От редактора Взгляд из России и Украины на историографию проблемы

Главная страница
Контакты

    Главная страница



От редактора Взгляд из России и Украины на историографию проблемы



страница19/26
Дата19.08.2017
Размер6.91 Mb.


1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   26

16 декабря 1932 г. состоялся пленум Грайворонского райкома партии, который констатировал тот факт, что партячейки, сельсоветы и заготзерно не обеспечили выполнение плана в намеченные районом сроки. В резолюции, принятой пленумом, говорилось следующее: «Одобрить решение бюро райкома в части применения к отдельным единоличным хозяйствам репрессий, занесения на черную доску, лишения права землепользования как полевой, так и усадебной (землей), неотпуск товаров единоличным хозяйствам, саботирующим хлебозаготовки»1. А в конце декабре в Грайворонском районе по образцу продотрядов первых лет советской власти из активистов сел были созданы штурмовые отряды для выполнения плана хлебозаготовок. Вот как писала Грайворонская районная газета «За коллективизацию» о заготовке хлеба штурмовыми бригадами в с. Луговке: «Штурмовики повели упорную борьбу с злостными саботажниками хлебозаготовок. Хлеб находили в полове, в ямах. Президиум сельсовета совместно с активом вынес решение о лишении земельного пайка злостных несдатчиков хлеба. Когда бригады начали проводить это решение, то единоличник начал сдавать хлеб. Всего выполнили 10 хозяйств. Были такие факты: Тараник П.Б. должен 3 ц хлеба, когда к нему были предприняты меры, он сразу сдал 15 пудов хлеба. Кроме того, обещал через день выполнить все задание. Бондарь С.В. в два часа ночи привез хлеб. За дни штурма заготовлено 291 пуд хлеба. Хлеб продолжает поступать. С 24 декабря штурмовые бригады переброшены в с. Замостье»2.

Характерно, что такого рода деятельность «штурмовиков» в ходе изъятия у населения хлеба отмечалась не только в Грайворонском, но и во множестве других районах области. А чем, например, отличались от «штурмовиков» уполномоченные по хлебозаготовкам Шаталовского района? В марте 1933 г. на одном из заседаний бюро обкома ВКП(б) ЦЧО рассматривался вопрос о положении в Шаталовском районе, где уполномоченные по хлебозаготовкам Манин, Киселев и др. прибегали к избиениям и другим издевательствам над крестьянами, несдавшими хлеб, при проведении хлебозаготовок в селах Городище и Острянке. «Обком отмечает, − говорилось в постановлении, - что факты избиения крестьян и издевательств, имевшие место в селе Острянке и хуторе Дмитриевском Шаталовского района, являются организованной контрреволюционной провокацией кулацких и антисоветских элементов с целью дискредитации советской власти и подрыва колхозного строительства»1.

В декабре в ЦЧО началась подготовка к партийной чистке. Характеристика деятельности и морального состояния партийных ячеек должна была исходить при этом из выполнения ими хозяйственно-политических кампаний, прежде всего, хлебозаготовок.

А 25 декабря бюро обкома ВКП(б) ЦЧО принимает постановление об укреплении судебно-прокурорских органов. К 1 февраля 1933 г. необходимо было укрепить областной суд и прокуратуру работниками, «которые на деле смогут обеспечить в настоящих условиях конкретное руководство и проведение генеральной линии партии». К 1 апреля следовало укрепить районные органы суда и прокуратуры проверенными партийцами, а также просмотреть состав курсантов судебно-прокурорских работников на предмет возможности использовать их в дальнейшем на судебно-прокурорской работе и, кроме того, дополнительно подобрать партийцев, которые моли бы обеспечить проведение революционной законности на практике. Наконец, все народные судьи вносились в номенклатуру обкома ВКП(б), районные прокуроры и народные судьи в оплате должны были быть приравнены к заведующим основными отделами райисполкомов и, кроме того, предлагалось включить всех народных судей в список снабжения райпартактива2.

В феврале 1933 г. в ЦЧО возникли политотделы в МТС и совхозах области. 4 февраля этот вопрос рассматривался на заседании Секретариата обкома партии. Решено было организовать 45-50 политотделов МТС, а также политотделы во всех совхозах зернотреста1. Из 50 районов области, где существовали зерновые совхозы, 26 являлись «украинскими» районами. «Показательно, что в ЦЧО политотделы были образованы первоначально в наиболее пострадавших от голода южных районах», - пишет в своем исследовании П.В. Загоровский. – «Сотрудники 45 политотделов «двинулись в бой» против обессиленных голодом и смертями крестьян юга и юго-запада ЦЧО (…) Всю весну и начало лета 1933 г. они находили и забирали последние крохи крестьянских запасов»2.

Постановлением Совнаркома СССР и ЦК ВКП (б) от 18 февраля 1933 г. Центрально-Черноземной области, в числе других областей и республик, была разрешена колхозная и единоличная торговля хлебом. Но к этому времени здесь, прежде всего в южных «украинских» районах, откуда были подчистую изъяты все запасы зерна, люди стали опухать и умирать от голода. 19 марта 1933 г. обком партии на своем заседании утвердил текст телеграммы секретарям райкомов ВКП(б) и председателям райисполкомов о колхозной торговле хлебом. В ней, в частности, говорилось следующее: «Обком и Облисполком уже неоднократно отмечали, что развертывание колхозной торговли происходит плохо. Торговля в колхозных ларьках, на базарах колхозов и колхозников сельскохозяйственными продуктами, в том числе и хлебом, которым торговать разрешено, не развернута. В то же время райкомы и райисполкомы обращаются в область за хлебом. Обком и Облисполком доводят до сведения, что никому хлеба не дадут и рекомендуют не обращаться за ним, а по - настоящему развернуть торговлю, в том числе хлебом, которая должна служить источником снабжения всех потребителей, не взятых на централизованное снабжение»3.

«Порожденные насильственной коллективизацией широкомасштабные заготовки продуктов питания в условиях общего спада сельскохозяйственного производства к концу 1932 г. окончательно истощили продовольственные ресурсы центрально-черноземной деревни. В начале 1933 г. по Центрально-Черноземной области начал быстро распространяться массовый голод»1, − приходит к заключению Загоровский.

Подводя итоги, следует назвать несколько факторов, которые в совокупности и предопределили трагическую судьбу этих районов зимой – весной 1933 г. Во-первых, в отличие от северных «русских» районов ЦЧО, где выращивали в основном рожь, картофель, пеньку, южные районы, в которых проживали украинцы, еще до революции, начиная с 1900-х годов, стали основными производителями пшеницы, которая занимала ведущее место в товарообороте региона. К началу 1930-х годов из 32-х южных районов ЦЧО, в которых она засевалась, не было ни одного чисто русского района. Это были районы «украинские», подлежавшие полной или частичной украинизации. Кроме того, в рамках Центрально-Черноземной области именно южные районы считались экономически наиболее развитыми и мощными. Поэтому с началом коллективизации крестьянских хозяйств они были включены в группу районов сплошной коллективизации. В связи с этим, вторым фактором, сыгравшим свою негативную роль в предстоящих событиях, были темпы коллективизации, с самого начала на юге области они были значительно выше, чем в северных районах. Уже к лету 1931 г. во многих «украинских» районах процент коллективизации достигал 90 % и выше. А это, в свою очередь, значило, что основными поставщиками зерна государству в этих районах, начиная с осени 1931 года, становились колхозы, а не единоличники. (Вейделевский, Н. - Калитвянский, Ровенской, Россошанский, Ольховатский, Богучарский и др., всего 15 районов). И, наконец, самый важный, решающий фактор – обязательные хлебозаготовки, которые в 1932 году приняли характер насильственных реквизиций, аналогичных периоду военного коммунизма. Причем, если в 75-ти из 103-х северных и центральных «русских» районах планы хлебозаготовок в 1932 году были уменьшены, то в 27-ми из 52-х южных «украинских» районах эти планы были значительно увеличены, по сравнению с предыдущим годом. В такой ситуации катастрофа, подобная голодомору на Украине, становилась и здесь неизбежной.

٭٭٭

А теперь нам предстоит ответить еще на один вопрос, относящийся к проблеме голода 1933 г.: охватил ли голод одни лишь украинские села, т. е. был направлен исключительно против украинцев, или же здесь наравне с украинскими крестьянами голодали и русские? Уместно ли вообще говорить применительно к трагическим событиям голода/голодомора о направленности его по этническому признаку, на чем так настаивают современные украинские историки?



Как нам кажется, вполне справедливую позицию в оценке этих событий занял один из авторитетнейших специалистов аграрной истории России первой половины 20-го века И.Е. Зеленин, который высказал мнение о том, что «если уж характеризовать голодомор 1932−1933 гг. как «целенаправленный геноцид украинского крестьянства», на чем настаивают некоторые историки Украины, то надо иметь в виду, что это был геноцид в равной мере и российского крестьянства – Дона и Кубани, Поволжья, Центрального Черноземья, Урала,и особенно скотоводов и земледельцев Казахстана – крестьянства всех регионов и республик СССР»1.

Начнем с того, что признаки надвигающегося голода на зерновые южные районы ЦЧО можно было отчетливо разглядеть уже весной 1930 г. Как следует из справки информационного отдела ОГПУ о продовольственных затруднениях от 21 мая 1930 г., в Центрально-Черноземной области недостаток хлеба, по преимуществу у бедноты, ощущался во всех округах области. Наиболее острое положение сложилось в Острогожском округе, где в некоторых районах, как например Вейделевский, 60% населения сильно нуждалось в хлебе. Аналогичная ситуация сложилась и в Россошанском округе. Здесь в Воронцовском районе в продовольственной помощи нуждалось 1152 хозяйства, из них 200 семей питались суррогатами. В Ровеньском районе в продовольственной помощи нуждалось 17784 человека, в сл. Ровеньки на почве голода опухли 3 семьи1. Забегая вперед, скажем, что ровно через три года, в мае 1933 г., в Ровеньском районе только по одному Лознянскому сельсовету число умерших от голода достигнет 157 человек.

В июле 1930 г. голодающие бедняки с. Тростянец Великомихайловского района Староооскольского округа заявляли: «Теперь мы будем умны, в хлебозаготовку ни фунта не дадим». То же можно было услышать и в соседних районах Острогожского округа. «Хлеб государству вывезли, а сами сидим голодные. С началом хлебозаготовок хлеб будем прятать» (середняк с. Огашевка Валуйского района). «Мы голодаем, а во время хлебозаготовок хлеб вывезли. Теперь не будем вывозить, пусть власть хоть расстреливает нас на месте (середняк с. Гнилуша Буденовского района)»2.

На наш взгляд, подобная ситуация стала возможной в результате политики раскулачивания. Наибольшее количество раскулаченных хозяйств в ЦЧО приходилось именно на южные округа: Россошанский, Острогожский, Старооскольский. «Документы свидетельствуют, что самый высокий процент раскулаченных был в южных районах области», - к такому выводу приходит Загоровский. − «Так, в Богучарском районе Россошанского округа только за февраль и март 1930 г. оказались «ликвидированными» 9,4% всех крестьянских хозяйств. В северных частях области масштабы раскулачивания оказались несколько меньше. Такие различия определялись исторически сложившимися особенностями землепользования. На юге области, по сравнению с ее севером, крестьянские наделы были, в основном, более обширными. Именно поэтому их чаще объявляли кулацкими и уничтожали в первую очередь»1. Вот как выглядит картина раскулаченных и восстановленных в правах крестьянских хозяйств по округам Центрально-Черноземной области за январь − апрель 1930 г. по данным таблицы, которая составлена П.В. Загоровским.

Таблица № 6

Число раскулаченных и восстановленных в правах крестьянских хозяйств в округах ЦЧО с 15 января по 24 апреля 1930 г.




Округ

Число раскулаченных хозяйств

Число восстановленных хозяйств

Россошанский

11563

5335

Курский

8949

4453

Острогожский

8604

2585

Тамбовский

7471

2281

Орловский

5873

2202

Старооскольский

5807

3064

Льговский

5731

1609

Усманский

5558

2148

Борисоглебский

5392

1483

Белгородский

5279

2185

Козловский

3229

1379

Елецкий

2766

Данных нет

В свою очередь это означало, что бедняки в южных округах оказались лишены традиционной помощи со стороны более зажиточных односельчан на случай голода и первыми ощутили на себе последствия раскулачивания. В своем исследовании, посвященном проблеме голода 1932−1933 гг., В.В. Кондрашин по этому поводу пишет следующее: «Коллективизация разрушила одну из традиционных систем выживания земледельцев во время голода, связанную с существованием кулака. Кулак, или, точнее, зажиточный, хозяйственный хлебороб, был постоянным гарантом для бедняка на случай голода. К нему он всегда мог обратиться за помощью, чтобы дотянуть до нового урожая (…)Однако для деревни раскулачивание стало фактором, не только подорвавшим сельскохозяйственное производство, но и усугубившим положение земледельцев в условиях голода. Главный результат раскулачивания – то, что в 1932−1933 гг. колхозы не смогли равноценно заменить кулака с точки зрения оказания помощи голодающим казакам и крестьянам»1.

С каждым годом продовольственное положение в южных районах становилось все тяжелее и тяжелее. Продовольственные запасы населения Центрального Черноземья за два года – с 1930 по 1932 – сократились на 17%. Уже в феврале 1932 г. из отдаленных районов стали поступать сведения о «продзатруднениях», как они значились в секретных сводках ОГПУ. Так, например, в Михайловском районе в коммуне «Завет Ленина» на трудодень было выдано только по 600 гр хлеба. В результате многие члены коммуны хлеб съели и, не имея средств для его покупки, вынуждены ходить по дворам и просить милостыню. «В связи с недостатком хлеба в ряде колхозов колхозники питаются суррогатным хлебом, с примесью картофеля, капусты, бурака, жмыха и т.п. На почве употребления в пищу суррогатов хлеба отмечены отдельные случаи заболевания семей колхозников. В колхозе с. Ивановского Ново-Калитвянского района семья колхозника Бойко из-за отсутствия хлеба и других продуктов питания начала употреблять в пищу мясо павшей лошади. В Колпенском, Михайловском, Вейделевском и др. районах ряд семей колхозников охвачены продзатруднениями. Отдельные семьи Рыльского, Вейделевского и др. районов питаются суррогатами и выезжают покупать хлеб за пределы области. В Ольховатском районе отмечен один случай опухания на почве недоедания детей колхозников»2, - сообщалось в очередной спецсправке секретно-политического отдела ОГПУ.

Власти не спешили реагировать на подобного рода объективную информацию. Поэтому в период весеннего сева 1932 г. ряд южных районов области продолжали испытывать затруднения с хлебом. Колхозники с. Сухарево Валуйского района писали в редакцию «Известий ЦИК СССР и ВЦИК» следующее: «Прочитав статью в «Известиях» «Голод и нищета в японской деревне», невольно хочется сказать: «Неужели центральный орган власти не знает, что творится в селах и деревнях нашего Союза? Наши крестьяне находятся не в лучших условиях, чем японские. В селах Сухарево, Тирасполь Валуйского района крестьяне питаются травами, фруктами, которым не дают созревать, и в зеленом виде съедают. По селам бродят нищие, голодные дети, брошенные родителями, валяются на улицах, даже трудно описывать весь тот ужас, который имеется на селе. Мы, колхозники, работаем без выходных дней, даже в революционные дни работаем»1.

Как видим, голод весной 1933 г., который со всей силой обрушился на южные районы ЦЧО, не был неожиданным явлением для жителей здешних мест, он постепенно, исподволь подготавливался всем ходом форсированной колективизиции и хлебозаготовительных кампаний, начиная уже с весны-лета 1930 года. А через три года, когда государственные хлебозаготовки в южных зерновых районах по сути превратились в продразверстку времен гражданской войны, он перерос из продзатруднений в настоящий голодомор.

В январе 1933 г. счетовод Лисин колхоза «Труженик» села Сидоровка Великомихайловского района сообщал в письме своему односельчанину красноармейцу Выблову о голоде в селе: «…Работа стала плохая, в доме есть нечего, в колхозе ничего нет: ни зерна, нету семян, а для учителей муки нет и бурака, даже в колхозе не хватает, планы не выполнили на 100 центнеров, да и вообще никакого плана не выполнили, в среднем на трудодень дали по 500 грамм…теперь для выполнения хлебозаготовки постановили собрать с колхозников девяносто центнеров, а его ни у кого нет, у кого был – взяли, а с остальными – не знаю, что будут делать». Лисин пишет о том, что коров, скорее всего, заберут за семенной фонд, как раньше забрали картошку. «Трусят кое-кого, с колхоза выкидают, много судят, много просто не поймешь, что делать. Пол-Сидоровки выехало на заработки, а там рассчитывают, и теперь едут обратно. Много народа пухлого, и уже три человека умерло и сотня на готове»1.

В спецсводке полномочного представителя ОГПУ по Центрально-Черноземной области за № 25/2 от 9 марта 1933 г. сообщалось о продовольственных затруднениях в отдельных колхозах и единоличных хозяйствах ЦЧО. «Эти затруднения за последнее время возрастают преимущественно в южной части области (частично пораженные в 1932 г. недородом) и выражаются, главным образом, в остром недостатке, а в единичных случаях – и в полном отсутствии хлеба. Недостаток хлеба ощущается и в некоторых колхозах центральной и северной части области (Дрязгинский, Давыдовский и другие районы). По неполным выборочным данным, только в 19 районах ЦЧО продовольственные затруднения испытывают отдельные группы колхозников 34 колхозов и часть единоличных хозяйств – 2 сел. Недостаток хлеба испытывают 303 колхозных и 36 единоличных хозяйств». Среди районов, охваченных в наибольшей степени продовольственными затруднениями, названы Борисовский, Уразовский, Валуйский и Лосевский. На эти районы приходится 15 из 34 колхозов, испытывающих продзатруднения. (И 289 колхозных хозяйств из 303, названных ранее). «Помимо недорода в отдельных районах ЦЧО основными причинами продовольственных затруднений в колхозах и единоличных хозяйствах области являются: а) значительные потери при уборке урожая, снизившие размер товарной продукции колхозов в целом и приведшие к снижению стоимости трудодня колхозника; б) затяжка с окончательным распределением доходов по ряду колхозов; в) бесхозяйственность правлений, хищения, вредительская деятельность кулацко-контрреволюционного элемента, снизившая доход колхозов и колхозников в частности; г) отдельные случаи перегибов (переобложений) по отношению к колхозам при проведении хлебозаготовительной кампании 1932 г., о чем мы своевременно сигнализировали (см. наши спецсводки № 110, 114, 123, 126, 131, 133, 138, 143, 149 и ряд других). В результате отмеченных выше причин ряд колхозников при распределении урожая получил низкую норму продовольственных продуктов и, в частности, хлеба на 1 трудодень»1. В этой же спецсводке было отмечено также и то, что недостаток продовольствия имеет место, главным образом, в колхозах, не обеспеченных также и посевным материалом. «Вследствие недостатка семян в этих колхозах правления семфонды частично создают путем сбора хлеба, уже полученного колхозниками по трудодням. В отдельных случаях эта работа проводится мерами голого администрирования, обостряя продовольственные затруднения»2.

Кроме того, здесь же говорилось о том, что кулацко- контрреволюционные элементы распространяют провокационные слухи о, якобы, «повсеместной голодовке», особенно о голоде на Кубани и Украине, волнениях там крестьян и близком восстании, а также интервенции со стороны капиталистических государств. «…«Государство хочет поморить колхозников голодной смертью, скоро будет война, тогда конец жизни всем коммунистам и активистам. В Сибири уже вешают и расстреливают коммунистов и разгоняют колхозников».(Кулак Ольховатского сельсовета Скороднянского района.) «Везде голодовка, скоро Советской власти крах. Украину уже отрезали, и во главе ее стоит какой-то генерал. У нас тоже весной будет война, тогда коммунистам голову посшибаем». (Кулак с. Б.-Спасское Рассказовского района, арестован.) «На Кубани жить стало невозможно, страшный голод, идут суды и аресты казаков, тюрьмы все переполнены, не кормят, от голоду пухнут. Кроме того, грабителей в тюрьмах не расстреливают, а делают мертвые уколы. Из тюрем выносят по несколько десятков гробов – ужас, как над народом издеваются и мучают. Как только там организовались колхозы, родные поля запустели, на полях растет вместо хлеба бурьян». (Кулак с. Скородное то же района). Слухи о войне и повстанческом движении на Украине и Кубани сопровождаются призывами «немедленно бойкотировать сев» и поддержать интервенцию или восстание внутри страны «дружным выступлением крестьян против обобравших крестьян коммунистов». «Сидим голодные, позабирали хлеб, а теперь требуют семена. Весной подохнем с голоду, надо семян не давать и землю не сеять». (Кулак д. Переверзевки Беловского района, в группе крестьян.) «Надо бойкотировать весенний сев, а когда начнется война, дружно восставать против коммунистов». (Кулак с. Семидесятное Гремяченского района, арестован.)…»1.

В этом документе было отмечено, что в ряде сел усилились настроения за самовольный отход на производство и новостройки, а также тенденции к выезду за хлебом в другие области, «как украинцы в 1932 г.». Так, в Волоконовском районе середняк-колхозник д. Краснянка высказал следующее: «Если государство не даст семян и продовольствия, сеять не будем, а к весне разбредемся из села, как украинцы в 1932 г.»2. Высказываемые со стороны некоторых групп колхозников и единоличников отрицательные настроения носят повстанческий и пораженческий характер, такой вывод делается в конце данной спецсводки.

1 апреля 1933 г. в секретном спецсообщении секретно-политического отдела ОГПУ сообщалось, что в колхозах ЦЧО отдельные семьи колхозников из-за отсутствия хлеба питаются разными суррогатами и мясом павших животных, «на этой почве имеются случаи смерти, опухания, заболевания сыпным и брюшным тифом и отдельные случаи людоедства»3. К этому времени случаи голодной смерти были зафиксированы в Борисовском и Валуйском районах. Так, в райцентре Борисовка имелось до 100 семей, опухших от голода. В Михайловском сельсовете умерло от голода до 30 человек детей и взрослых, в Октябрьском сельсовете – 25 человек, в Никольском – до 20 человек. «Отдельные целиком вымершие семьи лежали замерзшими в своих хатах по нескольку дней, со стороны сельсоветов мер к их похоронам не принималось. Местные врачи случаи (смерти) от голода скрывают, выдавая о причинах смерти фиктивные справки. Врач райбольницы по этому вопросу заявлял: «Мы не пишем справок о голодной смерти из-за боязни того, что нас, врачей, могут обвинить в каком-либо вредительстве»…»1. Тогда же в Валуйском районе в колхозе им. РККА было зафиксировано 30 случаев опуханий от голода и несколько случаев голодной смерти2.

27 апреля секретарь Великомихайловского райкома и начальник политотдела МТС сообщали в обком ВКП(б) Варейкису о крайне тяжелой ситуации со снабжением населения продуктами питания, которая сложилась в районе, а также о том, что в районе резко увеличилось число смертей от голода. «Положение с снабжением продуктами питания партактива, учителей, агрономов, врачей, работников милиции, связи и некоторой части колхозников крайне тяжелое. Смертные случаи от голода с каждым днем увеличиваются (за 18 дней апреля по 22 сельсоветам из 26 всего умерло 170 человек, из них около 100 человек от голода). Много случаев смертности от голода в семьях колхозников, имевших 400 и более трудодней, а в числе опухших от голода есть семьи членов и кандидатов ВКП(б). Наличие хлебных запасов в районе, не входящих в семенные фонды, в отдельных колхозах всего 500 ц зерновых культур, в том числе проса 300 ц, этот хлеб мы выдаем в самом жестком количестве в качестве общественного питания для колхозников, работающих в поле на севе. Кроме этого, часть его выдана и выдается учителям, но для снабжения голодных детей и других членов семей тех колхозников, которые работают в поле, у нас нет ничего, и мы ничего не выдаем. В районе есть опухших от голода около 3000 человек, есть сельсоветы, где насчитывается опухших от голода до 100 семей и выше (…) Много случаев, когда колхозники и единоличники уходят из района, бросают своих детей в оставленных ими хатах без средств к существованию, и они бродят по селам беспризорными, нередки случаи, когда совершенно маленьких детей приносят в Велико-Михайловку и бросают около учреждений…»1.

В это же время секретарь Теребренской партячейки сообщал начальнику политотдела Краснояружской МТС о голоде в селе: 23 апреля «на почве голодовки» здесь умерло 4 колхозника и в дальнейшем смертность будет увеличиваться, так как в селе имеется значительное количество опухших от голода2.

В мае смертность в южных районах ЦЧО еще больше возрасла. Из Двулученского сельсовета Уразовского района уполномоченный по весеннему севу писал секретарю райкома партии о том, что здесь «колхозники умирают десятками в день»: «например, 2 мая умерло 10 человек, 4 мая – 8 человек и много лежат больными»3.

«Случаи умирания жителей Ровенского района в данный момент принимают форму увеличения, по одному Лознянскому сельсовету за время весны умерло 157 человек. В связи с этим зафиксирован случай съедения людей»4, − сообщал 8 мая уполномоченный ОГПУ по Ровенскому району.

Столь же тяжелой была ситуация и в Чернянском районе. «Положение с продовольствием по колхозам Кочегуровского сельсовета все больше обостряется», − говорилось в сводке райуполномоченного ОГПУ Рыбалова за 20 мая 1933 г. – «Колхозники всего сельсовета, особенно колхоза «Красный пахарь», едят падаль от павших лошадей. С 1 по 10 мая на почве недоедания померло 10 чел. Имеется много случаев опухших от недоедания. Колхозники употребляют в пищу траву, полову и другой суррогат, в связи с этим по колхозам участились кражи продуктов из погребов. Настроение колхозников натянутое. Запасов по колхозам осталось: «Заря свободы» − на 10 дней, «Красное знамя» − на 5 дней, «Герой» − на 10 дней, «Серп и молот» − на 15 дней, «Ударник» − на 3 дня, «Красный пахарь» − на 2-3 дня». В соседнем Морквинском сельсовете среди колхозников колхоза имени Буденного «разговоры идут только о хлебе и голоде»1.

Но, пожалуй, самым критическим было положение в Борисовском районе. Как писал школьный работник Власов в редакцию газеты «Правда», «Борисовский район переживает крайне острый продовольственный кризис, возникший в результате неправильных сведений, посланных районными учреждениями областным организациям, которые на основе их дали району чрезмерный план хлебозаготовок, выполнение чего и создало в районе весьма напряженное положение с продовольствием»2. К этому времени от голода опухло громадное количество людей, массовым явлением стали нищие, особенно дети. Среди последних смертность доходила до 70−90 человек в день. «Несмотря на такие явления, райорганизации не только не принимают меры к организации помощи населению, но самым безобразным образом урывают последнее у населения, обрекая его на голод», − такое заключение дается во внеочередной сводке Центрально-Черноземной областной контрольной комиссии ВКП(б). Приведем целиком этот документ, чтобы было ясно, кто зачастую являлся истинным виновником голодомора.

«1) В конце прошлого года Борисовский район, как являющийся лукосеячным, от облорганизаций получил много тонн муки для выдачи, в порядке стимулирования, посевщикам лука, но местные организации переключили 81 тонну этой муки для снабжения служащих района.

2) Тоже в последний момент, для того же стимулирования контрактного лука, московские организации (Моснарпит и др.) завезли 100 тонн для выдачи посевщикам, но по распоряжению председателя райисполкома тов. Ушенко 70% завезенной зерновой продукции забронировано для использования взамен недостающих семян, львиная доля из которых передана в закрытый распределитель «Райактив» на самоснабжение, оставив посевщиков без муки, обратив таковую не по назначению.

3) Сельхозкомбинат райпотребсоюза со своими МТС и свинарником превращены в подсобное хозяйство для райактива. Молочная продукция через закрытый распределитель целиком идет на снабжение «главков». Помимо этого имеющиеся 71 коровы (отобранные у бедняков и середняков за штрафы) прикреплены по 3-6 голов каждому ответственному работнику и выдаются домашними работницами последних, а обслуживают этих коров сельхозрабочие МТС.

В целях сокрытия поголовья свиного стада, чтобы не отправлять его по нарядам в область райпотребсоюзу, произведено распределение его среди ответственных работников, причем свиньи кормятся и обслуживаются сельхозкомбинатом за его счет.

4) Большая часть муки, отпущенной для снабжения рабочих сельхозкомбината, по 2-3 пуда попадает райактиву. В результате текучесть рабсилы этого сельхозкомбината доходит до 181% в месяц.

5) Самоснабжение, возглавляемое председателем райисполкома и председателем райпотребсоюза, в районе развито до безобразия, причем, в дело «блата» втянуты буквально все руководители райорганизаций, не исключая и тех, кому надлежит бороться с этим. Все эти безобразия происходят на глазах голодного населения.

6) Лошади сельхозкомбината истощены так, что не в состоянии пройти одного перегона, наряду с этим на конюшне председателя райпотребсоюза т. Михайленко стоят 6 прекрасных лошадей, в том числе 2 верховых, на которых последний раскатывается. В сельскохозяйственном комбинате ни одного члена партии, зато значительный процент кулаков и подкулачников, которыми засорен этот комбинат»1.

К слову, не лишне будет отметить, что план хлебозаготовок 1932 г. был для Борисовского района, в отличии от большинства других «украинских» районов, действительно уменьшен по сравнению с предыдущим годом с 77626 ц до 70400 ц. Так что говорить каком-то геноциде, который проводила Москва в отношении украинского населения Борисовского района, просто абсурдно. Московские организации завозили муку для жителей района, а местные власти, причем, судя по всему, «настоящие украинцы» (Михайленко, Ушенко), эту самую муку без зазрения совести оставляли себе, обрекая остальное население на голодную смерть.

К этому времени в Борисовском районе смертность населения от голода приняла угрожающие масштабы. В донесении полномочного представительства ОГПУ по ЦЧО от 26 мая сообщалось о том, что за время зимы − весны 1933 г. только лишь по одному селу Борисовке умерло от голода более 1000 человек. «В настоящее время смертность населения не прекращается и ежедневно умирает по 20-30 человек колхозников и единоличников»2. Спустя две недели в обком партии поступила информационная сводка из прокуратуры ЦЧО. «Как уже нами сообщалось ранее в информационной сводке, в Борисовском районе продовольственные затруднения достигли крайнего обострения», - говорилось в ней. – «9 июня с.г. райпрокурор сообщил нам, что к настоящему моменту положение еще больше ухудшилось. За апрель месяц умерло от голода 1060 человек, а за май месяц гораздо больше. Вымирают иногда целыми семьями, большинство единоличники, однако есть и колхозники. В мае месяце отмечено 3 случая людоедства»3. О страшном голоде, который царил по всем селам Борисовского района, можно узнать также и из письма колхозницы колхоза им. Буденного Николаевского сельсовета Е.И. Остапенко к сыну-красноармейцу в г. Ярославль: «У нас так и мрут, сначала опухнет, а потом зробится худой, а потом умирает». – «У нас в колхозе сейчас все хорошо, все справились, посев кончили, начинают сено косить, только пахать некому, почти все мужики померли от голода, лошади престали, так делают все коровами»1.

Такое же положение сложилось в Грайворонском, Корочанском, Вейделевском и ряде других районов на юге ЦЧО. Так, к июню 1933 г. в Корочанском районе «участились случаи смерти на почве голода, особенно по Б. Халанскому, Заяченскому, Кр. Бродковскому и Бехтеевскому сельсоветам, по первым двум смертность доходит до 6-7 человек в сутки», отмечалось на заседании бюро Корочанского райкома партии2. А в Вейделевском районе в это же время были зафиксированы случаи смерти колхозников на работе в поле. В колхозе «День урожая» во время прополки кориандра умерло от голода 3 колхозницы-беднячки. «На почве голода отмечаются факты людоедства»3. Порой людоедство становилось обыденным явлением. Так, когда к председателю Монастырщенского колхоза Богучарского района пришли крестьяне с просьбой выдать им хлеб, он заявил, что в этом нет нужды. В Богучарском районе, цинично пояснял он, голода нет, так как матери еще не едят своих детей4.

Случаи каннибализма были зафиксированы, кроме того, в Грайворонском, Великомихайловском районах, в селах Протопоповка и Зимовеньки Большетроицкого района, Трефиловка Ракитянского района, Пушкарное Белгородского района, хуторе Вишневый Лозновского сельсовета Ровенского района. «Чаще всего убивали и съедали своих малолетних детей обезумившие от голода родители. Случалось, люди употребляли в пищу трупы умерших от голода детей и других родственников». Как писал в одном из своих донесений из Харькова в конце мая 1933 г. итальянский консул С. Градениго, передавая слова писателя Андреева, прибывшего на Украину из Москвы, «руина начинается за Курском». Уже в селах под Белгородом население делает порошок из корней деревьев и трав, и таким образом приготовляет себе «деревянную кашу»1.

Косвенную информацию о наиболее пострадавших от голода районах можно почерпнуть из принятого 5 июня 1933 г. решения Центрально-Черноземного обкома ВКП(б) о продовольственной помощи. В документе перечислены 19 самых нуждающихся в такой помощи районов ЦЧО: Белгородский, Беловский, Больше-Троицкий, Борисовский, Вейделевский, Великомихайловский, Весело-Лопанский, Грайворонский, Никитовский, Ракитянский, Ровеньской, Старооскольский, Уразовский, Чернянский, Шаталовский, Шебекинский, Земетчинский, Ново-Калитвянский и Становлянский. Из них 16 районов были районами полной или частичной украинизации, причем в 9-ти из этих районов главной зерновой культурой была пшеница, а в 7-ми районах планы хлебозаготовок на 1932/1933 г. значительно выросли по сравнению с предшествующим годом.

Эта же информация подтверждается и документами ОГПУ. Так, 8 июня полномочное представительство ОГПУ по Центрально-Черноземной области направило в Москву донесение о продовольственных затруднениях, которые имеют место быть в 29 районах области. По состоянию на 15 мая с. г., говорилось в ней, в этих районах учтено около 9 тыс. голодающих хозяйств, из них опухших от голода – 1830 семей. По неполным данным, учтено 732 случая голодной смерти и случаев людоедства. «Наиболее острые продзатруднения продолжают испытывать районы южной части области, в том числе районы, граничащие с Украиной – Уразовский, Борисовский, Валуйский, Н.-Оскольский, Ровенский и другие. Продзатруднения по ряду районов отрицательно сказались на темпах проведения посевных работ, отмечены факты отказа от полевых работ, уходов с поля, групповых требований хлеба, а также отказа единоличников от сева. За период март, апрель и первую половину мая 29 районам, испытывающим продзатруднения, директивными организациями отпущено 304,2 т хлеба»1.

В июле месяце группа жителей слободы Рыбинские Буды Обоянского района отправила И.В. Сталину письмо, в котором, в частности, были такие строчки: «В нашей слободе бывает мертвых ежедневно от 3 до 6 человек…Умерших от голода даже не стали хоронить на кладбищах…Власти на такую обстановку смотрят с едкой усмешкой, стараясь показать, вот, мол, что мы можем сделать…»2. В это время смертность сельского населения Центрального Черноземья достигла своего абсолютного пика. В целом, по подсчетам Загоровского, с января по июнь 1933 года смертность сельского населения увеличилась на 262%. С августа, с появлением нового урожая, она начала быстро снижаться3.

В сентябре 1933 г. сотрудник германского посольства в Москве, эксперт по вопросам сельского хозяйства, сообщал следующее: «Примечательно, что границы голода довольно точно совпадают с границами, так называемых районов сельскохозяйственного изобилия. Именно важнейшие зерновые районы, житницы старой России, тяжелее всего поражены голодом, тогда как районы на севере и в средней полосе России, которые всегда были вынуждены жить за счет ввоза зерна из других районов, в этом году сравнительно неплохо обеспечены. Это парадоксальное явление объясняется не нарушением норм при распределении прошлогоднего урожая по географическим зонам, а тем фактом, что именно зернопроизводящие районы, имевшие наилучшие предпосылки для коллективизации, сильнее всего пострадали от грубых ошибок колхозной политики»1. И в этом смысле события, происходившие в 1932 – 1933 гг. в южных зерновых районах Центрально-Черноземной области, основным населением которых были украинцы, на все сто процентов подтверждают справедливость выводов, сделанных немецким экспертом.

Вместе с тем следует обратить внимание на то, что в ЦЧО голод вновь повторился уже зимой-весной 1934 г. Загоровский пишет: «Зимой 1933 − 34 гг. голод вновь вернулся в Центральное Черноземье. Государственные заготовки продолжали истощать рядовых колхозников, у которых оставалось мало хлеба. Вновь, как и в предыдущем 1933 г., от голода наиболее сильно пострадали юго-западные и южные районы ЦЧО (…) На рубеже 1933 − 34 гг. голод в Центральном Черноземье стал настолько сильным, что вновь вызвал к жизни людоедство. О фактах людоедства в обком ВКП(б) сообщали донесения секретно-политического отдела областного представительства ОГПУ(…) Нехватка продовольствия в колхозах и совхозах весной и в начале лета 1934 г. распространилась повсеместно по Центрально-Черноземной области. В мае 1934 г. стали множиться сообщения о больших продовольственных трудностях и о полном отсутствии хлеба. О таком положении сообщали из Елань-Коленовского, Кантемировского, Репьевского (ныне Воронежская область), Медвенского, Щигровского (ныне Курская область), Лебедянского, Лев-Толстовского (ныне Липецкая область) и других районов ЦЧО…»2. В связи с этим воронежский историк предлагает расширить хронологические рамки голода в Центральном Черноземье. По его мнению, на первую половину 1933 г. пришелся период наибольшего обострения массового голода, повлекший за собой резкий всплеск смертности. В целом же элементы голода последовательно фиксируются на всем протяжении 1930 − 1934 гг. Думается, что такая точка зрения вполне объективна и подтверждается документальными материалами того периода.

В донесении секретно-политического отдела полномочного представительства ОГПУ по ЦЧО от 4 января 1934 г. секретарю обкома партии Варейкису сообщалось о том, что в Никитовском районе в колхозе «Молотова» Подгоренского сельсовета отмечается недостаток продуктов питания и 50% колхозников совершенно не имеют хлеба, питаясь суррогатами. В связи с чем зарегистрировано несколько случаев опухания от голода1.

«Вторично прошу ускорить рассмотрение вопроса об оказании семенной и продовольственной помощи колхозам массива Красно-Полянской МТС (…) Продовольственное положение в ряде колхозов становится очень тяжелым. Многие семейные колхозники-ударники уже в январе месяце перешли на один бурак. Нередки случаи сильного истощения. В ряде колхозов огромная утечка людей в поисках заработка в города. Семьи остаются без куска хлеба. Без продовольственной помощи в наших колхозах, хотя и в меньших размерах, может повториться весна 1933 г., когда смертность населения была очень значительной(…) Колхозная торговля помочь не может. На рынке хлеб до 80 руб. за пуд. Колхозникам купить хлеб, как правило, не за что. Деньгами трудодень почти не оплачивается. Всякие лучшие вещи проданы еще в прошлом году…»2, - сообщал в докладной записке начальник политотдела Красно-Полянской МТС 30 января 1934 г.

Не позднее 3 апреля в спецсообщении секретно-политического отдела ОГПУ указывалось о продзатруднениях в колхозах Павловской МТС: «В отдельных колхозах Павловской МТС (ЦЧО) на почве продзатруднений отмечаются отрицательные настроения среди колхозников и выезды их с семьями в разные города на заработки. Особо напряженное положение создалось в колхозе «Красный прогресс», где лучшие ударники, имеющие от 300-600 трудодней, не обеспечены хлебом, и отдельные из них на почве недоедания опухли. В этом же колхозе из числящихся 392 трудоспособных мужчин выехало на заработки 203 чел., причем часть из них (66 семейств) перед выездом распродали все свое имущество(…) Некоторые колхозники высказывают намерение произвести захват колхозных амбаров и разобрать семзерно…»1.

25 апреля в сводке сообщений заместителей начальников политотделов по работе ОГПУ о продзатруднениях в колхозах упоминается Корочанская МТС. Здесь в колхозе «Вторая пятилетка» Больше-Халанского сельсовета имели место случаи опухания и голодной смерти на почве систематического недоедания2.

В течении апреля − мая 1934 г. в обком ВКП(б) поступило множество просьб от секретарей райкомов и начальников политотделов МТС и совхозов об оказании продовольственной помощи колхозникам и рабочим совхозов. (Например, политотдел Сукмановского совхоза Чернянского района, Репьевский и Никитовский райкомы партии, политотделы Ладомировской, Кантемировской и Валуйской МТС и др.) 18 июня 1934 г. на заседании бюро Ольховатского райкома ВКП(б) было принято следующее постановление: «Имея тяжелое положение половины колхозов в районе на общественное питание, имеет место в ряде колхозов недоедание и на почве недоедания опухание колхозников и невыход на работу. Стали под угрозой срыва и непроведения в срок прополочная, сеноуборка, силосование, подготовка к уборочной кампании, и происходит уход колхозников из района(…) Поручить лично, в связи с выездом на пленум, добиться получения продовольствия колхозам секретарю райкома и начальникам политотделов»3. 1934 г. стал завершающим годом в истории голода в Центральном Черноземье в первой половине 1930-х гг.

Российские историки голод 1932 − 1933 гг. определяют как «организованный голод», «рукотворный голод»: он был организован сталинским руководством в результате насильственной коллективизации, разрушившей сельскохозяйственное производство, а также с помощью принудительного вывоза хлеба из деревни в счет государственных заготовок и подавления крестьянского сопротивления. Вместе с тем, они отрицают мнение украинских историков о голодоморе, как об этногеноциде украинского народа, который был спланирован и осуществлен Москвой. В.В. Кондрашин так высказывается по этому поводу: «Мы не поддерживаем мнение украинских политиков и историков о национальном геноциде голодом на Украине в 1932 − 1933 гг. и не согласны с их определением «голодомора», как акции, организованной сталинским режимом с целью «уморения», уничтожения миллионов жителей Украины. В понятие «голодомор» мы вкладываем другой смысл, который связан с масштабностью трагедии. Для нас «голодомор» − это прежде всего массовая гибель людей на территории бывшего СССР в результате голода. Мы не разделяем позицию украинской стороны, потому что не найдены документы, в которых бы говорилось о наличии у сталинского режима замысла уничтожить украинский народ». И далее: «Голод 1932 − 1933 гг. – это не национальный, а интернациональный, советский голод, от которого пострадало все население Советского Союза, и степень этих страданий определялась не национальной принадлежностью, а местом проживания. В эпицентре голодной катастрофы оказались зерновые районы СССР, ставшие в начале 1930-х гг. объектами сплошной коллективизации и неразрывно связанных с ней принудительных хлебозаготовок по принципу продразверстки»1.

И в этом смысле ситуация, которая складывалась в это время в Центральном Черноземье, полностью подтверждает справедливость выводов российского исследователя. Нет ни одного документа, который говорил бы о том, что голод здесь носил исключительно «украинский» характер, что голодали и умирали от голода только лишь «украинцы». Зато все они отмечают другое, что голод 1933 г. охватил все тогдашнее сельское население, т.е. в одинаковой мере страдали от него и колхозники, и единоличники, и рабочие совхозов, дети и взрослые, мужчины и женщины. Киевский исследователь Брязгунов в своей статье «Голод в Центральном Черноземье и на Кубани: антиукраинское устремление» утверждает, что картины голода на всех украинских территориях в РСФСР были схожи не только между собой, но и с тем, что происходило на Украине. На этом основании он делает заключение, что и в Центральном Черноземье Москвой был организован такой же геноцид «наших единокровных братьев-украинцев», как на территории собственно Украины1. Мы же, вслед за автором конца 1920-х гг. Тутыхиным Б.А., который занимался описанием только что образованной Центрально-Черноземной области, исходим из того, что по существу южные районы ЦЧО, граничащие с Украиной, «в отношении природы, хозяйства и даже этнографического состава населения» ничем заметно не отличаются от соседних районов УССР. Южная граница не представляет какого-либо резкого рубежа2. В связи с этим многие социально-экономического характеристики развития этих районов РСФСР вполне закономерно должны были иметь определенную схожесть с развитием соседних районов УССР. К тому же, если мы вспомним, как проходила здесь хлебозаготовительная кампания 1932/1933 гг., то не станем удивляться тому, что трагедия голодомора в ЦЧО фактически ничем не отличалась от той, что происходила в это же время на Украине.

До сих пор в исторической литературе приводятся разные цифры умерших от голода в стране. Зеленин и Ивницкий в своих работах о голоде 1932 − 1933 гг. называют цифру в 7 − 8 млн. человеческих жизней по всему Советскому Союзу3. По подсчетам Загоровского общий итог прямых жертв от голода в ЦЧО составляет 241 тысячу человеческих жизней: непосредственно от голода умерло 195 тысяч человек, и, кроме того, резкий рост числа абортов позволяет считать жертвами голодомора еще 46 тысяч неродившихся детей1.

٭٭٭

Наконец, нам необходимо осветить последний вопрос, поставленный в начале данной статьи: в какой мере кризис хлебозаготовительной кампании 1932/1933 гг. повлиял на свертывание политики украинизации, проводившейся в южных районах ЦЧО, была ли здесь объективная закономерность или же это было простое совпадение событий, никоим образом не связанных между собой?



По целому ряду причин в Центральном Черноземье украинское национальное движение не получило такого широкого развития, как на территории собственно Советской Украины. Во-первых, среди местного украинского населения – потомков казаков («служилых черкас») слободских полков ХVII – ХVШ вв. – украинская национальная идентичность и украинское национальное самосознание еще только-только начали проникать в широкие массы. В первой трети ХХ столетия здешнее население еше именовало себя «хохлами», противопоставляя тем самым себя «украинцам»2. Во-вторых, здесь чрезвычайно слаба была украинская интеллигенция – главный носитель украинской национальной идеи. Губернии Центрального Черноземья, с 1928 г. вошедшие в состав ЦЧО, представляли собой типично аграрный регион, в котором городское население не составляло и десяти процентов (9,1 %). При этом 96 % украинского населения проживало в сельской местности. Поэтому основная тяжесть работ, связанная с распространением украинской культуры и просвещением на украинском языке местного населения, ложилась на плечи сельских учителей. «Национальная интеллигенция, я буду говорить в большинстве случаев об украинской, еще только нарождается», − сообщалось в докладе заведующего центральным украинским бюро Совета по просвещению национальных меньшинств Наркомпроса РСФСР П.С. Шафрана, который в апреле 1925 г. побывал с инспекторской проверкой в Валуйском, Острогожском и Россошанском уездах Воронежской губернии1. И, наконец, в-третьих, местное партийно-советское руководство, а также служащие государственных учреждений тех уездов и волостей (районов и сельсоветов), которые подлежали украинизации, как правило, были настроены отрицательно к подобного рода мероприятиям, «национал-коммунистов», радевших за дело украинизации в губерниях Центрального Черноземья, не наблюдалось. «Отношение аппарата к украинизации пассивное, а в целом ряде случаев замаскировано-недоброжелательное», «отношение аппарата, за редким исключением, надо определить как инертное», «открытых сопротивлений нет,(…) но конкретные факты говорят за то, что отдельные работники, если не протестуют против украинизации, то и ничего не делают для скорейшего проведения таковой»2, − именно так характеризуют документы 1920-х − 1930-х годов позицию советского чиновничества в отношении политики украинизации в Центральном Черноземье.

К началу 30-х годов ситуация с украинизацией в ЦЧО, даже несмотря на то, что в сфере народного образования были достигнуты определенные успехи, кардинальным образом не изменилась. «Игры с украинизацией», «скачки с препятствиями», «позорная история волокиты, бюрократизма, извращений» − такие оценки результатам процесса украинизации в Центральном Черноземье даются в документах и периодической печати на протяжении всего данного периода. В такой ситуации говорить о сколько-нибудь реально существовавшей опасности украинского национализма и сепаратизма, исходившей со стороны сторонников и активных участников украинизации в ЦЧО, просто не приходится.

Если не угроза украинского национализма, тогда что же, какая веская причина заставила сталинское руководство поменять с плюса на минус свое отношение к политике украинизации, проводимой на территории РСФСР, в том числе Центрально-Черноземной области? На наш взгляд, таких причин было, как минимум, две. Во-первых, голод на Украине весной-летом 1932 г., вызвавший массовое бегство украинских крестьян из колхозов и выезд их в соседние регионы – Центрально-Черноземную область и Северо-Кавказский край, где они проводили, с точки зрения властей, антиколхозную и антисоветскую агитацию, в том числе среди местных крестьян-украинцев украинизируемых районов. А во-вторых, кризис хлебозаготовительной кампании 1932/33 гг. во всех зерновых областях СССР, преодолеть который высшее партийное руководство страны смогло, только лишь применив чрезвычайные, репрессивные меры в отношении колхозного крестьянства, всячески саботирующего, по его мнению, планы сдачи хлеба государству. В ЦЧО зерновыми районами, и прежде всего производителями пшеницы, были южные районы полной или частичной украинизации, в которых борьба за выполнение планов хлебосдачи государству приобрела наиболее острые формы. Именно хлебозаготовки, превратившиеся. по сути, в продразверстку времен гражданской войны, и стали главной причиной массового голода весной 1933 года в зерновых районах области, каковыми в ЦЧО были главным образом бывшие районы полной или частичной украинизации.

По мнению ведущего специалиста по проблеме голода 1932 − 1933 гг. в советской деревне В.В. Кондрашина, голод летом 1932 г. на Украине сыграл роль дестабилизирующего фактора для соседних регионов, прежде всего Северо-Кавказского края и ЦЧО. «Хлынувшие туда голодные украинские крестьяне стимулировали «панические настроения» в казачьей среде, срывая тем самым уборочную кампанию и хлебозаготовки. Сам факт голода на Украине был шоком для русских крестьян»1. Документы подтверждают справедливость данного вывода.

В марте 1932 г., как сообщает политическая сводка неопубликованных писем «бюро читки» газеты «Известия ЦИК СССР и ВЦИК», Новооскольский район ЦЧО был наводнен голодающими крестьянами из Украины. «По всему нашему району каждый день целыми обозами ездят украинские голодающие крестьяне, колхозники и единоличники, за какой-нибудь кусок хлеба они отдают все свое барахло, как то: обувь, одежду и все что есть», - сообщал в своем письме житель деревни Лобовки Николаевского сельсовета Иван Литвинов. «Когда их спрашиваешь, почему вы голодаете, − они отвечают: «Урожай у нас был хороший, но советская власть до тех пор «заготовляла» наш хлеб, до тех пор доводила свои планы и задания до нас, пока не остались без фунта хлеба». Когда их спрашиваешь, а кто этим виноват, − они отвечают: «Советская власть, которая у нас забрала хлеб до зерна, обрекая на голод и нищету – хуже, чем при крепостном праве».

Я сам рабочий, комсомолец с 1928 г. и удивляюсь, может ли это быть, чтобы Украина голодала при хорошем урожае? У нас тоже есть колхозы, а хлеба хватает, почему же именно в ЦЧО такое положение? Я обращаю внимание «Известий» на такое явление, потому что «голодные обозы» всюду, куда приедут, наводят панику и распространяют враждебные речи против советской власти»1.

В июне в спецсводке ОГПУ по Центрально-Черноземной области также сообщалось об украинских крестьянах, они названы «мешочниками», которые ведут агитацию среди колхозников за выход из колхозов и распускают слухи о ликвидации колхозов на Украине. «Приезжающие с Украины за хлебом мешочники в Щигровский, Золотухинский и другие районы среди колхозов ведут агитацию за необходимость выхода из колхозов. В основном мотивировка их заключается в следующем: «Вам из колхозов необходимо немедленно уходить, так как сегодня мы к вам за хлебом приехали, а завтра вы куда-нибудь в Сибирь за ним поедете. Колхозы вас до этого доведут обязательно». Этими же мешочниками усиленно распространяются слухи о роспуске колхозов на Украине…» 1

Еще через месяц, в июле 1932 г., в приложении к спец-справке секретно-политического отдела ОГПУ «Об антиколхозном движении и голоде в Белоруссии, Казахстане, на Украине и в отдельных районах СССР» вновь речь шла об отрицательных влияниях, которые оказывали украинские беженцы на жителей соседних регионов, в том числе Центрального Черноземья. «При отсутствии разъяснительной работы в массах колхозников на настроение последних крайне отрицательно влияют беженцы из Украины, осевшие в большом количестве в ЦЧО, Ленобласти, Западной области, БССР, Северо-Кавказском крае и, в частности, в национальных областях Северо-Кавказского края и других районах. Беженцы деморализующее действуют на колхозников разговорами: «Мы поели лошадей и собак, вам то же придется испытать. У нас был урожай неплохой, но мы раньше вас коллективизировались, и нас взяли в оборот». Массовое нищенство беженцев, как правило, сопровождается активной антисоветской агитацией, распространением провокационных слухов и т.п….» 2

Именно массовое бегство украинских крестьян из колхозов весной-летом 1932 г., как считает В.В. Кондрашин, в немалой степени обусловило ужесточение политики сталинского руководства в деревне в целом, во всех регионах, в том числе на Украине. «Таким образом, в основе сталинской твердости было стремление укрепить колхозный строй и сломить крестьянское сопротивление хлебозаготовкам, как на Украине, так и в других районах»3.

В конце весны − начале лета 1932 г. вновь усилились антиколхозные выступления сельского населения Центрального Черноземья. В деревнях постоянно шли разговоры о голоде, о том, что сеять хлеб бесполезно, так как в любом случае урожай будет забран в хлебозаготовку. Снова имело место увеличение количества убийств сельских активистов и поджогов колхозных построек, наблюдался массовый выход крестьян из колхозов и разбор ранее обобществленного имущества. «По указанию обкома ВКП(б) Центрально-Черноземной области органы безопасности активно включились в борьбу с «антиколхозным движением». На 29 июня 1932 г., по данным спецсводки постоянного представительства ОГПУ по ЦЧО, выходами из колхозов было охвачено до 50 районов региона. В этих районах работали оперативные группы органов безопасности. В 27 районах региона было арестовано 780 человек из числа так называемого «кулацко-контрреволюционного элемента»…»1, − пишет в исследовании, посвященном деятельности органов ОГПУ Центрального Черноземья в 1920-е − 1930-е годы, В.И. Михеев.

Как нам кажется, в такой крайне тяжелой ситуации, когда зерновые районы СССР не могли выполнить спущенные им планы хлебозаготовок, Сталин и его соратники, желая найти виновных в сопротивлении коллективизации и срыве хлебозаготовительной кампании и сделать их ответственными за свои собственные просчеты и неудачи в ходе колхозного строительства, находят таковых среди проводников и активных сторонников политики украинизации, как на Украине, так и в РСФСР. 14 декабря 1932 г. выходит знаменитое постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области», подписанное Сталиным и Молотовым, в котором, помимо прочего, говорилось, что на Северном Кавказе (имелась в виду Кубань – К.Д.) и Украине были допущены ошибки в проведении украинизации, благодаря чему буржуазно-националистические элементы, петлюровцы и прочие получили легальное прикрытие для антисоветской работы и организации сопротивления мероприятиям и заданиям советской власти. В результате на Кубани украинизация была прекращена: уже в ближайшее время необходимо было перевести делопроизводство советских и кооперативных органов украинизированных районов, а также все издающиеся газеты и журналы с украинского языка на русский язык, как более понятный для кубанцев, а также подготовить и к осени 1933 г. перевести преподавание в школах на русский язык1.

В проекте этого постановления имелся пункт «Особое постановление», в котором говорилось: «ЦК решительно осуждает выступления и предложения, исходящие от отдельных украинских товарищей, об обязательной украинизации целого ряда районов СССР (например, в ДВК, Казакстане, Ср. Азии, ЦЧО и т.д.) подобные выступления могут только быть на руку тем буржуазно-националистическим элементам, которые будучи изгнаны из Украины, проникают во вновь украинизированные районы и ведут там разлагающую работу (курсив мой – К.Д). Поручить крайкому ДВК, обкому ЦЧО и Казакскому крайкому немедленно приостановить дальнейшую украинизацию в районах, перевести все украинизированные газеты, печать и издание на русский язык и к осени 1933 года подготовить переход школ и преподавания на русский язык». Проект постановления подвергался правке Сталина и Кагановича, и в окончательный вариант «Особое постановление» не вошло. Но уже на следующий день, 15 декабря, было оформлено отдельным совместным постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) под названием «Об украинизации в ДВК, Казакстане, Средней Азии, ЦЧО и других районах СССР»2. Это постановление положило конец политике украинизации на территории РСФСР, в том числе Центрального Черноземья.

Взяв за основу безоговорочное выполнение данной директивы, Центрально-Черноземный обком ВКП(б) уже 19 декабря на заседании бюро принимает решение перевести с 1 января 1933 г. на русский язык все делопроизводство районных и сельских партийных, советских и хозяйственных учреждений и организаций бывших украинизированных районов, немедленно закрыть областную украинскую газету «Ленинский шлях» и с 1 января перевести все украинские районные газеты на русский язык1. А 28 декабря бюро обкома выносит постановление – прекратить с 15 января преподавание украинского языка, как предмета, во всех без исключения школах 1 и 2-й ступени, а украинские отделения и группы в ВУЗах и техникумах перевести на русский язык обучения2.

Таким образом, свертывание украинизации в ЦЧО было, на наш взгляд, обусловлено, прежде всего, стремлением сталинского руководства не допустить развала колхозов и срыва хлебозаготовок в зерновых районах РСФСР, граничивших с Украиной, где проживало многомиллионное украинское нацменьшинство, которое в столь сложной ситуации могло легко стать своеобразной пятой колонной, попав под влияние голодных крестьян Украины, агитировавших против колхозного строя и советской власти. Чтобы предотвратить эту потенциальную угрозу, необходимо было, во-первых, немедленно прекратить украинизаторскую работу, а во-вторых, запретить свободный проезд в эти районы крестьян из УССР. В результате, как было показано выше, 14 и 15 декабря 1932 г. Политбюро одобрило два секретных постановления, которые, по сути, полностью изменяли официальную национальную политику, проводившуюся советской властью, начиная с 1923 г. На следующий день, 16 декабря, было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О паспортной системе и разгрузке городов от лишних элементов», а 22 января 1933 г. Сталин собственноручно подписал директиву о предотвращении массового выезда голодающих крестьян из Украины в соседние регионы, в том числе в Центрально-Черноземную область. В этой директиве, в частности, говорилось следующее: «До ЦК ВКП и Совнаркома дошли сведения, что на Кубани и Украине начался массовый выезд крестьян «за хлебом» в ЦЧО, на Волгу, Московскую область, Западную область, Белоруссию. ЦК ВКП и Совнарком СССР не сомневаются, что этот выезд крестьян, как и выезд из Украины в прошлом году, организован врагами советской власти, эсерами и агентами Польши с целью агитации «через крестьян» в северных районах СССР против колхозов и вообще против советской власти. В прошлом году партийные, советские и чекистские органы Украины прозевали эту контрреволюционную затею врагов советской власти. В этом году не может быть допущено повторение прошлогодней ошибки». Сталин предписывал «арестовывать пробравшихся на север «крестьян», и после того, как будут отобраны контрреволюционные элементы, водворять остальных в места их жительства»1. К концу марта 1933 г., как следует из докладной записки ОГПУ на имя Сталина и Молотова, в ЦЧО было задержано 45817 человек, выехавших из УССР, Северо-Кавказского края и других областей. Из них 45188 человек было возвращено на прежнее место жительства, а 629 человек были отобраны для привлечения к уголовной ответственности2.

Вместе с тем, не стоит сбрасывать со счетов и тот факт, что Сталин в кризисной ситуации 1932 г. попытался окончательно «разрешить» на Украине и в украинизированных районах РСФСР оба вопроса разом: крестьянский и национальный. Нельзя не согласиться с мнением известного западного исследователя Андреа Грациози, что «кризис побудил Сталина прибегнуть к созданной в прежние годы (когда производилось раскулачивание) модели превентивных репрессий против определенной группы населения, т.е. репрессий коллективных, и применить эту модель к многочисленным национальным и соционациональным группам, которые, по его мнению, представляли угрозу для режима»3.

Мнение западного ученого вполне разделяют и авторитетные отечественные исследователи. Так, В.В. Кондрашин считает, что «нельзя отрицать наличия у сталинского режима сопутствующего мотива в его политике на Украине в 1932 – 1933 гг. – стремления воспользоваться ситуацией и нейтрализовать те слои украинской интеллигенции и партийно-советской бюрократии, которые выступали за сохранение самобытности украинской культуры и образования в условиях начавшейся унификации национальных культур… Голод 1932 – 1933 гг. помог Сталину ликвидировать на Украине, по его мнению, потенциальную оппозицию его режиму, которая из культурной могла вырасти в политическую и опереться при этом на крестьянство»1. А.В. Марчуков, занимающийся исследованием проблемы украинского национального движения в 20-е − 30-е годы в УССР, анализируя причины свертывания украинизации на Украине и Кубани, приходит к выводу, что власти постарались воспользоваться удобной ситуацией для внесения корректив в проведение национальной политики: «Заметим, не пересмотреть курс на создание украинской нации в целом, а именно внести в него коррективы. Скорее, в этом постановлении (имеется в виду постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 14 декабря 1932 г. «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области» - К.Д.) сквозит желание найти виновного в сопротивлении коллективизации, голоде и трудностях пятилетки и сделать его ответственным за просчеты и неудачи».2

Что же касается Центрально-Черноземной области, то, по всей видимости, попытки установить контакты для координации совместных антиколхозных выступлений здешних крестьян с украинскими повстанцами безусловно могли иметь место быть на протяжении всего того периода, как только началась насильственная коллективизация и раскулачивание крестьян. Другое дело, что воплотить их в жизнь в этот период времени было уже не реально. Органы госбезопасности оперативно подавляли любые такие попытки еще на стадии их замысла. В монографии В.И. Михеева «Основные направления деятельности органов ГПУ-ОГПУ Центрального Черноземья в 1922 − 1934 гг.» приводятся многочисленные факты такого рода «повстанческих организаций», как они проходят по оперативным материалам.

Так, уже в указании зам. Председателя ОГПУ Ягоды постоянному представительству ОГПУ по ЦЧО от 13 ноября 1929 г. особое внимание обращалось на оперативное обслуживание районов ЦЧО, граничивших с Украиной, Северо-Кавказским и Нижне-Волжским краями1. В марте 1930 года в Белгородском округе, в котором проводилась украинизация, органами ОГПУ была ликвидирована контрреволюционная организация, действовавшая в селах Санково, Мечковке, Петровке и Дорогощь. Как сообщалось в оперативной сводке ОГПУ, организация была построена по принципу дореволюционных эсеровских кружков, во главе ее стоял бывший офицер и член украинской контрреволюционной организации «Союз вызволения Украины». По этому делу было арестовано свыше 20 человек2. В апреле того же года была ликвидирована повстанческая организация в Песковском районе Борисоглебского округа, которая, как следовало из имевшихся оперативных материалов, еще с осени 1929 г. поддерживала связь с казачеством Хоперского округа. В ее ряды был успешно внедрен сотрудник органов безопасности, командированный с этой целью из г. Воронежа. В это же время в Тамбовском округе в ходе оперативной разработки связей повстанцев Тамбовского округа с украинскими повстанцами чекистами был арестован видный деятель ликвидируемой на Украине «контрреволюционной» организации Тодорович, пытавшийся создать на территории округа новое повстанческое объединение1.

По данным ОГПУ, особенностью повстанческой организации, действовавшей в 1931 г. на территории Белгородского района, было то, что она являлась филиалом харьковского повстанческого объединения. Организация строилась путем создания отдельных повстанческих ячеек в населенных пунктах. В практической деятельности повстанцы пытались приобрести оружие у крестьянства, разработали план нападения на склады военведа в г. Белгороде2. В июне − июле 1931 г. ОГПУ осуществляло оперативную разработку повстанческой организации Чешенко. «Организация возникла из отдельных повстанческих групп, действовавших в период выселения «кулачества» в приграничных с Украиной Чернянском и Новооскольском районах Центрально-Черноземной области. В эти районы в июне 1931 г. приехал член ВКП(б), бывший начальник пограничной заставы Чешенко. Он стал создавать единую организацию из разрозненных повстанческих групп (скрывавшихся в лесах) в 11 населенных пунктах. В течение месяца Чешенко удалось подобрать и провести работу с активом повстанческой организации, наметить задачи и план открытых действий(…) Оперативными группами ОГПУ был арестован актив повстанческой организации в количестве 31 человека, изъято оружие и боеприпасы. Во время следствия Чешенко показал, что он в процессе своей повстанческой деятельности для активизации соратников распространял сведения о прибытии из-за рубежа Махно и своей связи с ним…»3.

Летом 1932 г. в ходе разработки организации под названием «Союз освобождения народа», руководимой бывшим эсером Ковалевским, органами безопасности во время обысков в домах ее членов было изъято 24 единицы огнестрельного оружия. В вопросе проведения восстания члены организации рассчитывали на поддержку повстанцев Украины, где, по их мнению, уже шли восстания. Информация о ликвидации организации «Союз освобождения народа» докладывалась руководству ОГПУ1. В том же году ряд повстанческих организаций и групп в Старо-Юрьевском и Козловском районах уповали на поддержку якобы мощных повстанческих объединений Северо-Кавказского края. Это обстоятельство использовали органы безопасности, внедряя своих сотрудников и агентуру под видом представителей серьезных повстанческих организаций из других регионов2.

Из специальных сообщений секретно-политического отдела ОГПУ о ситуации в Центрально-Черноземной области зимой-весной 1933 г. следовало, что политическое настроение крестьянства резко обострилось в связи с массовым голодом, охватившим наиболее сильно юго-западные районы области. В это время органами безопасности были ликвидированы хорошо организованные повстанческие группы и ячейки в этих районах (Ракитянском, Беловском и др.), которые образовались зимой-летом 1933 г. из-за сильных продовольственных затруднений и массового голода. В результате деятельности оперативных групп, в том числе в приграничных с Украиной и Северо-Кавказским краем районах ЦЧО, было задержано 1200 участников крестьянского сопротивления3.

Наконец, под непосредственным контролем полпреда ОГПУ по ЦЧО Дукельского и начальника особого отдела Диаконова отделы ОГПУ Центрального Черноземья в 1933 − 1934 гг. проводили оперативные мероприятия по выявлению возможной причастности польской разведки к организации повстанческого движения в области. «Органами госбезопасности было установлено, что спецслужбы Польши проявляли интерес к политической ситуации в Центрально-Черноземном регионе, особенно в период наивысшего крестьянского сопротивления в 1930 г. Некоторые из приехавших в 1920-е годы в ЦЧО бывших активных участников белого движения и представителей казачества определенное время проживали в Польше, где попадали в поле зрения разведслужб. Данные лица в 1930 − 1933 гг. выступали одними из руководителей вооруженных повстанческих групп в регионе. К 1934 г. все эти группы были ликвидированы сотрудниками ОГПУ, а их участники арестованы»1.

После прекращения украинизации в декабре 1932 года широкой волной по ЦЧО прокатились массовые аресты активных участников украинизации. А чуть позже, во время Большого террора 1936 – 1937 гг. версией об «украинском национализме» в ЦЧО вновь охотно воспользовались спецслужбы. Воронежское Управление НКВД сфальсифицировало коллективное дело УНО («Украинской националистической организации»), по которому проходило более 20 человек, обвинявшихся в том, что они, якобы, подготавливали кадры для проведения террора против руководителей партии и правительства и выступали за отторжение вооруженным путем Украины от СССР и создание «Украинской народной республики» под протекторатом фашистской Германии. Одна из террористических групп, по утверждению чекистов, существовала в Россошанском птицетехникуме. В результате сфабрикованного дела многие подследственные были расстреляны, в их числе – студенты из Россоши 2.

Подводя итоги, можно сделать обоснованный вывод о том, что решение Сталина и его ближайшего окружения прекратить политику украинизации в РСФСР не было спонтанным, непродуманным шагом. Наоборот, как было показано выше, налицо некая цепь взаимосвязанных и взаимозависимых акций сталинского руководства. Но они были обусловлены не угрозой украинского национализма, которой и близко не было в украинизированных районах РСФСР в декабре 1932 г., по крайней мере, в Центральном Черноземье, а причинами иного порядка. Постановления партии и правительства должны были окончательно дискредитировать в глазах советского общества организаторов и активных сторонников политики украинизации, как одних из главных виновников провала хлебозаготовительной кампании 1932/1933 гг. в зерновых районах Украины и России. Нельзя не заметить того факта, что во многом это была ответная реакция правящего режима на неудовлетворительный ход хлебозаготовительной кампании на Украине и на Кубани, превентивный удар, своеобразная игра на опережение против потенциального противника, способного оказать поддержку крестьянскому сопротивлению хлебозаготовкам и колхозному строительству на Украине и в украинизированных районах РСФСР. Если предположить, что все указанные выше «повстанческие организации» были выдуманы органами госбезопасности и реально не существовали в ЦЧО в 1930 − 1933 гг., то даже и в таком случае мы не в праве отказать Сталину и его окружению в естественных попытках всячески обезопасить свой режим в крайне нестабильной ситуации, вызванной кризисом хлебозаготовок 1932/1933 гг. в зерновых районах страны, голодом на Украине и массовым выездом украинских крестьян за пределы УССР, прежде всего в украинизируемые районы Северо-Кавказского края и ЦЧО. Поэтому, на наш взгляд, прекращение политики украинизации в сопредельных с Украиной районах РСФСР в контексте общей политической и экономической ситуации конца 1932 г. выглядит вполне закономерным и объективным шагом со стороны сталинцев.

В заключение данной статьи нам бы хотелось вспомнить выводы, к которым пришли члены международной комиссии по расследованию голода 1932 − 1933 гг. на Украине, итоговый отчет которой был опубликован в 1990 г. в Торонто, еще до распада Советского Союза. В нем, в частности, говорилось, что «большинство членов комиссии не уверено, что этот голод был намеренно организован с целью уничтожить раз и навсегда украинскую нацию; однако, по мнению комиссии, советские власти использовали ситуацию голода, чтобы увенчать свою политику денационализации», «комиссия уверена, что советские власти не предпринимали активных действий по организации голода, но успешно поддерживали его, поскольку это помогало заставить крестьян терпеть политические решения, которым те отчаянно сопротивлялись». «Распространение голода не ограничилось Украиной. В 1932 − 1933 гг. этим бедствием были охвачены и другие регионы Советского Союза: в наибольшей степени Казахстан, а также Северный Кавказ, Дон, Кубань, бассейн Волги и некоторые части Западной Сибири»1. Как нам кажется, эту трагическую географию голода (голодомора) 1933 г. необходимо расширить и включить сюда южные «украинские» районы Центрально-Черноземной области, где голод (голодомор) в равной мере охватил все тогдашнее сельское население независимо от его национальности. Здесь все пострадали от него: украинские и русские колхозники и единоличники, украинские и русские рабочие совхозов и МТС, украинские и русские дети, мужчины и женщины.

Дроздов К.


1   ...   15   16   17   18   19   20   21   22   ...   26