Хлебозаготовки 1930 – 1932 гг. в Центрально – Черноземной области

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Хлебозаготовки 1930 – 1932 гг. в Центрально – Черноземной области



страница20/26
Дата19.08.2017
Размер6.91 Mb.


1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   26
Хлебозаготовки 1930 – 1932 гг. в Центрально – Черноземной области
Власти стремились увеличить объемы получаемых в свои руки сельскохозяйственных продуктов при заниженных закупочных ценах, что позволяло увеличить аграрный экспорт и удешевить централизованное снабжение населения в стране. Однако крестьянское хозяйство характеризовалось низкой товарностью, а крестьяне не желали продавать государственным органам произведенную ими продукцию по низким ценам. Учитывая опыт хлебозаготовительной кампании 1929 г., руководство страны начало поиск, апробацию и законодательное оформление способов оборота сельскохозяйственной продукции, обеспечивающих ее сдачу государству по установленным ценам, а также вынуждающих крестьян за счет сокращения внутрихозяйственного потребления и страховых запасов увеличить товарный выход произведенной продукции. Кроме того, власти стремились наладить систему внеэкономического отчуждения зерна. С 1929 г. торговля собственной продукцией стала относиться к источникам «нетрудового» дохода и служила основанием для причисления хозяйства к категории кулацкого и обложения его сельскохозяйственным налогом в индивидуальном порядке.

В поиске путей поступления зерна в свои руки государство все чаще обращалось к методам внеэкономического стимулирования хлебозаготовок. Оно пыталось убедить крестьян в необходимости сдачи зерна, что расценивалось как признак лояльности к властям, а несдача объявлялась «контрреволюционным» поведением. При этом местные органы очень часто использовали в качестве мер «убеждения» угрозы оружием, избиения, обыски и аресты.

Одновременно с апробацией внеэкономических средств осуществлялся переход от коммерческого к налогово-податному механизму организации хлебозаготовок. Его базовым принципом являлось разверстывание заготовительного задания. В первую очередь принцип разверстки был введен в практику планирования. План хлебосдачи в масштабах всей страны стал формироваться сверху вниз, а не наоборот, а его размеры определяться не на основе статистически обоснованной оценки возможностей зернового производства, а исходя из государственной надобности. Разверстанные по регионам и получившие характер заданий, планы заготовок могли в течение года меняться в сторону увеличения. В основе этого лежало твердое убеждение власти в том, что хлеб в деревне в необходимом количестве есть.

В начале 1928 г. в практике заготовительной деятельности появились порайонные планы хлебосдачи, а затем местные власти перешли к распределению порайонных заданий между сельсоветами и деревнями; бывали случаи, когда задания распределялись по дворам. Но в 1928 г. подворная разверстка была отнесена к разряду «перегибов». Однако уже весной 1929 г. подобные «перегибы» перешли в ранг официальной государственной политики. А летом 1929 г. такой новый метод хлебозаготовок, получивший наименование «урало-сибирского»1, был законодательно оформлен и признан основным методом их проведения2.

В соответствии с принципами организации хлебосдачи по урало-сибирскому методу решение о взятии селом обязательств по выполнению разверстанного на него заготовительного задания принималось на общем собрании жителей, имевших избирательные права, простым большинством голосов («бедняцко-середняцкое большинство»), после чего избранная там же комиссия содействия хлебозаготовкам определяла объемы зерна, обязательные для сдачи зажиточными хозяйствами. При этом разверстываемые на них задания, получившие название «твердых», должны были равняться всем выявленным в этих хозяйствах «товарным излишкам» и в совокупности составлять большую часть поселенного плана. Оставшаяся часть плана распределялась между остальными крестьянами «в порядке самообязательства». Проведенная таким образом подворная раскладка утверждалась сначала «бедняцко-середняцким большинством» сельского схода, а затем сельсоветом, приобретая тем самым официальный статус задания, имевшего «общегосударственное значение». Неисполнение «общегосударственных заданий» преследовалось по ст. 61 УК РСФСР: от штрафа до тюремного заключения и выселения1.

С конца 20-х гг. власти поставили задачу перехода к массовой контрактации всех видов сельскохозяйственной продукции, включая и зерновые2. В 1929 г. порядок контрактации претерпел существенные изменения. В соответствии с постановлениями высших органов власти3 в качестве ее контрагентов могли выступать только кооперативы, колхозы и земельные общества. «Для облегчения борьбы с кулачеством» контрактационные договоры с земельными обществами должны были утверждаться на общем собрании их членов «бедняцко- середняцким большинством». Затем обязательства по производству и сдаче продукции распределялись между всеми дворами, «учитывая мощность их хозяйств». Проведенная раскладка утверждалась сельсоветом, что давало право преследовать не выполняющие ее хозяйства по статье 61 УК РСФСР. Вводилась коллективная ответственность за невыполнение договорных обязательств. Денежную неустойку за это должно было платить земельное общество в целом.

Заготовительная политика государства в первую очередь была направлена на экономическое удушение зажиточных хозяйств. Однако заготовки были разорительными не только для кулаков, но и для других крестьян. Неэквивалентность обмена подрывала у крестьян стимулы к расширению хозяйства.

В 1930 г. параллельно с массовой коллективизацией планировалось осуществить полномасштабный переход к контрактации сельскохозяйственного производства. Но из-за развала большинства созданных зимой и в начале весны этого года колхозов, с которыми были заключены договоры, выполнить поставленную задачу не удалось. Заметная часть вышедших из колхозов хозяйств оказалась неохваченной контрактацией. Поэтому в 1930/31 г. в единоличном секторе наряду с ней продолжал действовать урало-сибирский метод заготовок.

В 1931 г. сталинский режим начал новый штурм единоличной деревни, итогом которого стало нарастание темпов коллективизации. Массовый характер приобрела контрактация, которая стала базовой натуральной податью. Заготовки продукции растениеводства в рамках контрактации стали осуществляться по следующей схеме. Все начиналось с разверстки на регионы, районы, колхозы и сельсоветы посевных планов, которые обсуждались и утверждались на общих собраниях колхозников или на собраниях единоличников, хозяйства которых относились к категории бедняцких или середняцких. В единоличном секторе посевные обязательства, взятые на себя группой посевщиков, распределялись между всеми дворами. Проведенная раскладка утверждалась сельсоветом.

После принятия посевных заданий и исходя из их размеров уполномоченные райколхоз- или райкоопсоюзов приступали к заключению договоров о контрактации, которые также обсуждались и принимались на собраниях колхозников и единоличников. Договоры с личными хозяйствами членов колхозов заключались в индивидуальном порядке, но так же, как и в случае с единоличниками, утверждались сельсоветами. В соответствии с заключенным договором контрактанты должны были вырастить указанную в нем культуру с соблюдением обязательных агротехнических приемов и сдать ее «товарные излишки» государству. В договорах также оговаривались примерные нормы, место, предельные сдачи продукции, а также ее качество и заготовительная цена1.

В соответствии с действовавшими нормативными актами окончательные объемы продукции, подлежавшей поставке государству по контрактации, должны были устанавливаться перед началом уборочных работ после определения урожайности. В действительности же размер сдачи зависел не от урожая, а от заготовительного задания, которое устанавливалось Центром и разверстывалось на регионы, районы, сельсоветы и колхозы. Кроме того, областные и районные власти могли увеличить доведенное до них задание, чтобы застраховать себя от его возможного недовыполнения. Разверстанное на сельсовет или колхоз задание вновь должно было обсуждаться и приниматься на соответствующих собраниях и утверждаться сельсоветом.

Как видим, сложившаяся в 1930 – 1931 гг. контрактационная система заготовок сельскохозяйственных продуктов включала в себя основные элементы урало – сибирского метода. Более того, ее центральным звеном являлись не контрактационные договоры, а разверстываемые накануне начала уборки урожая на сельсоветы и колхозы заготовительные планы. Данная система требовала от местных властей неоднократных и значительных управленческих усилий. Еще до начала заготовок им необходимо было провести три хозяйственно – политических кампании, в ходе которых целые армии посылавшихся в деревню уполномоченных должны были добиться от колхозников и единоличников сначала принятия посевных планов, затем договоров контрактации, и, наконец, годовых заготовительных заданий. Однако самое трудное оставалось впереди. Крестьян еще нужно было заставить выполнить планы заготовок.

Практика проведения хлебозаготовок имела большое сходство с традиционным ритуалом сбора податей. Однако хлебозаготовки начала 30-х годов имели свои особенности. Это было дело новое, не позволявшее опираться на прежний опыт. Под давлением первого пятилетнего плана центр был склонен к иррациональным суждениям. Власти были убеждены, что следует максимально повысить планы хлебозаготовок и экспорт зерна для нужд промышленности. За время первой пятилетки они приобрели привычку принимать фантастические экономические планы. Но если планы промышленного производства оказывались завышены, то рабочие все равно получали зарплату. Если же завышались и выжимались планы хлебозаготовок, крестьяне рисковали остаться без еды на зиму и без семян для весеннего сева. Следующая черта хлебозаготовок – враждебное отношение крестьян к коллективизации. Ежегодные посевные кампании превратились в постоянные схватки между государством и крестьянством. Подобные завышенные планы хлебозаготовок поставили крестьян в трудное положение и повсеместно рассматривались как несправедливые и грабительские.

1930 г. оказался чрезвычайно благоприятным для сельского хозяйства в погодном отношении. Такой мягкой весны давно не переживали основные зерновые районы СССР. Именно погодный фактор стал решающим в получении в 1930 г. повышенного урожая в основных зернопроизводящих районах страны1.

Как следствие грабительских хлебозаготовок осени – зимы 1929 г. стали продовольственные трудности, обусловленные также раскулачиванием, как правило, изымавшего продовольственные запасы у всех крестьян, «сбором семенного фонда» у колхозников. Весной 1930 г. во многих районах ЦЧО наблюдались т. н. продовольственные затруднения, возникшие в результате государственного насилия. В Острогожском округе до 60% населения нуждалось в хлебе, аналогичная картина складывалась в Тамбовском, Россошанском, Борисоглебском и других округах. В хлеб подмешивали свеклу и картофель1. В мае повсеместно отмечалось питание суррогатами, заболевания – от желудочных до опухания от голода, случаи голодных смертей, а также вполне естественное поведение крестьянского населения в создавшейся ситуации: отказ от работы на колхозных полях без организации питания, выходы из колхозов с «самовольным разбором скота» (употребление в пищу), были коллективные требования со стороны бедноты и маломощных середняков о продовольственной помощи, сопровождавшиеся угрозой: «Если не дадите хлеба, разберем семенной фонд». На почве продзатруднений в области в период с 25 апреля до 10 мая 1930 г. произошло 12 массовых выступлений с количеством участников 1448 человек2. В хуторе Берестовском Россошанского округа толпа в 300 человек, преимущественно женщин, разбила склад с семенными материалами, разобрала 300 пудов, были выкрики: «Давай хлеб, долой коммуну!»; в с. Холодное Старо-Оскольского округа толпа в 300 человек подошла к сельсовету и потребовала немедленной раздачи семенного запаса. Получив отказ, толпа сломала замок и разобрала 700 пудов ржи. В с. Андреевке Козловского округа толпа в 200 человек явилась в сельсовет и потребовала выдачи гарантийной ржи для питания3. Перечень аналогичных примеров можно продолжать. Главные причины «продзатруднений» – хлебозаготовки и раскулачивание – ни в одном документе не отмечались.

С середины лета 1930 г. основным в работе властей в деревне становятся «государственные хлебозаготовки. Напряжение вокруг последних все более нарастало. Вот некоторые крестьянские высказывания: «Пойдем на восстание, но хлеба власти не дадим» (Козловский округ), «Если же власть будет вести такую хлебозаготовку, как прошлый год, то нам … придется сделать выступление против хлебозаготовок» (Там же), «Теперь мы будем умны, в хлебозаготовку ни фунта не дадим» (Старо-Оскольский округ) и т.д.1

Крестьянское недовольство хлебозаготовками было расценено чекистами как активизация кулацких и антисоветских элементов, что проявилось в усиленной агитации за оттяжку обмолота, несдачу хлеба государству и имущественный террор (поджоги хлебов, дворов, риг и т.д.). В этой связи органы ОГПУ в ЦЧО провели массовую операцию, в результате которой в июле – августе 1930 г. ликвидировали 2 «контрреволюционные организации» и 307 «контрреволюционных группировок»; по ним было изъято 3387 человек; кроме того, в этот же период было изъято 455 человек бандитского и социально-опасного элемента2.

На 25 августа хлебозаготовительный план в ЦЧО был выполнен на 42%3. Слабый темп заготовок объяснялся т.н. демобилизационными настроениями работников местного партийно-советского аппарата. В целом ряде районов не был составлен хлебофуражный баланс, не созданы комиссии содействия хлебозаготовкам, особенно в южных районах области заготовительный план не был доведен до села, колхоза, двора.

Настроения деревни после пережитого ей в первой половине 1930 г. не могли не сказаться на поведении местных органов власти и деревенских партийных организаций. Некоторые работники райисполкомов говорили: «Зачем давать правильность урожая, все равно облисполком будет добавлять» (Должанский район). Ряд советских работников отказывался от работы по хлебозаготовкам, заявляя: «Хлебозаготовки могут идти только под нажимом, а нажимать на крестьян нельзя – с них взять нечего». Отдельные же работники прямо говорили: «Голосовать за план не будем – он не выполним»4. За «шестую пятидневку августа отмечено 52 случая непринятия планов хлебозаготовок крестьянами и 9 случаев – пленумами сельсоветов, … фиксируются случаи отказа партийцев работать на хлебозаготовках; «Грабить крестьян не желаю». Таких случаев в шестую пятидневку зарегистрировано 4»1. В справках и записках ОГПУ появляются специальные разделы о «хвостистских и оппортунистических настроениях» сельских коммунистов и работников низовых советов.

«Фронт» крестьянского сопротивления государственным заготовкам расширялся. Новым явился массовый отказ от контрактации, выполнения ранее заключенных договоров и возвращение взятых авансов не только со стороны единоличников, но и колхозов. И для тех, и для других причина отказа от контрактации была одна: «власть не выполняет своих договорных обязательств»; «Мы охотно контрактовали свой посев, но власть нас обманывает, прошлый год нам обещали за подсолнух выдать масло, но обещание свое не сдержали» (Борисоглебский округ)2. Низовой советский аппарат (сельсоветы и райисполкомы) почти повсеместно принимали крайне слабое участие в проведении кампании по контрактации, а некоторые работники выступили против нее. В ЦЧО зафиксированы случаи, когда пленумы сельсоветов выносили постановления против контрактации. В с. Красное Мучкапского района пленум сельсовета совместно с членами ККОВ, местным активом и бедняцкой группой вынес постановление: «От контрактации отказаться». В с. Поддубровка Добринского района пленум сельсовета постановил: «Ранее заключенный договор на контрактацию считать неверным»3. Между тем, для государства очень выгодны были именно контрактационные договоры. Так, в письме Тамбовского окружкома ВКП(б) от 3 июля 1930 г. «О подготовительных мероприятиях к хлебозаготовительной кампании 1930-31 года» подчеркивалось, что «райкомы ВКП(б) должны немедленно оказать всемерное содействие проводимой работе по сплошной проверке договоров контрактационных посевов, обеспечить дисциплину выполнения этих договоров и до 15-го июля всемерно усилить работу по контрактации для максимального охвата колхозных и индивидуальных полей»1.

Все сводки и справки о хлебозаготовках, начиная с июля 1930 г., включали информацию о том, что заготовляемый в увеличенных объемах хлеб некуда и некому было принимать: недостаток государственных складских помещений, не говоря уже об элеваторах, неподготовленность «хлебозаготовительного аппарата» и т.д.2 Крестьянские амбары были неподходящим местом для хранения принудительно отнятого у крестьян зерна. Поэтому немало зерна портилось и погибало под открытым небом.

Благодаря значительному напряжению сил работников областного масштаба (все члены бюро обкома выезжали на места) и использованию ими нажимных методов в хлебозаготовках произошел сдвиг – августовский план был выполнен на 76,6%; только за шестую пятидневку заготовили 80178 тонн – 29,4% месячного задания3. Положение дел с заготовками, по мнению руководителей области, начало стабилизироваться. Однако их надежды не оправдались.

В телеграмме Сталину, находившемуся в Сочи, от 13 сентября Молотов сообщал, что политбюро решило провести совещание с участием руководителей регионов, на котором планируется принять постановление об увеличении заготовительного плана на 100 млн пудов, предполагалось также дать такой темп заготовок, чтобы в конце ноября их в основном закончить. В ответной телеграмме утром следующего дня Сталин приветствовал увеличение плана хлебозаготовок4. Совещание в ЦК ВКП(б) состоялось 14 сентября. Секретарь обкома ВКП(б) ЦЧО Варейкис, сам ярый сторонник репрессивных методов заготовок, пытался объяснить сложившуюся в области ситуацию: « … план 110 млн уже был увеличен. Нам первоначально дали 100 млн, а после обсуждения здесь нам прибавили еще 10 млн … по урожаю у нас обстоит дело хуже, чем где бы то ни было …, надо учитывать, что у нас целый ряд северных районов: Елецкий, Козловский, Орловский – вследствие засухи даст нам очень малое количество. Поэтому я считаю, что нас надо освободить от добавочного количества. Мы в прошлом году заготовили 110 млн при урожае, который был выше текущего года на 3%. В прошлом году мы заготовили 20% из валового сбора. В этом году у нас произошло снижение. В прошлом году урожай ( речь идет об урожайности – С.Е.) был 8,82, в этом году – 8,02. Товарность изменилась в сторону уменьшения, несмотря на то, что площадь выросла. … План мы выполним полностью, 110 млн, а прибавку нам провести будет тяжело»1.

Варейкис получил разъяснения председателя Комитета по заготовкам сельскохозяйственных продуктов при СТО М.А. Чернова: «В отношении ЦЧО … у нас появился явный просчет в плане хлебозаготовок, так же, как и в прошлом году, когда был дан план и прибавляли два раза. Там количество заготовок хлеба в этом году по старому плану от валового сбора грубо будет составлять 21,2%, а в прошлом году был 22%, то есть товарность оказалась ниже прошлого года. В чем проморгали? В том, что до июня месяца ЦЧО находилась в плохом состоянии. С 20 июня пошли дожди …, в результате чего вместо ожидаемого понижения по ЦЧО валовой сбор повысился. В прошлом году – 70,4%, в этом году – 70,9%»2.

Доводы Варейкиса не убедили руководство страны. На следующий день 15 сентября политбюро ЦК ВКП(б) утвердило увеличение ранее установленного плана хлебозаготовок для ЦЧО на 10 млн пудов (размер «добавки» был на 3-м месте в стране после Украины и Северного Кавказа). Кроме того, ЦК потребовал от всех партийных организаций и хлебозаготовительных органов закончить хлебозаготовки к 1 декабря1.

Таким образом, план заготовок в 1930/31г. оказался на 20,1% выше плана 1929/30 г., и по данным на 1 октября выполненным лишь на 41,5%2.

Через несколько дней Центр одобрил ужесточение способов проведения заготовок. Дело в том, что еще в начале заготовительной кампании 20 июля ВЦИК и СНК РСФСР приняли секретное постановление «О методах заготовок сельскохозяйственных продуктов на 1930/31г.» (Возможно, что принятие этого постановления было последней попыткой группы С.И. Сырцова сократить масштабы репрессий и ограбления деревни3), которое предусматривало необходимость установления поселенных планов, утверждаемых на бедняцко-середняцких собраниях, по хлебу, картофелю, молоку, льну, пеньке, скоту. Постановление устанавливало порядок заготовок в обобществленном и единоличном секторах (основное средство – контрактация), кулацких хозяйствах; контингент заготовителей и методы заготовок. Однако в самый разгар заготовок это решение было отменено. Постановлением ВЦИК и СНК РСФСР от 20 сентября было признано, что «в 1930/31 г. по важнейшим видам с/х продукции сохраняются в основном методы заготовок 1929/30 г.». Восстанавливалась система заданий кулацким хозяйствам, состав которых определялся властью по весьма широким признакам. Главное же состояло в применении норм, согласно которым «невыполнение заданий кулацкими хозяйствами влечет за собой обязательное привлечение к ответственности …»4. Это означало конфискацию и распродажу имущества, арест и высылку.

Принятие новых решений работники низовых органов власти ЦЧО встретили, по словам чекистов, «хвостистскими, демобилизационными и кулацкими настроениями». В некоторых селах инициаторами срыва хлебозаготовок стали партийные ячейки и коммунисты. Немало было случаев отказа коммунистов выезжать на места на хлебозаготовки. Некоторые партийцы противились сдаче хлеба. Так, член ВКП(б) Дронов (Ржаксинский район) на пленуме сельсовета заявил: «Хлеб я не повезу, в прошлый год я сам сидел голодный». В Алешковском районе члены сельсовета «излишки не сдавали, а глядя на них отказалось от хлебозаготовок и остальное население». В Сеславинском районе уполномоченная исполкома член партии Брыкова на партийном собрании предложила: «Нужно проанализировать вопрос по хлебозаготовкам и приемлем ли план. Сверху набухают, а ты потом разбирайся …»1.

Вновь в деревне начался разгул чрезвычайщины: план выполнялся любой ценой. Всего за двадцать дней процент его выполнения в области поднялся почти на четверть и к 20 октября достиг 65,82. Повсеместно отмечалось недовольство тяжестью хлебозаготовок, встречались случаи отказа середняков вывозить хлеб по раскладке, принятой селами. Власти с ожесточением давили на крестьян. В своем докладе чекисты ЦЧО, наряду «со слабым нажимом на кулака», отмечали случаи перегибов, которые с октября стали принимать широкий размах; в основном это были: индивидуальное обложение середняков, штрафы за невывоз зерна середняками и бедняками, обыски и аресты середняков и бедняков за невыполнение заданий3.

Действительно, налоговый гнет на зажиточное крестьянство заметно увеличился. В кампанию 1929/30 г. в ЦЧО было обложено в индивидуальном порядке 56249 хозяйств (2,7%) и хозяйство в среднем платило 160 руб. В 1930/31 г. 3659 хозяйств (0,34%) платили в индивидуальном порядке в среднем по 546,6 руб. на хозяйство, увеличение на 241,6%4.

В период резкого снижения темпа заготовок полпредство ОГПУ по ЦЧО директивой от 10 октября предложило своим оперативным группам «изъять кулацкий и контрреволюционный элемент» в деревне. В результате проведенной операции в области было изъято 2147 человек и ликвидировано 96 контрреволюционных группировок. Кроме того, в течение октября – ноября чекисты арестовали 575 хлебных и мясных спекулянтов. В этот же период 334 человека, срывавших заготовки, были привлечены народными судами к уголовной ответственности1.

Однако напряжение в деревне нарастало. При сравнительно небольшом количестве массовых антисоветских проявлений чекисты подчеркивали рост их массовости и агрессивности. Так, в сентябре 1930 г. зафиксировано 13 массовых выступлений с 990-ми участниками, в октябре – 15 выступлений и 1160 участников, в ноябре – 9 выступлений и 3690 участника2. Наиболее яркий пример – события в с. Ольховатка Хворостянского района 13 ноября, когда под руководством двух середняков против хлебозаготовок выступило более 600 человек, пытавшиеся взять склады. Выступление было ликвидировано разъяснительными мерами. Однако 17 ноября – новое выступление в том же селе с числом участников 400 человек. Высылалась оперативная группа ОГПУ и бригада обкома ВКП(б)3. Менее агрессивное (термин чекистов), чем в Ольховатке, но тоже массовое выступление на почве перегибов в отношении бедноты произошло в с. Мордовка Шехманского района; количество участников – более 3004.

Серьезной чистке подвергся весь заготовительный области, из которого удалили 165 человек «чуждого и антисоветского элемента»5. В основном это были люди, не вписавшиеся в складывавшуюся систему, отличавшиеся мягкостью и честностью.

Путем невероятного напряжения сил деревни и аппарата ЦЧО находилась на финишной прямой по выполнению хлебозаготовительного плана (на 1 декабря он выполнен на 95,7%1). 28 ноября политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело (опросом) вопрос о хлебозаготовках. В ряде регионов, включая и ЦЧО, отмечен успешный ход заготовок. Учитывая это обстоятельство, ЦК предложил в порядке встречных планов и, опираясь на инициативу передовых колхозов и районов, добиться в течение декабря и первой половины января 1931 г. перевыполнения планов: по ЦЧО – на 7 млн пудов2. Хлебозаготовительная гонка продолжалась.

Параллельно с хлебозаготовками шли заготовки мяса. Они также проходили трудно и сопровождались перегибами, когда отбирали последнюю корову или назначали непомерные штрафы. План августа 1930 г. был выполнен лишь наполовину. Прослышав о начале мясозаготовок крестьяне забивали скот. Особенно страдал мелкий скот (свиньи и овцы) и молодняк. Так, в с. Перкино Сосновского района, узнав о мясозаготовке (сентябрь), член ВКП(б) Саяпин зарезал борова. Зная об этом, его односельчане за 10 дней забили 30 голов скота, заявив: «Коммунисту Саяпину можно, а разве нам нельзя?»3.

Рост убоя скота пришелся на октябрь – декабрь, когда план заготовок довели до каждого двора. В некоторых селах за одну ночь забивали до 700 голов овец (Дросковский район)4. В с. Нижняя Маза Верхне-Хавского района за один день зарезали 40 телят и 150 овец5. По неполным данным за ноябрь по 47 селам 24-х районов убито 1055 голов, с 1 по 15 декабря по 49 селам 46 районов – 1254 головы, с 15 по 25 декабря в 43 селах 39 районов – 20826. Среди причин массового забоя – боязнь насильственной коллективизации, так же резкий разрыв в ценах на частном рынке и у государственных заготовителей. В результате на мясных рынках осенью-зимой 1930/31 г. наблюдалось резкое падение цен, а на баранину − на 50%. Перед властями появилась проблема закрытия рынков. В итоге же в деревне области происходило сокращение поголовья скота.

Одновременно с выполнением заготовительных заданий 1930 г. необходимо было готовиться к новой посевной кампании. Однако подготовка шла вяло. До середины января 1931 г. в 71 районе ЦЧО райисполкомы не приступали к доведению плана весеннего сева до села и колхоза, в некоторых районах таковые вообще отсутствовали, по отдельным районам Глушковский, Хлевенский, Сеславинский и др.) контрольные цифры посевных площадей изменялись по 3-4 раза1. Широко распространились случаи отказа от посева. Так с 5 по 10 января 1931 г. только в 4-х районах области (Глушковский, Льговский, Ракшинский и Богучарский), взятых наугад, зафиксирован 221 факт отказа от посева. Вот характерные высказывания крестьян по этому поводу: «Власть обобрала всех, работать в сельском хозяйстве невыгодно, лучше уехать в город», «Лучше пойдем на заработки, так как сельское хозяйство вести невыгодно», «Лучше цениться труд на производстве, здесь же власть обобрала налогами и заготовками»2. Как форму пассивного сопротивления можно рассматривать массовые отказы крестьян от засыпки семенного фонда. Правда, в некоторых местах и засыпать было нечего: все семенное зерно сдано в счет заготовки. Так, в Задонском районе было вынесено постановление: «Семфонд засыпать по желанию и хранить по отдельным амбарам», в Дмитриевском районе: «От засыпки семфонда в общий амбар отказаться, каждому в отдельности отсортировать семзерно и ссыпать в свой амбар»3..По данным на 10 февраля 1931 г. план засыпки семфонда в области в колхозах был выполнен на 69,3%, в единоличном секторе – на 39,4%. Особенно отставали Волынский, Верховский, Рыльский, Фатежский, Кромский и другие районы4.

Неудовлетворительно шел ремонт тракторного парка: в январе 1931 г. 102 района еще не приступили к ремонту тракторов, в феврале – 77 районов1. Там же, где занялись ремонтом отмечалось его низкое качество. Крайне слабо проходило продвижение и реализация сельскохозяйственных машин. По данным 104 районов на начало февраля на селе было реализовано лишь 2449 единиц разного сезонного инвентаря и сельхозмашин, что составило всего 5,3% от общего количества машин, завезенных в ЦЧО. Были случаи завоза машин и инвентаря в те места, где в них не было нужды, тогда как в других районах ощущался их острый недостаток2. Между тем, практически во всех хозяйствах наличествовал недостаток живой тягловой силы. По некоторым подсчетам он составлял приблизительно 300 тыс. лошадиных сил.

Несмотря на, казалось бы, достаточные запасы хлеба вследствие хорошего урожая 1930 г. начинался 1931 год голодно. Из многих районов области поступали тревожные сигналы о серьезных продовольственных трудностях. Весной 1931 г. правления многих колхозов Черноземья отказывались сдавать хлеб государству. Это решение, как правило, мотивировалось тем, что к этому времени крестьяне региона были изнурены предыдущими заготовками, а также продовольственными трудностями. Ответ колхозников был категоричен: «Хлеб не повезем, вы (т.е. государственные заготовительные органы) принимаете его за бесценок» (колхоз им. Ворошилова Лискинского района). Во время массового выступления в марте 1931 г. работников Моршанской суконной фабрики, большая часть которых сохраняла тесную связь с землей, были слышны выкрики: «Вы (т.е. власти) разорили всех крестьян, сделали их нищими, отбираете последних коров, все у вас стали кулаками»; в Борисоглебском районе крестьяне говорили: «По селу идут повальные обыски: у середняков и отдельных бедняков отбирают хлеб»3.

На всем протяжении 1931 г. финансовые органы продолжали выявлять и довыявлять кулацкие хозяйства. В течение года партийные работники и чекисты ЦЧО провели кампанию выборочной проверки «качественного состава» колхозов. Проверке подверглось 1274 хозяйства в 131 районе области. В составе колхозов были выявлены чуждые элементы, в основном кулаки, и около 3500 человек исключено1. Исключенные из колхозов хозяйства немедленно облагались индивидуальным налогом, если же они не в состоянии были его уплатить, против них применялись репрессивные меры вплоть до выселения в отдаленные районы страны.

Подчеркну, что сам термин «раскулачивание» применительно к периоду после февраля 1930 г. неправомерен, поскольку кулака в деревне после массовой чистки начала 1930 г. уже не было не только как класса, но и как социального слоя. Показательным в этом плане явился тот факт, что в конце 1930 г. ЦИК и правительство сделали попытку в законе о едином сельскохозяйственном налоге на 1931 г. по-новому определить признаки кулацких хозяйств. Однако она не увенчалась успехом. Поэтому постановлением ЦИК и СНК СССР от 23 декабря 1930 г. местным советам предписывалось устанавливать признаки кулацких хозяйств применительно к местным условиям. Как видим, в 1931 г. раскулачивали и ликвидировали, как правило, зажиточных крестьян и середняков.

Начавшаяся кампания 1931 г. сразу же показала, что спущенные сверху планы являлись завышенными и нереальными для выполнения без нанесения ущерба интересам колхозов. Выполнять эти планы невозможно было без принуждения и насилия. Карательные органы активно включились в хлебозаготовительную кампанию. Уже в январе было арестовано 355 крестьян, не успевших до 8 января выполнить задание по хлебозаготовкам. В марте и октябре 1931 г. чекисты провели операции «по изъятию кулацкого элемента», якобы срывавшего государственные хлебозаготовки2. В директивном письме областных суда и прокуратуры от 3 июля 1931 г. всем органам юстиции ЦЧО предписывалось немедленно включиться в проведение всех мероприятий, связанных с хлебозаготовками; «необходимо мобилизовать весь аппарат суда и прокуратуры на борьбу за выполнение и перевыполнение плана хлебозаготовок, быстрое расследование и рассмотрение всех дел, связанных с кампанией, проведением жесткой репрессии»; рекомендовалось привлекать к ответственности не юридического, а фактического главу двора; все дела по хлебозаготовкам рассматривать в органах суда и прокуратуры в кратчайшие сроки – 3-5 дней, по наиболее сложным делам (ст. 58 УК) – до 10 дней1.

Состоявшийся в конце октября пленум ЦК ВКП(б) обсудил вопросы хлебозаготовок. В своем выступлении на пленуме секретарь обкома ВКП(б) ЦЧО И. Варейкис, пытаясь оправдать недостаточные, с точки зрения руководства страны, темпы заготовок отметил, что происходит идеализация колхозов, «что думали: раз колхозы, значит они сами механически повезут хлеб … Такое предположение оказалось крупной политической ошибкой», «в колхозах мы имеем неоднородные массы, в колхозы объединяются различные слои крестьянства, а многие колхозы к тому же засорены чуждыми элементами»2. В выступлении на пленуме наркома снабжения А. Микояна, непосредственно отвечавшего за снабжение населения продуктами питания, прозвучало: «Вопрос не в нормах, сколько останется на еду и прочее – главное заключается в том, чтобы сказать колхозам: в первую очередь выполни государственный план, потом удовлетворяй свой план»3. Тогда же, на пленуме был утвержден окончательный план хлебозаготовок. По ЦЧО он составил 150 млн пудов (на 28,7% больше предыдущего года, третье место по объему после Украины и Северного Кавказа)4 – самое высокое задание за советское время.

Не считаясь с тяжелым организационно-хозяйственным состоянием колхозов, усугубившимся недородом, сталинское руководство установило рекордные планы хлебозаготовок. Загнав крестьян в колхозы, оно теперь рассчитывало выжать из них как можно больше хлеба.

Планы заготовок должны были выполняться, невзирая ни на какие причины. Виновных в срыве хлебозаготовок ожидали самые суровые меры наказания. Об этом прямо было указано в телеграмме Сталина и Молотова крайкомам и обкомам от 5 декабря 1931 г. В ней к колхозам, не выполнившим план хлебозаготовок, предписывалось применять такие репрессивные меры, как досрочное взыскание всех кредитов, прекращение обслуживания МТС, принудительное изъятие имеющегося зерна, включая семенное, «не останавливаясь перед продажей государству всех фондов колхозов»1.

Хлеб, оставленный в колхозных деревнях в счет оплаты заработанных колхозниками трудодней, включил в себя количество хлеба, израсходованного на общественное питание во время полевых работ. Это означает, что на руки колхозникам выдали из указанного в колхозных отчетах хлеба еще меньше, или вообще не выдали, т.к. он уже съеден в ходе уборочной кампании. Кроме того, часть этого заработанного на трудодни хлеба вернулась в государственные закрома в ходе кампании по засыпке семян под урожай 1932 г. Особенно это касалось единоличников, которых принудительно заставили создать семенные фонды а ущерб продовольственным запасам семьи. В 1931 г. в ходе хлебозаготовительной кампании колхозы и единоличные хозяйства сдали государству не только товарное, но и значительную часть продовольственного зерна. Итогом всего этого стали серьезные продовольственные трудности.

План хлебозаготовок 1931 г. силами уполномоченных и местных активистов, организовавших «хлебозаготовительные штурмы», с помощью принуждения и репрессий был выполнен.

В 1932 г. в систему заготовок были внесены изменения. С февраля началась реорганизация заготовительного аппарата. Функции по контрактации и заготовкам ликвидированной сельскохозяйственной кооперации передавались государственным объединениям «Заготзерно», «Заготскот» и т.д. Общее руководство всеми заготовками возлагались на Комитет по заготовкам сельскохозяйственных продуктов при СТО. Колхозам давалось разрешение на рыночную реализацию сельскохозяйственных продуктов, оставшихся после выполнения государственных заготовительных заданий и образования внутрихозяйственных семенных, фуражных и продовольственных фондов. Было заявлено о снижении в текущем году плана централизованных хлебо- и мясозаготовок. Официально была осуждена практика принудительного обобществления принадлежавшего колхозникам скота. Новации вносились и в порядок применения антикрестьянских репрессий. Сельские власти лишались права проводимых по их собственной инициативе и никем не санкционированных арестов. Инструкция ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 8 мая 1932 г. разрешала впредь осуществлять аресты «лишь к активным врагам советской власти» только органам прокуратуры, ОГПУ, милиции и только с санкции прокурора. Председателям райисполкомов, областным и районным уполномоченным председателям сельсоветов, колхозов. Секретарям ячеек и другим лицам, «не уполномоченным на это по закону», их проведение запрещалось1.

Крестьяне остро ощущали надвигавшуюся беду и всеми средствами оттягивали выполнение хлебозаготовок. При этом надо учесть, что в условиях сплошной коллективизации урожаи стали сокращаться. За два года, с 1930 по 1932 гг., они уменьшились с 7452 тыс. тонн до 6194 тыс. тонн, т.е. на 17%1.

Кампания по засыпке семян под урожай 1932 г. значительно ухудшала положение сельского населения, так как в ходе ее проведения изымалось значительное количество зерна, предназначенного на пропитание крестьянских семей и прокорм скота. Постановление СНК и ЦК ВКП(б) от 16 февраля в связи с приближавшейся посевной кампанией обязало партийные и советские организации сосредоточить усилия на создание колхозных семенных фондов. Для ЦЧО семенной фонд должен был составить 3894 тыс. ц. и выполнен к 1 апреля 1932 г.2

Уже весной 1932 г. продовольственные затруднения (терминология тех лет) перерастали в голод. Так, в апреле в коммуне «Завет Ильича» Михайловского района члены коммуны, получившие на трудодень по 600 граммов хлеба, все уже съели и, не имея средств, ходили по дворам, прося милостыню. В ряде колхозов колхозники питались «суррогатами с примесью картофеля, капусты, буряков, жмыха и т.д.». Отмечались случаи заболевания семей колхозников из – за употребления суррогатов, в Ольховатском районе – опухание детей от недоедания, в с. Ивановском Ново – Калитвинского района – употребление в пищу мяса падшей лошади. Голодали в Колпянском, Михайловском, Вейделеевском, Рыльском и других районах3.

Из-за отсутствия корма в области начался падеж скота: с 1 января по 10 февраля по 39-ти районам в 637 колхозах пало 5348 лошадей, особенно от этого страдали в южных и центральных районах области, где в 268 колхозах пало 2283 лошади. Всего же в ЦЧО с 1 января 1930 г. по 1 января 1933 г. число лошадей сократилось на 29%, а коров – на 23%. Учитывая, что к лету 1930 г. количество скота в области уже уменьшилось на одну третью часть в сравнении с 1929 г., общее число скота к началу 1933 г. составило не более 63-65%1.

Как и в предыдущем году, начались крестьянские отказы от посевов. В феврале – марте 1932 г. в 58 районах ЦЧО было зафиксировано 1244 случая отказа единоличников от земли и посевов. Документы той поры отмечали усиливавшееся неорганизованное отходничество (попросту бегство) из деревни: в январе 1932 г. в 7-ми районах ушло 1150 хозяйств; в феврале – марте в 11 районах ушло около 2 тыс. хозяйств. Колхозники свой протест выражали выходами из колхозов; с 1 октября 1931 г по 20 марта 1932 г. из колхозов вышло 36 тыс. хозяйств. На почве хлебозаготовок и продовольственных затруднений в области с октября 1931 г. по март 1932 г. включительно произошло 18 массовых выступлений с 1860-ю участниками. За первый квартал 1932 г. чекисты разоблачили 104 кулацкие и антисоветские группировки и арестовали 1281 чел., контрреволюционеров-одиночек арестовали 1075 чел.2

Вопиющие факты тяжелейшего положения колхозников и циничного отношения к ним местных руководителей содержаться во многих документах. Так, в Знаменском сельсовете Щигровского района по решению председателя и секретаря партийной ячейки незаконно налагались твердые задания, раскулачивались середняки и бедняки, отбирались хаты. На отдельные середняцкие хозяйства налагался штраф от 1,5 до 2,4 тыс. рублей, что вело к их полной ликвидации; 64 середняцких хозяйства были оштрафованы на 32527 рублей; у 27 хозяйств изъяли последних лошадей, коров, мелкий скот. Осенью 1931 г. райисполком дал распоряжение не засевать приусадебные участки колхозников, в результате чего много земли осталось незасеянной3.

Из-за плохой организации доходы колхозников оставались невысокими. Более высокая оплата труда не всегда была связана с более весомым трудовым вкладом. В ряде районов ЦЧО (Тамбовский, Лев-Толстовский, Землянский и др.) колхозники не знали количества отработанных ими трудодней, так как запись трудодней не велась. В Тамбовском районе имелись случаи, когда за весь период весеннего сева при непрерывной работе у колхозников было записано всего по 2 − 3 трудодня1. По выработке трудодней (102 трудодня в год) ЦЧО находилась на одном из последних мест в СССР и обгоняло только Закавказье и Московскую область2.

Жизненный уровень колхозников продолжал падать. Было бы неверно говорить, что все колхозы были убыточны. Например, колхоз «Новая жизнь» Мордовского района в 1930 г. имел на трудодень 1 руб. 10 коп., а в 1932 г. – 1 руб. 46 коп.3 Однако в 1932 г. большинство колхозов не могло расплатиться за кредиты, взятые в прошлом году. Когда наступило время платежей, все деньги за сданный урожай ушли на уплату кредитов В результате колхозники не получили денег, нередко при этом оставаясь должниками государства. Проведенное в 1933 г. обследование 565-ти колхозов ЦЧО показало, что 46% хозяйств не обеспечивали своему работнику возможность прокормить одного ребенка даже по официальным нормам (192 кг в год)4.

На практике же из-за несовершенного учета 102 трудодня оплачивались редко. Например, в колхозе имени Мичурина, который был одним из лучших в Козловском районе, за 1931 − 1932 г. было учтено всего 45 тыс. трудодней, а в колхозе насчитывалось 1229 человек трудоспособных, а всего едоков было 1857. В среднем на одного работника приходилось менее 40 трудодней. В том же колхозе на один трудодень выдавалось по 5,3 кг хлеба5, а это означало, что колхоз относился к лучшим колхозам ЦЧО, которых насчитывалось всего 7,6%. В среднем, в этом хозяйстве колхозники могли получить только по 212 кг хлеба в год (официальная норма – 240 кг). Как видим, колхозники не могли прокормить даже себя. Низкий жизненный уровень порождал настроения апатии и безнадежности.

Весной 1932 г. на поля вышли ослабленные недоеданием колхозники. Это не могло не отразиться на качестве полевых работ. Из урожая 1932 г. в соответствии с постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 6 мая область должна была сдать 2016 тыс. тонн зерна в счет хлебозаготовок.

Весной 1932 г. власти попытались изменить ситуацию в деревне путем принятия т.н. неонэповских актов. Так, 26 марта ЦК ВКП(б) принял постановление «О принудительном обобществлении скота», в котором осуждалась практика принудительного отобрания отбирания у колхозников коров и мелкого скота. Затем, 6 и 10 мая СНК и ЦК ВКП(б) приняли постановления об уменьшении государственных планов хлебозаготовок и скотозаготовок на 1932 г. и предоставлении права колхозам, колхозникам и единоличникам после выполнения государственных поставок и образования семенных фондов продажи своей продукции на рынках. Право беспрепятственной торговли хлебом предоставлялось не ранее 15 января 1933 г. только в том случае, если в области годовой план хлебозаготовок выполнен досрочно и собраны семена для ярового сева.

Эти решения имели тактическое, пропагандистское значение и сразу же вызвали неверие в их реальность в крестьянской среде. Колхозники задавали недоуменные вопросы: «Чем я буду торговать?», «На чем я поеду на базар, если у меня нет лошади?» и т.д. (Золотухинский, Фатежский районы)1. Как обычно, в недостаточной разъяснительной работе были обвинены местные партийно – советские власти.

Весной 1932 г. по стране прокатились т.н. волынки – массовые отказы от работы в колхозах. В ЦЧО эти голодные волынки в большинстве своем имели характер массовых сборищ около сельсоветов с настойчивыми требованиями отпуска продовольствия. С лета волынки перерастали в массовые выступления: в июне их насчитывалось 2 по области, в июле – 26. Наиболее упорным было выступление за выход из колхозов в селах Крутицком и Акимовском Рыльского района в июле. В течение июля колхозники не приступали к полевым работам, обобществленное имущество растащили по дворам, требовали раздела полевого посева. Органами ОГПУ был произведен арест руководителей. На следующий день толпа в 150 − 200 чел. подошла к сельсовету с требованием их освободить. Уговоры не подействовали, применили оружие. Двое крестьян было убито, двое – ранены. 30 человек арестовали, имелись факты телесных наказаний. Всего в Рыльском доме заключенных в связи с антиколхозным движением находилось около 700 чел.1 В июне в 27 районах области чекисты арестовали 780 чел. «кулацко-контрреволюционного» элемента2.

В июне в 50-ти районах ЦЧО более 16 тыс. хозяйств вышли из колхозов. Выходы сопровождались самовольными разборами сельскохозяйственного инвентаря, рабочего скота, массовыми волынками, в некоторых из них участвовало до 400 чел. Наибольшую активность в этом плане проявили Томаровский, Дмитровский, Золотухинский, Мценский и др. районы3. Массовое распространение получили слухи о решении правительства распустить колхозы, были случаи обращения в правления: «Можно ли на основании решений ЦК и СНК выписаться из колхоза?»4. Летом 1932 г. участились случаи поджогов колхозного имущества. Присутствовавшие при пожарах колхозники в тушении помощи не оказывали, но из толпы слышны были выкрики: «Пусть горит, это им наука»5.

Крестьяне меньше всего думали о судьбе урожая на колхозных полях. Если они на что-то надеялись, то только на сокращение заданий обязательной поставки государству производимой ими продукции. Но эти надежды не оправдались. Поэтому летом 1932 г. с началом уборочной кампании в колхозах получили повсеместное распространение небывалое ранее воровство колхозного зерна с полей, в ряде районов ЦЧО эпидемия воровства достигла таких размеров, что колхозники боялись выходить в поле, оставляя избы без присмотра1. Наблюдался также массовый уход из сел трудоспособного населения на заработки.

Одновременно было принято драконовское законодательство в отношении крестьян, совершивших хищения колхозной собственности, большинство из которых шло на это ради спасения себя и своих семей от голода. Постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 г. «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», названное в народе «законом о колосках», предусматривало «применять меры судебной репрессии за хищение (воровство) колхозного и кооперативного имущества высшую меру социальной защиты – расстрел с конфискацией имущества и с заменой при смягчающих обстоятельствах лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией всего имущества». Амнистии осужденные по этому закону не подлежали. В сопровождавшей постановление секретной инструкции ЦК ВКП(б) от 16 сентября подчеркивалось, что уголовное преследование по нему допускалось «в отношении преступлений, совершенных до издания закона, в случаях, когда преступления имеют общественно-политическое значение»2.

Некоторые изменения коснулись контрактационной системы. В договорах по контрактации ряда продуктов растениеводства стали заранее предусматриваться фиксированные нормы поставок в центнерах с гектара. В силу сложностей с организацией собраний единоличников многие сельсоветы стали брать на себя функции непосредственной разверстки заготовительных заданий не только на «кулацкие», но и на бедняцкие и середняцкие хозяйства. Так, обязательства по сдаче сельскохозяйственных продуктов единоличниками, относившихся к категории бедняков или середняков фактически превращались в «твердые задания».

По закону 7 августа в ЦЧО с 1 января по 1 июня 1933 г. было осуждено 7982 чел., из которых 6739 чел. (83%) получили по 10 лет лишения свободы. К остальным 17%, на основании ст. 51 УК (устанавливала меньшую репрессию, чем 10 лет; коллегия НКЮ весной 1933 г. запретила ее применение районными народными судами, разрешив только областным судам), были применены более мягкие меры наказания. Указанная цифра была больше: за этот же период через кассационную инстанцию областного суда прошло дел на 8343 чел., осужденных по этому же закону. 56 – ти % осужденных приговор был оставлен в силе, отменено – 16%, изменено (переквалифицировано) – 20% и прекращено – 8%. Кроме того, в период с 15 февраля по 15 июня 1933 г. по ст. 162 УК (обычная статья УК о случаях единичных хищений, совершенных трудящимися из-за нужды и по несознательности) в ЦЧО было осуждено 1308 чел.1

Обстоятельства складывались так, что из-за сокращения единоличниками посевов, падения интереса у колхозников к труду в общественном хозяйстве, плохой обработки полей, нарушения норм высева зерна, порядка ухода за посевами урожай в области оказался ниже, чем ожидалось

В отличие от 1931 г., постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 23 сентября 1932 г. были отклонены просьбы и предложения местных организаций о предоставлении колхозам и совхозам весной и осенью семенной ссуды, поскольку «урожай настоящего года удовлетворительный», и «государственные хлебозаготовки для колхозов сокращены»1. В разгар хлебозаготовительной кампании 27 ноября 1932 г. было созвано совместное совещание политбюро и президиума ЦКК ВКП(б), на котором Сталин разъяснил, что хлебозаготовительные трудности объясняются прежде всего «злостным саботажем» со стороны крестьян, сознательным вредительством, которые надо преодолеть с помощью чрезвычайных (репрессивных) мер. При этом он исходил из того, что хотя большинство колхозного крестьянства «является опорой советской власти в деревне», «это еще не значит, что среди колхозников не может быть отдельных отрядов, идущих против советской власти, поддерживающих вредителей, поддерживающих саботаж хлебозаготовок», и «было бы глупо, если коммунисты … не ответили на удар этих отдельных колхозников и колхозов сокрушительным ударом»2.

Условия хлебозаготовок игнорировали материальный интерес колхозов, колхозников и единоличников, лишали их стимула в производстве и сдаче хлеба государству. Крестьяне, приученные жизнью прежде всего удовлетворять минимальные потребности своего хозяйства, обеспечивать в первую очередь его жизнеспособность и производственные возможности и только излишки выгодно продавать, не могли понять и принять навязывавшуюся им государством новую форму экономической связи. Логика крестьянина противостояла порядку, в соответствии с которым он, не зная, что ему останется от урожая, был обязан в первую очередь вывезти хлеб в счет плана хлебозаготовок.

Есиков С.


1   ...   16   17   18   19   20   21   22   23   ...   26