только отражали ситуацию на местах, но могли оказывать влияние на село. Напомним, что численность переменного состава территориальных частей в 1932 – 1933 г. составляла около 688 тысяч человек, что почти в 1,5 раза превышало численность рядового состава кадровых частей1.

Настроения переменного состава необходимо было учитывать и потому, что большая часть военных округов в большинстве своем состояла из территориальных частей. Из 10 военных округов, существовавших на территории СССР к 1930 г., только два были полностью кадровыми (САВО и ОКДВА) и два – полностью территориальными (ПриВО и СибВО). Остальные шесть округов (БВО, ККА, ЛВО, МВО, СКВО, УВО), имели в своем составе как кадровые, так и территориальные дивизии. Например, в 1930 г. в составе МВО имелась только одна кадровая дивизия против 9-ти территориальных, в УВО – 4 кадровых и 12 территориальных2. Соотношение их не было постоянным, оно менялось в зависимости от организационных мероприятий, проводившихся по военному ведомству. Так, например, в приводимой нами докладной записке И.Э.Якир пишет о проверке, проводившейся по 10 кадровым и 11 территориальным дивизиям.

Известно, что в состав УВО в 1933 году входили следующие стрелковые дивизии: кадровые – 2-я Кавказская им. тов. Степина (с дислокацией управления и частей дивизии в г. Овруч), 3-я Крымская им. ЦИК Крымской АССР (г. Симферополь, Севастополь, Феодосия, Евпатория), 24-я Самаро-Ульяновская Железная (г. Винница, Хмельник), 44-я Киевская (г. Житомир, Новоград-Волынск), 46-я (г. Коростень, Малин, м. Лугины), 51-я Перекопская им. Московского Совета РК и КД (г. Одесса, Тирасполь), 96-я Винницкая им. тов. Фабрициуса (г. Жмеринка, Бар, м. Волковницы); территориальные – 2-я Туркестанская (г. Белая Церковь, Васильков, Переяславль), 7-я Черниговская им. М.В.Фрунзе (г. Чернигов, Нежин, Ромны, Конотоп), 15-я Сивашская (г. Николаев, Зиновьевск, Херсон), 23-я (г. Харьков, Чугуев, Ахтырка), 25-я Чапаевская (г. Полтава, Кременчуг), 30-я Иркутская им. ВЦИК (г. Днепропетровск, Павлоград, Запорожье), 41-я (г. Кривой Рог, Александрия, Никополь), 58-я (г. Черкассы, Золотоноша, Смела, Первомайск), 75-я (г. Лубны, Пирятин, Прилуки, Миргород), 80-я Донбасса (г. Артемовск, Мариуполь, Славянск, Луганск); смешанные – 95-я Первомайская (г. Бирзула, Ананьев, Балта), 99-я (г. Умань, Могилев-Подольский, Вапнярка), 100-я (г. Бердичев, Фастов, Шепетовка)1.

Настроения переменного состава

Еще ранее в политсводках 1928–1930 гг. отмечалась более активная позиция переменников на усиление хлебозаготовок, проведение коллективизации и раскулачивания в деревне. Более того, они не только выступали с критикой мероприятий власти, но и принимали активное участие в крестьянских «волынках». Последнее представляло серьезную угрозу, если учесть, что переменники на время сборов получали доступ к оружию. Таким образом, их настроения являлись залогом спокойствия не только армии, но и деревни. Уже в марте 1932 г. в связи с начавшимся массовым голодом политорганы военных округов доносили об участии переменного состава в крестьянских «волынках». На примере опубликованных специальных донесений и сводок ПУ УВО в ПУ РККА, имеющих гриф «совершенно секретно», проследим эту ситуацию.

В донесении от 25/27 марта 1932 г. (№ 100) ПУ УВО доносило об участии жен переменников в «бабьих волынках». В частности, жены переменников, проживающих в селах Янчикрак и Скельки, 18 марта направились к правлению колхоза и сельсовета с требованием дать хлеб. Получив информацию, что «кроме картошки колхоз ничего не имеет», они направились в с. Васильевку, где проводились 10-ти дневные сборы переменного состава (район комплектования 30-й стр. дивизии). Хотя начсоставу удалось не допустить «приближающуюся толпу женщин» до сборов и уговорить их разойтись по домам, в донесении было отмечено «ухудшение» в настроениях переменного состава1.

В том же донесении сообщалось, что 11 марта ряд сел Немировского района готовились устроить подобную «волынку», которая, однако была предупреждена в связи с арестом организаторов. Там же указывалось, что в Немировском районе (район комплектования 96 стр. дивизии) предпринималось уже 8 попыток «уничтожения семенных фондов», при этом отмечались «массовые случаи отказа от принятий посевных карточек» с целью «не принимать плана сбора семенных фондов», а также приводились примеры соответствующей агитации: «Уберите карточки, заберите землю, сеять не пойдем»2.

Недовольство крестьян выражалось зачастую в массовых походах к элеваторам и винокуренным заводам, где имелись запасы зерна и кукурузы. ПУ УВО сообщало о подобных выступлениях в районе комплектования 288 стр. полка 96 стр. дивизии – 18 марта толпа крестьян (3000 чел.), разгромив передвижные кооперативные ларьки и спиртоводочную лавку с криками «Бей, бери кукурузу, мы голодны, кукуруза гниет и пропадает, у нас хлеб забрали, мы заберем кукурузу», направилась к заводу «с намерением разобрать кукурузу»3. В районе комплектования 41-й Криворожской дивизии 29 февраля 1932 г. – в с. Казанка Долинского района толпа в 500 чел. (в большинстве своем женщины) отправилась на элеватор; 1 марта – группа лиц, среди них переменник, «устроивши дебош около кооперации», стала призывать «идти на элеватор забирать хлеб», а затем разгромила склад кукурузы, «растащив 300 – 400 пудов»; 2 марта – уже около 1500 чел. отправились на элеватор, но прибывший конный резерв милиции «рассеял толпу», арестовав около 30 человек. По данным политотдела дивизии, было установлено, что в данной «волынке» принимало участие 5 переменников, причем один из них был арестован, кроме того, два переменника, проживающие в селе, были осуждены на два года каждый, и один – «бежал из села неизвестно куда»1.

Несмотря на заявления политорганов, что «настроения основной массы переменников в общем здоровые», подкрепленные соответствующими высказываниями, все же им приходилось констатировать о наличии «отрицательных» настроений среди переменников: «...значительная часть их резко заявляла, что "у нас нет хлеба, мы голодаем и нам не помогают"»2. Среди приведенных примеров были и такие: «Сейчас на селi всi голодуют. Коли вiйна буде, село буде проти нас.»; «Скоро и нащи жены пойдут просить хлеба. Вот у моей жены забрали хлеб, что же она будет делать? Пойдет просить.»; «На селе все забирают и начинают хаты забирать. Если бы были кулаки, то и хлеб бы был, а без кулаков и хлеба нет.»3

В июне 1932 г. в связи с массовым призывом новобранцев 1909 г. рождения на сборы переменного состава ПУ УВО доносило: «За несколько дней сборов, по далеко не полным данным, имеющимся в пуокре, подано 3000 жалоб, причем большинство из них на отсутствие хлеба и продовольственные затруднения, отсутствие помощи со стороны колхозов предприятий и т.д.»4. В этой же сводке указывалось, что общее число явившихся на сборы, по данным девяти территориальных дивизий УВО составило 37 737 человек. По мнению ПУ УВО, «наплыв заявлений, жалоб и недовольств» был вызван «особенностями», которые «переживает в настоящее время УССР в связи с продовольственными затруднениями, недочетами в организационно-хозяйственном состоянии колхозов, имевшими место искривлениями и перегибами в хлебомясозаготовках и крупными недочетами в работе низовых органов власти по оказанию помощи семьям красноармейцев кадра и переменного состава»1. Одновременно ПУ УВО сообщало, что «в отличие от прошлого года» имеется «усиление отдельных отрицательных настроений среди новобранцев». Отметим, что слово «отдельные» политорганы применяли всегда как камуфляж, прикрывающий остроту зафиксированного явления. Действительность говорила о том, что «усиление» имело серьезный характер. В той же сводке ПУ УВО указывало, что «усложнилось политическое руководство массами», особенно в тех территориальных частях, «районы комплектования которых находятся в тяжелом продовольственном положении»2. За «отрицательными» настроениями стояли «неверие в успехи индустрилизации страны, коллективизации села, несогласие с текущими мероприятиями партии, вплоть до открытых недовольств политикой партии на селе»3. Недоверие к политики партии вцелом влекли за собой «неверие в "реальность" осуществления» конкретных мероприятий, в частности, майских решений ЦК ВКП(б) и СНК о хлебозаготовках в колхозной торговле и нового закона о сельскохозяйственном налоге. Среди приведенных примеров высказываний новобранцев были такие: «Говорят, что растем, а люди умирают с голоду (Криворожская див., колхозник)»; «Растем, растем и ничего нет (колхозник, середняк)»; «Строим, строим пятилетку, а на самом деле положение не улучшается (там же)»; «Хлеб забрали, а колхозники сейчас помирают с голоду. Земли не засеяли. Нужно было раньше думать о крестьянине. Колхозники голодают, а мы кормим буржуазию (имеет ввиду экспорт – 99 дивизия)»; «Хорошо, что мы строим вторую пятилетку и в особенности тяжелую индустрию, но беда в том, что крестьянство плохо живет, и на него никто не обращает внимания (100 дивизия)»; «Трудностей во 2-й пятилетке будет еще больше и они нас загонят в трубу (там же)»1.

Несомненно, что активизация работы с переменным составом становилась важной общеполитической задачей. С осени 1932 года внимание политорганов все более сосредотачивается вокруг агитационной и пропагандистской работы с красноармейцами, в том числе, с переменным составом территориальных частей. Только за конец 1932 года и 1933 год ПУ РККА отдало целый ряд соответствующих распорядительных документов, в том числе: 10 сентября 1932 г. – приказ об улучшении работы ленинских уголков (№ 17); 28 октября 1932 г. – директива об устранении недостатков в руководстве и проведении политзанятий с красноармейцами, 15/16 января 1933 г. – директива об улучшении работы низовых агитаторов, 15 февраля 1933 г. – директива о задачах армейских политорганов в связи с проведением зимних учебных сборов переменного и приписного состава (№ 12), 4 марта 1933 г. – директива о мерах по обеспечению успешного проведения посевной кампании в сельскохозяйственных предприятиях войсковых частей и военной кооперации (№ 40), 30 мая 1933 г. – директива об улучшении политической агитации в лагерях и на сборах новобранцев территориальных частей (№ 80), 20 июля 1933 г. – директива о проведении единого политдня, посвященного уборке, охране урожая и своевременной хлебосдаче (№ 117), 20 сентября 1933 г. – директива об улучшении подготовки низовых агитаторов из переменного состава территориальных частей для работы между сборами (№ 165), 19 декабря 1933 г. – директива о повышении уровня политзанятий с младшим комсоставом и красноармейцами (№ 209), 23 декабря 1933 г. – директива о повышении квалификации и улучшении организации работы инструкторов пропаганды в войсках (№ 210)1. Отметим, что тональность и значение всей работы с переменным составом были заданы в январе 1933 г. приказом РВС СССР (№ 015), требующим решительного улучшения военно-политической работы с красноармейцами-переменниками в междусборовый период. Приказ нацеливал на воспитание «каждого красноармейцами-переменника» с целью получить в его лице «политически стойкого бойца, отлично владеющего своим оружием, непримиримого в борьбе с классовым врагом и его агентурой, передовика-ударника в колхозе, совхозе и на предприятии»2.



Привлечение переменного состава к работе в колхозах в 1933 г.

5 марта 1933 г. было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) об использовании переменников при проведении весеннего сева. Следствием этого решения явилось развертывание широкой «партийно-массовой» работы среди переменников, а также выявление среди них активистов с целью выдвижения последних на руководящую работу в колхозах. К работе с переменным составом одновременно с политработники был привлечен и тщательно проинструктированный начальствующий состав. В обязанности последнего входило не только проведение военных занятий с переменниками и «укрепление» кружков боевой подготовки. Наряду с этим перед начсоставом были поставлены также задачи «изучения классово-политического лица» красноармейцев-переменников, а также «популяризации» решений январского пленума ЦК ВКП(б) и ЦКК и речей И.В. Сталина на пленуме и съезде колхозников-ударников. О значении роли, отводимой начсоставу в проведении данной кампании говорят следующие цифры. В марте – апреле 1933 года в районах комплектования работало свыше 8 тыс. старшего и среднего начсостава и 4 тыс. младшего начсостава3. По военным округам эти показатели были различными. Так, например, в СКВО было привлечено около 2 тыс. старшего и среднего начсостава и 3,5 тыс. младшего начсостава, однако в других округах эти цифры были значительно меньше, например, в МВО – более 600 человек, в ЛВО – 148 человек1.

В обзоре ПУ РККА, направленном в ЦК ВКП(б) 26 апреля 1933 г. говорилось: «Подавляющее большинство начсостава с выполнением возложенных задач справилось. В районах комплектования была проделана огромная работа, которую нельзя передать в цифровом выражении. Проведены политзанятия, собрания, беседы, организованы бригады по подготовке красноармейцев-переменников к севу, помогали организовать ремонт инвентаря и т.д.». При этом отмечалось, что политические настроения начсостава «вполне здоровые», он показал себя «политически устойчивым, способным на деле бороться за осуществление генеральной линии партии» и даже более того – работа «обогатила» его как «знанием своего района комплектования, своих бойцов», так и «знанием конкретных процессов, которые происходят в деревне, форм проявления классовй борьбы». Однако в обзоре наряду с «закаляющими» примерами: «Работа ... открыла нам всю механику классовй борьбы. Я прямо закалился на этой работе – это испытание на практике», были и другие – «прямо кулацкого характера»: «Переменники голодные, им есть нечего... Колхозы дело хорошее, но много их насадили... Если бы меня совсем оставили в колхозе, я бы бежал»2.

В обзоре приводились цифровые показатели по «выявленнным» из красноармейцев-переменников активистам и «выдвижению» их на руководящую работу в колхозах. Приведем лишь некоторые из них. В СКВО (в районе комплектования 9 стр. дивизии) общее число «выдвинутого» переменного состава составило 1245 чел., среди них были председатели колхозов (15 чел.), члены правления колхозов (31), бригадиры разных производств (145), старшие конюхи (358), амбарщики (76), трактористы (151), садильщики (235), полеводы (26), а также завхозы, счетоводы, кладовщики, звеньевые, учетники и пр. В МВО (в районе комплектования 18 стр. дивизии) было выдвинуто около 3 тыс. переменников. В БВО (в районе комплектования 33 стр. дивизии) актив переменного состава вырос с 180 до 526 человек1.

Проведенная весной 1932 года кампания способствовала не только выдвижению активистов из числа красноармейцев-переменников. Одновременно происходила «чистка» колхозов, «вычищение» из них кулацких элементов. Отметим, что среди задач, поставленных перед привлеченным начсоставом, была и такая – «конкретная помощь красноармейцам-переменникам в борьбе с остатками кулачества, в очищении колхозов, в подготовке и проведении весеннего сева, в охране социалистической собственности». В цитируемом нами обзоре ПУ РККА приводились некоторые цифры по ряду частей МВО (в районе комплектования 17 стр. дивизии) – около 100 человек по 58 колхозам (49 стр. полк), 72 кулака (50 стр. полк), 85 кулаков (17 арт. полк). В обзоре указывалось, что «начсостав встречал полную поддержку переменников и в некоторых случаях только благодаря этому удавалось вычистить кулаков из колхозов»2.

Активная работа с переменным составом проводилась также и в период уборочной, что позволило ПУ РККА в конце 1933 года рапортовать перед ЦК ВКП(б): «Весенний сев и, особенно, уборочная кампания текущего года показали небывало возросшую передовую роль переменника-красноармейца в колхозном строительстве. Здесь со всей очевидностью сказывается влияние громадной политической работы, проведенной парторганизациями и начсоставом терчастей с переменным составом в междусборовый период. 1933 год явился переломным годом в междусборовой работе1



«Чистка» переменного состава

Однако не только массовая политико-воспитаттельная работа способствовала «перелому» в настроениях переменного состава. В период проведения весенней кампании «чистка» колхозов сопровождалась также «разоблачением кулаков» среди самих красноармейцев-переменников. В обзоре ПУ РККА приводились цифры (по некоторым округам) выявленных и подлежащих изятию из территориальных частей. Так, например, в ПриВО (район комплектования Балашевской стр. дивизии) было выявлено 12 – 13% переменников, в УВО (95 стр. полк) – 340 человек, в МВО (Костромская стр. дивизия) – 296 человек2. К сожалению, до сих пор вопрос о «чистке» и «изъятии» из переменного состава «социально-чуждого» элемента остается не поднятым в исследованиях. Известно только, что из переменного состава территориальных частей было «изъято»: в 1932 г. – 2097 чел., в 1933 г. – 12 129 чел., что значительно превышает соответствующие показатели по кадровым частям. Приведенные цифры говорят об актуальности самостоятельного исследования переменного состава территориальных частей как социальной группы, отражающей на себе влияние как деревни, так и армии.



Привлечение армейских частей к полевым работам

Помощь селу – проведение агропоходов, участие частей в посевных кампаниях и уборке урожая, всегда расценивалась как неотъемлемая часть общей политической работы в армии. После проведения массовой чистки деревни и выселения десятков тысяч крестьянских семей из мест постоянного проживания ситуация на селе значительно ухудшилась. Голод 1932–1933 гг. еще более усугубил ситуацию. Созданные наспех молодые колхозы и совхозы не справлялись с плановыми показателями по заготовкам. В этой связи помощь армейских частей была не только желательна как шефская, но крайне необходима как государственная задача. По данным ПУ РККА, к уборке урожая осенью 1933 года было привлечено до 140 тысяч кадрового и переменного состава РККА. Красноармейские бригады работали во всех важнейших сельско-хозяйственных районах страны – Украина, Северный Кавказ, ЦЧО, Средняя и Нижняя Волга и др. Их работа отличалась высокой производительностью и значительным перевыполнением норм по всем видам уборочных (на 120, 150 и даже 200 %)1.

Особенное внимание к уборке урожая было в УВО и СКВО. Так, например, в УВО уже в августе в большей части подшефных колхозов был выполнен на 100 % годовой план хлебосдачи2. Выступая на расширенном заседании РВС СССР в ноябре 1933 г. командующий войсками УВО И.Э. Якир характеризовал сложившуюся ситуацию в округе: «Должен сказать, что Украинский военный округ начал учебный год в очень тяжелых условиях чисто хозяйственного порядка. Наш Украинский военный округ имеет 1000 подшефных колхозов. Наши бойцы и коммунисты работали на селе, оказали большую помощь нашим колхозам. И мы вправе сказать, что эту работу наши бойцы выполнили отлично. Весь тот опыт, который мы имели в этом году, говорит нам о том, что в политических настроениях бойцов и начсостава нашего Украинского военного округа мы имеем огромный перелом»3. На этом же заседании помошник командующего войсками СКВО В.М. Примаков отмечал: «Размеры нашего участия видны из того, что если в прошлом году войска округа на совхозных полях отработали 1 300 000 трудодней, то в этом году они отработали 2 520 000 трудодней, причем только на одни войсковые части, т.е. на долю 5-ти дивизий пехоты и 2-х дивизий кавалерии пришлось 1 520 000 трудодней в текущем году»1.

Однако, признавая политическое значение этого направления работы, командующие военными округами неоднократно обращали внимание военного руководства на тот факт, что отвлечение частей на полевые работы зачастую отрицательно сказывается на боевой подготовке войск.

Так, например, В.М. Примаков, выступая на расширенном заседании РВС СССР в ноябре 1933 г., указывал на негативные стороны этой работы: «Боевая подготовка СКВО в минувшем году и в этом году в середине работ была сломана, и программа была нарушена призывом всех частей округа для работ на совхозных полях. На работе новобранцев это отразилось так, что новобранцы вместо 3 месяцев работы по боевой подготовке работали только 1,5 месяца, а остальные 1,5 месяца целиком провели на «Гиганте», на Белоглинском совхозе и на других гигантских совхозах края. Так как у нас имеется полная уверенность в том, что состояние совхозов потребует в будущем году такого же нашего участия в их работе, потому что от нас потребуют спасать урожай, и снова потребуют участия большой массы пехоты в уборке урожая, – нужно это дело заранее учесть и заранее нам сказать: постройте ваш план с учетом того, что с 15 июля по 15 августа вы будете работать на совхозных полях»2.

Не только командующие военными округами высказывали недовольство по поводу чрезмерной нагрузки, выполняемой армейскими частями в угоду политическим кампаниям. Нами найден документ – записка К.Е. Ворошилова, адресованная И.В. Сталину и В.М. Молотову, написанная на клочке бумаги, подвернувшейся во время заседания Политбюро. В ней нарком заступается за армию и просит «дорогих секретарей ВКП(б)» дать «указание о приостановлении подготовки из красноармейцев работников всевозможных специальностей для сева». При этом он напоминает им: «Известно ли Вам, а должно быть известно, что Красная Армия за последние 5 лет дала стране не одну сотню тыс. активных строителей соц. работы в деревне». На обороте записки имеется ернический ответ одного из вождей: «Ура, Ура, Ура Красной Армии мое»1.



Подготовка кадров для села и создание красноармейских колхозов

Подготовка кадров для села

В 1932 – 1933 гг. Красная армия продолжала оставаться кузницей технических, руководящих и колхозных кадров для деревни, хотя и не в таких размерах, как это было в 1930 году2. В конце 1932 г. – начале 1933 г. особое внимание было обращено на подготовку кадров для колхозов Северного Кавказа, куда было направлено 4000 человек. В конце 1933 г. армия «выделила» из своих рядов «еще более мощный отряд технических, руководящих и колхозных кадров» для колхозов Северного Кавказа – 16000 человек3.

В деревню направлялись не только демобилизованные красноармейцы. Для работы в политотделах МТС и совхозах – «опорных пунктах партии в деревне» – посылались также отряды из числа армейских политработников (зам. начальников политотделов дивизий, военные комиссары полков и др.), имеющих опыт руководящей партийно-политической работы не менее 10 лет. Причем, большинство из посланных на эту работу, представляли рабочую прослойку (59 %)4. Несомненно, что подготовленный как в политическом, так и в техническом отношении воинский контингент становился хорошей опорой власти в обновленной деревне.

Организация Особого Колхозного корпуса в 1932 г. в Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии (ОКДВА)

В феврале 1932 г., после своей поездки на Дальний Восток, К.Е. Ворошилов обратился с обстоятельным письмом в Политбюро ЦК ВКП(б), в котором проанализировал ситуацию с колхозами Дальнего Востока. Учитывая значение Дальнего Востока, нарком указывал, что формирование военных колхозов на территории ОКДВА является важнейшим оборонным мероприятием. В этой связи он предлагал организовать в пограничной полосе на территории Дальнего Востока Особый Колхозный корпус. Создание корпуса позволило бы содействовать организации на территории Дальнего Востока системы колхозов, а в итоге – экономическому росту и заселению региона.

Формирование Особого Колхозного корпуса на территории ОКДВА было оформлено постановлением ЦК ВКП(б) от 16 марта 1932 г. Численность корпуса была определена в 60 тыс. человек. В составе корпуса полагалось формирование трех стрелковых и одной кавалерийской дивизии. Формирование корпуса должно было проходить в два этапа: 1-й – 1932 г. и 2-й – весна 1933 г. Срок окончания формирования корпуса был определен к 1 июня 1933 г.1 В течение 1932 – 1933 гг. были сформированы две Колхозных дивизии (1-я и 2-я). В ноябре 1933 г. командование корпуса отчитывалось о перевыполнении планов по севу, сенокосу, хлебозаготовкам. Немалые успехи были и в сельхозстстроительстве (свинарники, коровники, конюшни).

Красноармейские колхозы в других регионах СССР

Создание красноармейских колхозов шло не только на Дальнем Востоке. Основное внимание в этой работе было сосредоточено на пограничных регионах – Ленинградская и Западная области, Карельская АССР. В них в соответствии с постановлением СНК РСФСР от 17 мая 1931 г.1 было организовано 35 красноармейских колхозов и вселено 1500 красноармейских семей, что являлось эквиваленту 4500 душ.

Общий план переселения на 1932 г. был установлен в 10 253 красноармейских семей. Планом, утвержденным Наркомземом СССР по согласованию с ПУ РККА, было определено организовать 58 красноармейских колхозов с вселением в них 3475 красноармейских семей. Кроме того, было предусмотрено доприселить в красноармейские колхозы, организованные в 1931 г., 6778 красноармейских семей.

Фактические показатели соответствовали следующим цифрам. В течение 1932 г. было организовано 46 новых красноармейских колхозов и переселено 7407 семей красноармейцев (22 221 душа). Запланированная организация 5 красноармейских колхозов в Казахстане и 5 красноармейских колхозов в ЗСФСР (с вселением в 1932 г. 250 красноармейских семей) не была выполнена. Организация новых красноармейских колхозов в 1933 г. Наркомземом СССР и ПУ РККА не предусматривалась. В 1933 г. в пограничных регионах СССР (кроме Дальнего Востока) имелось 113 красноармейских колхозов2.



Красноармейские колхозы на Кубани

В конце декабря 1932 г. Красная армия была привлечена к «особому заданию» – заселению пустующих кубанских станиц, откуда местное население было депортировано в связи с невыполнением плана сдачи хлебозаготовок. Всего на «черную доску» было занесено 15 казачьих станиц. Так, например, в трех станицах – Полтавской, Медведовской и Урюпинской проживали в общей сложности 47,5 тыс. человек, а выслано было 45,6 тыс.3 Первой в этом списке стала станица Полтавская (постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 14 декабря 1932 г.)1. Население станицы Полтавской, по данным ПУ МВО, до выселения было 16 636 человек и 2 954 хозяйства, после выселения – около 600 хозяйств (2 переселенческие коммуны и красные партизаны)2.

Для руководства НКВМ СССР данное правительственное задание, нередко в документах именовавшееся как «особое задание», было неожиданным. Основная масса демобилизованных в 1932 г. красноармейцев к моменту начала вербовки (директива РВС СССР от 20 декабря 1932 г.)3 уже была отпущена по домам. Так, к середине декабря из 313 тыс. человек, подлежащих увольнению из армейских рядов, остались только 63 тыс.человек. Причем, по ряду округов эти цифры были крайне незначительными. Так, по ЛВО было проведено почти стопроцентное увольнение, по ПриВО осталось около 150 человек, по БВО – около 1000 человек, по МВО – чуть более 4000. Наибольшее число красноармейцев оставалось в пограничных войсках – 20 000 человек4. Такая поспешность в проведении акции свидетельствует о том, что военное командование не было заранее проинформировано о намечаемых центром действиях. Согласно директиве РВС СССР от 20 декабря 1932 г. срок окончания отбора, вербовки и отправки красноармейцев в станицу был определен – к 10 января 1933 г. Но, уже 4 января 1933 г. красноармейские собрания обратились к крайисполкому с предложением переименовать станицу Полтавскую в село Красноармейское5, что и было принято. Переселение красноармейцев и их семей в станицу было в основном завершено к 25 февраля 1933 г. В первых числах февраля 1933 г. началось заселение красноармейцами другой станицы – Медведовской.

На первых порах в организации колхозов активно помогали армейские структуры. Вместе с красноармейцами в станицу приезжали политработники и комсостав, которые помогали организовать работу на начальном этапе. Учитывая уровень правительственного задания, станицу Полтавскую неоднократно посетили сотрудники ПУ РККА. Некоторые части, отправляя добровольцев в кубанские станицы, снабжали их не только дополнительными продуктами, но и столь необходимыми в разоренных станицах предметами культпросветимущества – кинопередвижки, радиочемоданы, гармошки, пластинки, балалайки, мандолины, шашки, домино и, конечно же, литература, вплоть до чистой бумаги для написания писем. Несмотря на внимание, проявленное со стороны армейских политторганов к «особому заданию» бытовое и особенно продовольственное положение семей красноармейцев было крайне тяжелым.

Весной 1933 г. из военных округов стали поступать в ПУ РККА донесения о том, что комиссары частей получают значительное количество писем от бывших красноармейцев, посланных в колхозы Северного Кавказа, в частности из станиц Полтавская и Уманская, с жалобами на голод, недостаток питания. Обращаясь к своим бывшим сослуживцам, они писали о желании выйти из колхозов, вернуться в родные края и даже «обратно в свои части». Однако, политуправления военных округов, сообщая об этих письмах в ПУ РККА, писали, что «воинские части никакой реальной помощи в продовольствии до урожая оказать не могут»1.

В октябре 1933 г. в колхозы Северного Кавказа, в том числе и на Кубань, вновь направились эшелоны с красноармейцами, младшими командирами и их семьями. О масштабе этой кампании можно судить на примере цифр по УВО. Отметим, что в период проведения первой кампании зимой 1932/1933 гг., УВО не привлекался. В новой кампании, осенью 1933 г., плановые показатели для УВО по вербовке в колхозы Северного Кавказа составили 2207 человек, из которых 1300 – рядовые переселенцы, 698 – специалисты, 209 – руководящие работники. По сообщению ПУ УВО, план вербовки был выполнен и даже перевыполнен на 61 человека. Однако, перевыполнение произошло за счет «специалистов» (185 чел.) и «руководителей» (17 чел.), в разряде «рядовых» недовербованными оказались – 141 человек. Начальник ПУ УВО Г.Д. Хаханьян, обращаясь к своему партийному руководству – заместителю начальника ПУ РККА А.С. Булину, просил разрешить заменить недовербованных 141 человек специалистами. Приводимые в докладе сведения, помогают определить место проживания завербованных красноармейцев до службы в армии. Из общего числа завербованных (1159 чел.) имели семьи на территории других военных округов: в МВО – 515 чел., в ПриВО – 337 чел., в БВО – 18 чел., в ЛВО – 5 чел. Из этого следует, что 284 человека были уроженцами Украины. Первый эшелон из Киева был отправлен 12 октября 1933 г., второй – 20 октября. ПУ УВО доносило, что «меры обеспечения организованной отправки приняты»2.



Общий вывод

В период массового голода в СССР армейские политорганы учли опыт 1928 – 1930 гг., держа под контролем настроения в армии. Они использовали весь имеющийся с периода Гражданской войны опыт борьбы за красноармейские массы, когда в центре внимания был «каждый» боец. Совместная работа политорганов и начальствующего состава Красной армии в районах комплектования территориальных частей изменила отношение переменников к деятельности колхозов. Активизация политического сознания переменников и выдвижение их на административные должности в колхозах сделала их опорой власти в деревне. Воздействие армии на село продолжало осуществляться как через прежние формы и виды (курсы подготовки кадров, агропоходы, красноармейские колхозы), так и общественно-массовые работы (посевные кампании, уборка урожая), которые в условиях массового голода имели важнейшее государственное значение.

Таким образом, Красная армия, говоря словами наркома К.Е. Ворошилова, выполняя «не входящие в круг ее прямых обязанностей»1 задачи внесла свой вклад в победу «нового» курса в деревне. Она, дав стране сотни тысяч активных строителей социалистической работы в деревне, как указывал нарком в обращении к вождям, в значительной степени способствовала изменению политического лица деревни. Этот вклад в большинстве своем имел позитивное значение. Красная армия не только дала профессиональные навыки молодому поколению, но и помогла многим крестьянам пережить голод, а своим массовым участием в посевных и уборочных кампаниях защитила безопасность страны.

Тархова Н.

Дискуссия о голоде 1932 – 1933 гг. в СССР на страницах украинской газеты «День» (№ 96. 3 июня 2008)


1   ...   18   19   20   21   22   23   24   25   26

  • Красная Армия в условиях голода в СССР. 1932 – 1933 гг.
  • Общая характеристика Красной армии
  • Политико-моральное состояние армии
  • Работа с письмами и жалобами красноармейцев
  • Работа с переменным составом территориальных частей
  • Привлечение армейских частей к полевым работам
  • Подготовка кадров для села и создание красноармейских колхозов
  • Дискуссия о голоде 1932 – 1933 гг. в СССР на страницах украинской газеты «День» ( № 96. 3 июня 2008)