Заграничная командировка, политические связи, ли- тературная деятельность. (1870 — 1876)

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Заграничная командировка, политические связи, ли- тературная деятельность. (1870 — 1876)



страница3/10
Дата19.08.2017
Размер5.85 Mb.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Заграничная командировка, политические связи, ли-


тературная деятельность. (1870 — 1876).

1. В Германии и Австрии.

Драгоманов собирался пробыть за-границей два года, про-
был три. За это время он об'ездил всю Германию, Австрию и
Италию, зиму 1870—1871 г. провел в Берлине, весну и лето
1871 г.—в Австрии,—в Праге и Вене. Осень прожил в Гей-
дельберге, две зимы (1871—72 и 1872—73 г.г.)—в Италии,—в
Риме и Флоренции. Летом 1872 г. снова посетил Вену и Прагу
и летом 1873 г., уже на пути в Россию, прожил около двух
месяцев в Цюрихе. В августе посетил Львов и затем вернулся
в Киев. Знакомство с западно-европейской жизнью, личные
впечатления от ее быта, нравов, от борьбы политических пар-
тий имели огромное значение в развитии духовного склада
Драгоманова. Он всюду с большим вниманием следил за об-
щественной жизнью, посещал народные собрания, интересовался
текущей политической печатью. После посещения Вены и
Львова у него завязалась оживленная переписка с галиций-
скими общественными деятелями — на темы политические и
культурные.

Драгоманов уезжал за границу мирно настроенным, либе-


рально-демократическим профессором,—с главной целью—по-
полнить научное свое образование, познакомиться на месте с
источниками по истории Рима. Но общественная жизнь сразу
втянула его в круг своих интересов, и публицистика отняла у
него не мало времени. Он приехал в Берлин во время франко-
прусской войны, когда вся Германия жила напряженной, лихо-
радочной жизнью, была сплошь охвачена воинственным наци-
оналистическим настроением и торжествовала одну победу за
другой. Днем Драгоманов бывал в университете, слушал лек-
ции Момзена, читал бесчисленные брошюры и памфлеты, ав-
торы которых упивались мечтами об единой, могучей Германии,
призванной владеть всей Европой. Вечером Драгоманов посе-
щал народные, по преимуществу рабочие, собрания. Демокра-
тическим его симпатиям по духу были близки взрослые, со-


43





лидные, деловые рабочие—немцы, спокойно рассуждавшие на
политические темы. Их солидность, опрятность в одежде, их
внутреннюю силу Драгоманов с удовольствием отмечал потом
в своих статьях. Он собственными глазами видел, каким мо-
жет быть подлинное рабочее социалистическое движение,—и
оно не похоже было на беспорядочные, шумливые сходки рус-
ских студентов, у которых небрежность в одежде так гармо-
нировала с небрежностью в мышлении, в чтении, в спорах.
Внешние впечатления от немецких рабочих усиливали в Дра-
гоманове его склонность к европеизму, к культуре.

Это были внешние впечатления. Что касается более глу-


боких, Драгоманова поразил национализм германских рабочих.
В это время в социалистическом движении Германии господ-
ствовали лассальянцы. Во главе лассалевского „Всеобщего со-
юза" стояли Швейцер и Газенклевер, не скрывавшие своих
симпатий к Бисмарку. В оффициальном органе „Социал-демо-
крат" звучали шовинистические ноты, отражалось общее упое-
ние германской мощью и проповедывалась великая культурная
миссия Германии на востоке. Такие же речи можно было слы-
шать на собраниях. В рейхстаге социалистическая лассалев-
ская фракция голосовала за военные кредиты. Правда, Бебель
и Либкнехт от голосования воздержались и выступали с ре-
чами против националистического угара, за что и поплатились
судебным преследованием и тюрьмой. Но число сторонников
Бебеля было тогда еще невелико, — особенно в Берлине. В
массе своей немецкие рабочие шли за Швейцером, двуличная
игра которого еще не была разгадана. Драгоманов имел осно-
вание писать о национализме всего немецкого народа. Анти-
германское настроение было тогда общим в русской передо-
вой печати, и корреспонденции Драгоманова в „С.П.Б. Ведом."
не отличались по тону от статей в других органах. Сочувствие
русской интеллигенции, как и европейской демократии, было
на стороне Франции,—когда выяснились размеры ее пораже-
ния, когда пала империя, и поразила всех жестокость и беспо-
щадность победителей.

После Седана и Версальского мира одно стремление охва-


тило всю Германию—к национальному единству. Пангерманизм
торжествовал повсюду, и в 1871 г., путешествуя по Австрии,
в Лужичине и Чехии, Драгоманов слышал его победные крики
и видел впечатление от немецкого триумфа в славянских зем-
лях, где уже разгоралась немецко-чешская борьба. Германия
об'единилась,—но без Австрии и об'единение не было полным,
а национальный союз Германии с Австрией выдвигал как бое-
вую проблему—славянский вопрос, влияние на Балканах и не-
минуемое столкновение с Россией. Легкая победа над Фран-


44





цией кружила головы немецким националистам, а национали-
стами—в большей или меньшей степени,—были все, вплоть до
большинства немецких социалистов. Лассальянцы усиленно
подчеркивали, повторяли, раздували отдельные места и фразы
из статей Лассаля, которые давали право говорить об его
воинствующем национализме. Драгоманову известны были слова
Лассаля, сказанные в 1863 г.: „Я надеюсь дожить еще до того
часа, когда наследство Турции достанется Германии и когда
полки немецких солдат или рабочих станут твердой ногой на
Босфоре". Тогда же Лассаль писал Родбертусу: „Я признаю
право национальности только за великими культурными на-
циями, а не за расами, все право которых заключается скорее
в том, чтобы подвергаться со стороны великих наций ассими-
ляции и дальнейшему развитию". Это относилось к „славян-
ским расам", за которыми и Маркс отрицал право самостоя-
тельного исторического развития, относя их к „народам неисто-
рическим".

Национализм и внешняя политика Германии были в порядке


дня; этими вопросами был поглощен Драгоманов, и как то
незамеченной прошла мимо него драматическая история Ком-
муны, осветившая зловещим огнем финал национального стол-
кновения. В националистическом шуме ухо Драгоманова не
уловило революционных нот классовой борьбы. Впрочем, со-
циалистический смысл парижского восстания рабочих был еще
не ясен большинству передовой демократии Европы. Знамени-
тые впоследствии статьи Маркса о Коммуне, выходившие под
титулом адресов Интернационала, имели очень узкий круг сво-
их читателей. Драгоманов, повидимому, не принадлежал к чи-
слу их. Мысли его были заняты другим—грядущим столкнове-
нием Германии и России из-за славянского вопроса.

Осенью 1871 г. Драгоманов проживал в Гейдельберге. Здесь


отдельные мысли о германском национализме и славянской
культуре сложились в большую статью, которая годом позже
появилась в „Вестнике Европы" под заглавием „Восточная поли-
тика Германии и обрусение". На основании немецкой политиче-
ской литературы Драгоманов рисует германское движение на сла-
вянский восток —„Drang nach Osten". Только сильная Россия
может стать плотиной, которая задержит немецкий натиск, но,
чтобы стать сильным государством, Россия должна привлечь
к себе все населяющие ее народы,—и прежде всего украин-
цев. Побывав в Австрии, Драгоманов лично убедился в том,
как тянутся к России зарубежные славяне, которых останавли-
вает и отпугивает только русский абсолютизм и государствен-
ный централизм. Обрусение—на руку немцам; оно раз'единяет
центр от окраин, усиливает центробежные тенденции. На ряде


45





примеров Драгоманов показывает, что украинское движение
носило своего рода патриотический характер и служило на
пользу русской государственности. Статья написана в нацио-
нал-либеральном духе, и сквозящие в ней федеративные тен-
денции далеки от всякого радикализма.

Драгоманов рассказывает, как обдумывал он эту статью и


другие работы, гуляя со своим ребенком в Гейдельбергском
лесу. При этом он неоднократно распевал украинские песни и
так, на мотив „Гей, не дивуйтесь, добрії люде, що на Вкраїні
повстало" сложил собственную песню о Германии, России и
славянах. С добродушной насмешкой называл он впоследствии
единственный продукт своего поэтического творчества „поли-
тической тредьяковщиной" и никак не думал, что эта песня
попадет в печать. Но она за подписью „Гетманець" без ве-
дома автора и в несколько измененном виде появилась в львов-
ской „Правде". Художественными достоинствами она не отли-
чается, но весьма характерна для настроений и мыслей Дра-
гоманова. Называется она „Поклик до братів славян", и вот
о чем говорят отдельные ее строфы:

Гей, не дивуйтесь добрії люде,


Що на Вкраїні повстало,
Що Україна по довгій дрімоті
Голову славну підняла,

Гей, Українець просить не много:


Волі для люду і мови;
Но не лишав він до всій Русі
І к всім славянам любови.

З північною Руссю не зломим союзу,


Ми з нею близнята по роду,
Ми віки ділили і радість і горе,
І вкупі вступаєм в свободу.

Ти, Русин московський, один із всіх братів,


Велике зложив госуарство,
Неси ж свою силу, де треба на поміч,
На захист усьому славянству.

Клади свою славу і силу в освіті,


В краєвій і людській свободі,
Не думай ніколи неважити душу
З'єднаних з тобою народів.

Поволі славянські й чужії народи


Поручно з тобою ітимуть:
І стане на волю Литовин, Естонець,
А лях в тобі брата обніметь.

Дальше идет обращение к полякам, которые должны при-


знать права украинцев на украинскую землю и речь к чехам


46





и к сербам. Все славяне должны об'единиться пред грозной
опасностью.

Ой, гляньте, Славяне, встають на заході


Німецькії грознії хмари;
Ставаймо ж до купи. Забудемо, браття,
Навіки нікчемнії свари.

Ой, не даваймо урвать ні частини


Славянського рідного краю,
Но проклят із нас той, хто волю зневажить.
Чужої землі забажає.

Зберімося, браття, в сімью рівноправну,


І крикнем на братньому пиру:
„Ми хочем для себе й для цілого світу
Лиш волі, освіти і миру.

Ой, мати Вкраїно, ой, Київ наш чесний,


Коли б довелось серед тебе
Те слово почути і вольнеє знамя
Славянське підняти до неба.

В этой песне содержатся те же национальные и политические


идеи, что и в статье „Восточная политика Германии и обрусение",
и отличаются эти идеи и национальной и политической уме-
ренностью. В них нет ни революционности, ни социализма, ни
сепаратизма. В то же самое время,—быть может в те же дни,
когда Драгоманов писал свою статью о германском и славян-
ском мире, в другом углу Европы, задыхаясь от гнева и обиды,
набрасывал Бакунин черновые очерки своей „Кнуто-германской
Империи и социальной революции". Драгоманов и Бакунин
одинаково видели в грядущем столкновение германизма со
славянством, но для Драгоманова это воплощалось в виде
борьбы милитаристской, бисмарковской Германии с демокра-
тической Россией, об'единившей славян; для Бакунина—в виде
социальной революци крестьянских славянских наций против
буржуазной Европы.

Но если не было в статьях Драгоманова, напечатанных


по этому вопросу в „СПБ Ведом." и в „Вестнике Европы" ре-
волюционного темперамента и политического радикализма, то
было в них нечто другое, что выделило их среди всей жур-
нальной и газетной литературы, посвященной войне, Германии
и будущим взаимоотношениям в Европе: было знание герман-
ской политической жизни и национального вопроса на востоке
Европы. Корреспонденции Драгоманова из Берлина можно
сравнить с известными впоследствии корреспонденциями Иол-
лоса в „Русских Ведомостях". Рядом с Драгомановым писал
из Германии П. Боборыкин; с германскими националистами по
части задора соперничали русские публицисты; выступали и


47





оригинальные мыслители вроде знакомого нам Стронина, ко-
торый в брошюре „Франция и Германия" путем математиче-
ских выкладок доказывал, что культурная роль Франции сыг-
рана... Почти все это была газетная дребедень, невежественная
болтовня или патриотическая лирика. Статьи Драгоманова от-
личались знанием дела, давали читателям живую и интересную
картину политической борьбы в Германии и умело связывали
вопросы внутренней политики с внешней. Это важно отметить,
потому что и впоследствии, в русской революционной литера-
туре, Драгоманов является единственным не только для своего,
но и для позднейшего времени писателем, который признавал
важность внешней политики, интересовался ею и знал ее. Об'-
яснялось это отчасти и тем, что украинский вопрос в России
и Галиции по самому существу своему вызывал постановку
проблем международных. Принимая близко к сердцу интересы
галицийских и венгерских украинцев, Драгоманов принужден
был сталкиваться с австро-русскими отношениями, и не слу-
чайно по одну сторону рубежа противники именовали его
„сепаратистом", а по другую „москвофилом". И одни обвиняли
его в том, что он состоит на службе у австрийского прави-
тельства, а другие—в том, что он тайный агент России.

С галичанами Драгоманов свел непосредственное знаком-


ство летом 1871 г., когда посетил Вену. Там существовала
„Січ"—литературно-политический украинский кружок. С вели-
чайшим изумлением узнал Драгоманов, что его выступления в
русской печати в защиту галицийских русин вызвали недоволь-
ство в галицких „народовских" кругах: он неосторожно задел
папу и этим оскорбил католические чувства украинских деяте-
лей в Галиции, среди которых видную роль играл священник
о. Качала. Тут впервые дохнула на Драгоманова затхлая ат-
мосфера клерикализма, крепко державшего в об'ятиях своих
все „рутенское" движение. Другое, что поразило Драгоманова
в галичанах—это их австрийская лойяльность, боязнь живого и сме-
лого слова, заимствованное у польского шляхетства недоверие и
высокомерное отношение к простому народу, к „хлопу". Лучше
была студенческая молодежь, демократическая по духу, но не
решавшаяся отделиться от старого поколения. Среди молодежи
были живые симпатии к России, особенно к российской Укра-
ине, но и старые и молодые галичане в равной мере не имели
ни малейшего представления о подлинной России, питались
фантастическими слухами о ней и судили о русском яз. и рус-
ской литературе по произведениям галицких „москвофилов",—
людей, живших верой в сказочного русского царя и писавших
на искусственном язычии,—наполовину церковно-славянском,
наполовину русском, времен Кантемира. О Драгоманове они


48





говорили: „Драгоманов хочет от нас, чтобы мы писали языком
слуг —но литература пишется везде для господинов"¹.

Приезд Драгоманова, его беседы с галичанами, старыми


и молодыми,—открыли в их истории как бы новую эпоху, а
для молодежи были настоящим откровением. Драгоманов поз-
накомил их не только с Россией, не только с демократическим
русским и русско-украинским движением, но с их собственным
галицийским украинством. Студенческий кружок взялся за со-
бирание народных исторических песен и за изучение русской
художественной литературы. С увлечением Драгоманов вошел
в самое существо галицийских политических и культурных дел.
Основной недостаток украинского движения в Галиции, как и
в России, он видел в его замкнутости, в отрешенности от об-
щих задач европейской демократии. И в своих беседах, и в
личной переписке, и в статьях, напечатанных позже, в галиций-
ских изданиях, в „Правде" и в „Друге" он говорит, о необхо-
димости освободиться от клерикализма, от соглашательской
политики в угоду правительству, от узкого национализма. То,
что он проповедывал, кажется весьма умеренным и улеглось
бы в рамки урезанной со всех сторон демократической про-
граммы. Но австро-русинским общественным деятелям, зани-
мавшим путем сделок с польской шляхтой и немецкими вла-
стями теплые места в администрации, в университете, в управ-
лении, статьи Драгоманова казались революционной пропаган-
дой, идущей к тому же из России,—стало быть опасной вдвойне.
И даже демократическая молодежь, из которой вышли И. Франко
и М. Павлик, позже друзья и союзники Драгоманова по борьбе
с галицийскими „народовцами",—робко и с опаской следовали
за своим учителем.

Драгоманов знакомил Галичан с Россией. Позже он с


иронией писал, что он, которого русская реакционная печать
именовала „сепаратистом", распространял в Галиции больше
русских книжек, чем любой московский славянофил. Но в то
же время он знакомил и Россию с галичанами. В „Вестнике Евро-
пы" напечатаны были его статьи „Русские в Галиции" и „Литера-
турное движение в Галиции". В этих статьях, как и в большой
статье „Восточная полит. Герм. и обрус.", Драгоманов стоит на
почве русской государственности и доказывает, какую ошибку
делали русские славянофилы, поддерживая в Галиции мертво-
рожденные и реакционные группы „москвофилов", безнадежно
далекие от народа, и как легко демократической политикой в
русско-украинском вопросе привлечь на сторону России живые
симпатии подлинного демократического австро-украинского дви-



1 Австро-руські спомини, с. 426.


49





жения. В этих статьях, об'единенных общей мыслью, Драгома-
нов вплотную подходил к основной задаче всей своей обще-
ственной деятельности: решение национального вопроса невоз-
можно вне политической свободы в России, а эту свободу
Драгоманов мыслил в формах европейской демократии. Идеи
Прудона были еще сильны тогда в европейском социалистиче-
ском движении, а прудоновский федерализм был близок по духу
федеративно-демократическим идеям кирилло - мефодиевского
братства. Так складывались в эту эпоху основные элементы
политического мировоззрения Драгоманова.

2. Русские социалисты в Цюрихе.

Цюрих 1872 — 1873 г. содействовал оформлению взглядов
Драгоманова. Цюрих начала семидесятих годов занимает осо-
бое место в истории русского социально-революционного дви-
жения. Это был первый центр новой политической эмиграции.
Туда стекалась учащаяся молодежь, в особенности девушки,
для которых в России еще не было места в университетах. В
Цюрих перебрались старые бакунисты и здесь же поселился
бежавший из России Лавров. Шумные споры, листки, собра-
ния с речами, направленными против царской России, обра-
тили на себя внимание и Европы и русского правительства. В
Цюрихе видели центр фантастического нигилизма, и в 1873 г.
последовало „правительственное сообщение" о Цюрихе с угро-
зою, что русские курсистки из Цюриха будут по возвращении
в Россию лишены всяких прав на образование и на занятие
свободными профессиями. Среди всякого вздора, которым пе-
стрит это „сообщение" („о коммунистических теориях свобод-
ного брака" и о „забвении основных начал нравственности и
женского целомудрия до крайних пределов") есть и заслужи-
вающие внимания сведения. „В среде русской молодежи обо-
его пола,—говорит сообщение, —образовались различные поли-
тические партии самых крайних оттенков. Славянское социал-
демократическое общество, центральный революционный сла-
вянский комитет, славянская и русская секция интернациональ-
ного общества открылись в Цюрихе и считают в числе своих
членов не мало русских молодых людей и женщин".

Славянские революционные общества и кружки были в


значительной мере детищем Бакунина, вокруг которого груп-
пировались пылкие головы из славянских земель на Балканах,
из Чехии, из Венгрии. Были и польские революционные кружки,
державшиеся особняком от русских. Это свидетельствует о
том, что славянская идея, в ее бакунистском, социально-рево-


50





люционном перевоплощении, была близка русской передовой
молодежи того времени. В 1873 г. Лавров читал в Цюрихе
лекции „о роли славян в истории мысли". Но не славянская
идея владела умами. В центре всех споров были разногласия
между бакунистами и лавристами по вопросу о методах и за-
дачах революционного переворота в России. Не было сомне-
ния в том, что этот переворот близок. Умами владела вера
горячая и непоколебимая, что крестьянский народ готов к со-
циальной революции, и что ждет он только сигнала или удоб-
ного момента для всеобщего восстания. Не было разногласий
и в том, что крестьянская община в существе своем есть со-
хранившаяся коммунистическая ячейка, и России незачем про-
делывать по примеру западной Европы длительный, сложный
и мучительный процесс капиталистического развития. Россия
еще не знает по настоящему ни буржуазии, ни пролетариата,—
и в этом ее счастье и социалистическое призвание. Так велика
была эта вера русского народничества в особые пути для рус-
ского народа, что даже Маркс, относившийся с величайшим
скептицизмом к избранности России и с глубокой иронией к
идеализованной русской общине, не решался отвечать прямо
отрицательно на поставленный ему вопрос об особом пути и
в известном письме к Николаю — он, высказался уклончиво
и условно.

Разногласия между бакунистами и лавристами заключались


только в том, нуждается ли социальная революция в предва-
рительной подготовке и в руководстве со стороны политически
образованной, снабженной социальными знаниями интеллиген-
ции, или же крестьянство само в себе носит все необходимые
ему идеалы, знания, и нужен ему не руководитель-пропаган-
дист, а смелый и отважный вождь-бунтарь, который всколых-
нул бы,—каким угодно способом,—многомиллионную массу, и
она уже сама в своем восстании рождала социальное творче-
ство. Словом,—„сознательность" или „стихийность"—вот эта
проблема стояла перед социалистической молодежью начала
70-х годов, и легальная публицистика тоже разрабатывала эту
проблему под прозрачными псевдонимами воли и веры, разума
и чувства в историческом процессе. В крестьянском движении
Пугачева и Стеньки Разина, в казацких восстаниях на Украине
были исторические примеры борьбы народа за социальную
правду, за землю и за волю. Обе спорные теории как нельзя
лучше воплощались в личностях их главных носителей. Баку-
нин—классическая в галлерее деятелей социализма фигура сти-
хийного бунта, заклятый враг длительной пропаганды и враг
всяких научных теорий в социализме, человек огромного
революционного темперамента, неразборчивый в средствах, не-


51





терпеливый и властный. Лавров—мирный профессор и лите-


ратор, неожиданно для себя выброшенный прямо в водоворот
революционных слов, мыслей и настроений, учитель по натуре,
с наклонностью к доктринерству, нерешительный в политиче-
ской стратегии, но рыцарь в области теоретической мысли.

В 1872 г. Лавров был занят составлением программы для


журнала „Вперед". Проекты программы (их было три) ходили
по рукам, как платформа лавристов по вопросу о соглашении
с бакунистами. Но соглашение не наладилось. В 1873 г. вышел
первый номер „Вперед"—под редакцией Лаврова. Очертания
социализма в нем туманны и неопределенны; зато ярко выра-
жена вражда к буржуазному парламентаризму,—вообще к бур-
жуазным формам демократии.

Драгоманов был в курсе цюрихских споров, и еще живя в


Италии, интересовался жизнью различных студенческих круж-
ков. Среди молодежи, близкой к Лаврову, был С. Подолин-
ский, украинец, сын известного поэта пушкинской эпохи, бо-
гатого помещика. Драгоманов находился в переписке с Подо-
линским, который был связан и с кружками украинцев, гали-
цийских и русских. Галичане были близки к украинцам из Рос-
сии, но их отпугивал радикализм и социализм русской моло-
дежи. Они поддерживали, с другой стороны, связи с польскими
студенческими кружками, которые с решительной враждой от-
носились ко всему русскому. Среди польской молодежи поль-
зовался большим влиянием живший тогда в Цюрихе, известный
в свое время Духинский, прошумевший после польского вос-
стания теорией монгольского происхождения русского народа,
за которым, таким образом, отрицалось право на участие в сла-
вянской семье народов. В науке теория Духинского не уцелела,
но в публицистике, враждебной России, имела большой успех.
Драгоманов упоминал о ней насмешливо в своих статьях.

В начале 1873 г. Драгоманов получил из Цюриха пригла-


шение прочитать реферат о Шевченке на шевченковском ве-
чере. Приехать Драгоманов не мог, но написал и выслал
статью, которая и была прочитана; после этого другой доклад
о Шевченке прочитал какой-то галичанин. Отношение гали-
цийских народовых кругов к Драгоманову сказалось в том,
что в „Правде" был напечатан только доклад, а о реферате
Драгоманова было лишь упомянуто. Галицийским народовцам
Драгоманов казался уже слишком радикальным политиком и
слишком умеренным националистом. Имя Драгоманова было
известно в революционных кружках Цюриха, и С. Подолин-
ский прислал ему во Флоренцию программу журнала „Вперед"
с просьбой высказаться о ней. Драгоманов отнесся к этой
программе чрезвычайно сдержано, но не социальная, а поли-


52




тическая ее сторона привлекла особое его внимание. В своем


ответе он не отрицал социальной революции, но указал на
необходимость в первую очередь политической борьбы и по-
литических требований. Сам он впоследствии писал, что ответ
его на цюрихских революционеров должен был произвести
впечатление умеренности и отсталости. Действительно, в ре-
волюционном увлечении своем русская молодежь шагнула да-
леко вперед.

Летом 1873 г. Драгоманов прожил в Цюрихе почти два


месяца и вошел в непосредственное общение с революционной
молодежью. Достаточно прочитать воспоминания о Цюрихе
Веры Фигнер, Дебогория-Мокриевича, Джабадари и др., чтобы
живо представить себе пропитанную молодым увлечением, эн-
тузиазмом, горячей верой—атмосферу русского студенческого
квартала. При всей своей трезвенности Драгоманов не мог не
заразиться общим порывом. Верой в близость великих собы-
тий жила ведь и вся интеллигентная Россия, оправившаяся
после реакционной вспышки 60-х годов. Драгоманов прини-
мал участие в спорах, при чем разногласия у него были по
двум вопросам: 1) не следует ли теперь в России добиваться
прежде всего политической свободы и 2) могут ли что либо
существенное сделать на юге России так наз. тогда „радикалы",
не заимствуя чего либо у так называемых „украинофилов". (Со-
чинения, 2 т. Париж, с. 423).

Драгоманов считался не „своим", но все же близким и


сочувствующим в революционных кругах. Лавров предложил
ему сотрудничество во „Вперед" и Драгоманов не отказался
и дал статью о Шевченко. Статья эта не была напечатана,
потому что редакцию „Вперед" не интересовали украинские
национальные темы. Но коренных разногласий у Драгоманова
со впередовцами не было, как не было и близкой связи. Ни к
одному из главных течений Драгоманов не примкнул. По куль-
турности, по отношению к теории, мысли, слову ему были
близки лавристы. Но бакунисты должны были привлекать своими
мечтами о славянской федерации и враждой к немецким со-
циалистам, с которыми, обвиняя их в национализме, вел стра-
стную борьбу Бакунин. У лавристов сильнее чувствовался тот
дух великорусскости, который под прикрытием формулы кос-
мополитизма трактовал все национальные вопросы, как лиш-
нюю второстепенную частность. Холодок в отношениях с Лав-
ровым остался. Быть может, уже тогда неприятно поразила
Драгоманова в Лаврове его склонность к компромиссам с мо-
лодежью, уступчивость ее настроениям, некоторая нерешитель-
ность. Как бы ни были заразительны цюрихские настроения,
Драгоманов не забывал, что пред ним зеленая молодежь, наив-


53





ная и невежественная, питающаяся не фактами, а верой, знаю-
щая очень мало тот народ, о котором она столько говорила.

Происходили в Цюрихе события, которые сами по себе


имели значение и небольшое, но для того времени были весь-
ма любопытны и в особенности должны были заинтересовать
Драгоманова. Кроме славянских революционных „комитетов"
был там и грузинский студенческий кружок, в котором шли
речи об основании „кавказской федеративной республики". Спо-
рили об этом страстно и несколько позже,—уже после от'езда
Драгоманова, был устроен даже „конгресс" из уроженцев
Кавказа. Сепаратисты получили на этом конгрессе большинство.
Националистическое увлечение было, впрочем, недолговечно,
и главные руководители молодого кавказского сепаратизма при-
няли затем деятельное участие в общем русском социально-
революционном движении. Вообще национальные настроения
быстро растворялись в ярком и бурном социалистическом те-
чении. Синтеза национального и социального моментов не было,
и предстоял выбор: социальная революция или национальное
движение. Психологически переход от одного к другому был
нетруден, в особенности у украинцев. Драгоманов наблюдал,
как бывшие горячие украинофилы превращались в Цюрихе в го-
рячих русских народников: от козацкого романтизма к русско-
му бунтарству,—одна стихия в основе. В частности, такое прев-
ращение испытал С. Подолинский. Кстати сказать, среди на-
циональных вопросов в Цюрихе живо обсуждался и вопрос об
отношении к анти-еврейским беспорядкам. Поводом к этому пос-
лужил погром 1871 г. в Одессе, устроенный местными греками, и
избиение 1872 г. в Харькове студентов. И там и здесь полиция и ка-
заки выступали против народа, и в народнических представле-
ниях стихия бунта об'единила студенческие и анти-еврейские
беспорядки. Вопрос для молодежи 70-х годов был сложный, и
она в нем путалась между сочувствием восставшему против
„евреев-ростовщиков" народу и смутным сознанием, что бить
евреев все таки не хорошо. Драгоманову эти споры были
известны, и он на них впоследствии ссылался, как на свиде-
тельство народнической путаницы в головах молодежи.

Драгоманов смотрел, наблюдал, прислушивался и сравни-


вал русское социалистическое движение с тем немецким, кото-
рое он узнал близко, будучи в Берлине. И отметил он потом
в своей автобиографии такое наблюдение: в Германии социалисти-
ческие идеи распространялись преимущественно среди лучше
поставленных, сравнительно обеспеченных заработком рабочих.
А в Цюрихе его уверяли, что наиболее подготовлены к со-
циальной революции бедные русские крестьяне, и в особенно-
сти,—голодные самарцы. Драгоманов относился к этим уве-


54





рениям скептически, но не мог он отрицать силу за молодым
революционным движением.

Научные занятия шли своим чередом. Работая над источ-


никами, Драгоманов написал ряд статей, из которых две—
„Из истории отношений между церковью и государством в Зап.
Европе" и „Борьба за духовную власть и свободу совести в
XVI—XVII вв." были напечатаны в „Знании" (1876, 8,11) и „Оте-
чественных Записках" (1875, 2, 3). Начата была Драгомановым
большая работа „Церковь и государство в Римской Империи",
но первая глава, посланная в журнал „Знание", не была про-
пущена цензурой и погибла, а позже к этой работе Драгома-
нов уже не возвращался. Много времени и внимания уделил
он работе над происхождением мифологии древнего Рима и ее
связью с восточными верованиями. Вопрос о народных веро-
ваниях, как часть более общего вопроса о народном творче-
стве, все больше интересовал Драгоманова. Позже он занимал-
ся сравнительной историей религий, изучал еврейский язык
и устанавливал общность религиозных мифов и преданий в ре-
лигиях западных и восточных народов.

Возвращаясь в Россию, Драгоманов прожил некоторое вре-


мя в Львове. Разногласия между ним и народовцами намеча-
лись довольно резко. Все же Драгоманов согласился участво-
вать в „Правде", возобновленной при помощи киевских украин-
цев, и помог демократической части украинского студенчества
поставить свой орган, который стал выходить несколько поз-
же. Во всяком случае отношения были завязаны прочно, и
львовское об-ство „Просвіта" немало было обязано помощи
из российской Украины через Драгоманова. Выполняя просьбу
цюрихских социально-революционных кружков, Драгоманов
наладил организацию доставки через Галицию в Россию не-
легальной литературы. Даже умеренно-либеральные народов-
ские круги, боявшиеся как пугала, революции и социализма у
себя в Галиции, охотно содействовали распространению рус-
ских социалистических изданий в России.

3. Народничество.

После трех лет отсутствия Драгоманов застал в России


большую перемену в общественных настроениях. Прежде всего
значительно повысился градус революционной температуры, и
в Киеве это ощущалось более остро, чем в других местах
России. В Цюрихе только разговаривали о будущей социаль-
ной революции,—в России уже перешли от разговоров к делу
и на ближайшее лето смотрели как на крайний срок общего
выступления. Подготовка знаменитого „хождения в народ"


55





была в полном разгаре, и по воспоминаниям участников, в


Киеве, который был центром для всей Украины, с особой си-
лой выражались бунтарские настроения. Часть „чайковцев" пе-
рекочевала из Петербурга на юг, где были уже и свои кружки,
в большинстве примыкавшие к бакунистам. В 1872 г. влия-
тельной фигурой среди киевского студенчества был Стефа-
нович. Тогда же Аксельрод организовал в Киеве свой кружок,
в котором происходили занятия с рабочими; завязаны были
сношения с артелями плотников, столяров, стекольщиков. На
рабочие артели под влиянием Лассаля возлагались тогда рево-
люционерами особые надежды. Кружок Аксельрода связался с
другими городами, в особенности с Одессой, где тогда рабо-
тали Желябов и Волховской. В Киеве бывали, подолгу жили
и работали в артелях Брешковская, Колодкевич, Всеволод Ло-
патин, наезжал Ковалик. Позже выдвинулись, как наиболее
активные фигуры, Дебогорий-Мокриевич, Дейч.

Помимо пропаганды подготовка к предстоящему „хождению


в народ" заключалась в прохождении курса какого-нибудь ре-
месла. Будущие главари всенародного восстания в срочном
порядке превращались в плотников, кузнецов, сапожников,—
чтобы стать своими, а не чужими в народе. Опыт показал,
что одной профессиональной выучки недостаточно, и кресть-
яне, в подавляющем большинстве случаев, сразу распознавали
в плотниках и кузнецах переодетых „студентов". Незнание
быта, языка, деревенских манер выдавали их с головой,—в
особенности на Украине. Времена были еще сравнительно па-
триархальные, жандармы не постигли искусства „внутреннего
осведомления", провокаторы появились несколько позже, и
движение довольно широко разрослось под самым носом у
полиции. В Киеве без особой конспирации существовали „ком-
муны"—общежития революционной молодежи по образцам ро-
мана „Что делать" Чернышевского. Там обучались мастерству,
учились, спорили; там останавливались проезжающие через
город члены революционных кружков.

Драгоманов застал в „коммунах" те же споры между баку-


нистами и лавристами, которые велись в Цюрихе. Тут они
имели более актуальный характер, и на практике лавристы не-
многим отличались от бакунистов и тоже готовились в поход.
Драгоманов, по его словам, в Киеве продолжал те же споры,
и на те же темы, которые вел в Цюрихе. И в Киеве тоже
смотрели на него как на близкого, сочувствующего человека,
хотя и не „своего". Желябов так вспоминал о своей первой
встрече с Драгомановым: „Помню первую встречу в 1873 г.
в Киеве. На квартире X. и У. сидит кучка старых-престарых
нигилистов за сапожным столом, сосредоточенно изучая ремесло.


56





То знамение движения „в народ" для жизни честной, трудовой...
Программа журнала „Вперед" прочтена и признана за жела-
тельную. „Но какова то действительность"—спрашивал себя
каждый и спешил погрузиться в неведомое народное море.
Да,
славное то было время"...1

Желябов с проницательностью политического вождя тогда
же заинтересовался
Драгомановым, видя в нем крупную силу,
возможного в будущем теоретика партии. Непосредственного
участия в споре Желябов, повидимому, тогда не принял. По
крайней мере, у Драгоманова об
этом не сохранилось воспо-
минаний. Драгоманов стоял на том, что борьбе за социализм
должна предшествовать борьба за политическую свободу, и
что на Украине революционная пропаганда должна носить
украинский характер. „Мнения наши — пишет Драгоманов,—
оспаривались хозяевами
квартиры. „Нигилисты" же, сидевшие
в другой комнате и по временам входившие в первую то за
ча
ем, то табаком, молчали, но, видимо, были не на стороне
„конституционалиста" и „узкого националиста". И молчали то
„нигилисты", видимо, потому, что считали лишним даже опро-
вергать
„такую ерунду" 2.

Здесь Драгоманов, может быть, и не совсем прав. Мысль
о политической борьбе как раз Желябову уже и тогда могла
казаться совсем не „такой ерундой". — Позже Желябов
был
очень близок к этой мысли, а затем стал горячим ее сторон-
ником. Но несомненно, что для подавляющего большинства
революционеров,
мысль о политической борьбе была совер-
шенной ересью. Точно также ересью
были и разговоры о ка-
ком-то специальном украинском характере движения, хотя
эле-
менты
украинства были заметны в революционном движении
юга России. „Может
быть, здесь играл некоторую роль и бо-
лее сангвинический характер южан,—говорит В. Богучарский,—
но в то время, как в Саратовской или Тамбовской губ.
дальше бесед с крестьянами и распространения среди них не-
легальних брошюр дело никогда не заходило, на юге готови-
лись к „гайдамачине", приобретали
револьверы, казацкие седла
и прочие принадлежности готовящегося „всенародного бунта"
3.
Эта стихия бунтарства в соединении с национальной романти-
кой увлекала в
ряды русского народничества и „украинофиль-
скую"
молодежь.

Драгоманов держался в стороне от движения, относился к
нему
критически, но не враждебно. На его глазах проходили


1 Полит. соч., т. II, Парижск. изд., стр. 415.


2 Ib., стр. 433.


³ Активн, народничество 70-х годов, стр. 426.


57





все дальнейшие стадии движения. Летом 1871 г. несколько
тысяч молодых людей в разных концах России „двинулись в
народ", — и вернулись с глубоким разочарованием. Народ
остался неподвижен. Даже на Украине, в тех местах, где еще
недавно происходили крестьянские волнения, где так сильна
была вражда к помещикам,—пропагандистов слушали с недо-
верием, и нигде они успеха не имели. Из общения с народом,
революционеры вынесли заключение, что вера в доброго царя
держится еще довольно прочно и
выступать открыто с рево-
люционной и антимонархической проповедью довольно опасно.
Крестьяне, правда,
были недовольны отношениями, сложивши-
мися после 1861 г., ждали
новых земельных реформ и пере-
хода к ним всей земли; толки о „слушном часе", о „черном
переделе", о какой то „золотой грамоте", которую издал царь,
да
скрыли чиновники,—такие слухи смутно бродили в народе.
Но революционная молодежь чрезмерно преувеличивала зна-
чение
этих слухов, а, главное, они то и содействовали пассив-
ности народа, заставляя его чего то ожидать от царя. Наив-
ным монархизмом крестьян воспользовались, как известно,
Стефанович и Дейч. Пущенная ими легенда о тайной царской
грамоте,
призывающей крестьян к восстанию против помещи-
ков, дала возможность создать довольно широкую организацию
среди крестьян чигиринского и
смежных уездов. Но когда за-
тея провалилась, она
вызвала осуждение в революционных же
кругах.


Народничество раннего периода, наивное, явно утопиче-
ское,—завяло так же
быстро, как расцвело. Представление о
народе-бунтаре не
было совсем оставлено, но оно усложни-
лось. Усложнились и
приемы революцинного действия. „Хож-
дение в народ" имело большой успех только в правитель-
ственных кругах. Власть и реакционное общество забили тре-
вогу, и вслед за
массовыми арестами был поставлен гранди-
озный судебный процесс. Взбудоражено было и либеральное
общественное мнение, колебавшееся между сочувствием моло-
дежи
и страхом перед ростущей революцией.

Политическая темнота народных масс и политическое со-
противление правительства с об'ективной необходимостью ста-
вили перед русским социалистическим движением вопрос о по-
литической борьбе.
Оправдывалось то, о чем говорил Драго-
манов,
который из опыта проходившего у него на глазах дви-
жения сделал и другой
вывод. Какие бы цели ни ставила пред
собой социалистическая молодежь, поднятая ею борьба имеет
политический характер и ведет к политическому освобождению
народа. Драгоманов писал об
этом впоследствии, и это заста-
вляло
его видеть в социально-революционном движении дру-


58



жественную, а не враждебную либерализму силу. Мысль о по-
литической борьбе в
революционных кругах зарождается впер-
в
ые на юге, среди киевлян, и здесь подготовляется почва для
новой
народовольческой фазы движения.

Точно так же на юге раньше всего оформилось политиче-
ское движение в
либеральных, преимущественно земских кру-
гах. В Харькове и Чернигове намечались
центры кристалли-
зации конституционн
ых настроений. Петрункевич и Линдфорс
пользовались популярностью среди
общественных деятелей,
и на встречах
этих деятелей, на обедах и банкетах, заходили
речи о необходимости более
энергичных выступлений и союз-
ной земской организации. Черниговские
либеральные земцы
были связаны с киевской „Старой Громадой",
—о которой речь
ниже, и вообще в черниговском земстве, как и в полтавском,
силен был украинофильский элемент.
Драгоманов был не только
близок к этому либеральному движению, но даже мог, как
видный публицист и общественный деятель, считаться
одним
из его
идейных руководителей. Однако, это движение было
так слабо, пользовалось таким небольшим вниманием и такие
проявляло умеренные тенденции, что Драгоманов никак не мог
видеть в нем серьезную политическую силу. Он писал позже
о „вялости" деятелей либерального движения, об их трусости,
о неумении ставить себе
ясные и определенные цели и энер-
гично бороться за их осуществление. Его живую натуру влекло
к активности, к прямоте и решительности слов и
выступлений,
и поэтому, не разделяя программы социалистов-радикалов, он
был ближе к ним по духу. Дело было, конечно, не в „вялости"
Петрункевича, Линдфорса, Линтварева. Вернее, несомненная
вялость
этих либералов об'яснялась не случайными и не лич-
ными причинами. Земское движение уже при самом начале
своем носило на себе яркую печать помещичьего происхож-
дения, и
социальные тенденции революции были ему враж-
дебны и чужды. Петрункевич уже смолоду был „кадетом" и к
народу питал глубокое инстинктивное недоверие. А для Дра-
гоманова социализм
был второочередной исторической проб-
лемой, но никогда не
был просто фразой. Украинство Драго-
манова полностью построено
было на крестьянстве, в далеком
прошлом которого он видел казацкое демократическое устрой-
ство и близкие к
первобытной коммуне формы общинного хо-
зяйства „Сечи". Драгоманов не хотел революции, но допускал
ее возможность и не боялся ее. В противоположность социа-
листам-народникам он думал лишь, что русская революция бу-
дет по типу сво
ему приближаться не к парижской коммуне
1871 г., а к французской крестьянской революции 1789 г.


59





Так с самого начала создавалась двойственность в полити-
ческой позици
и Драгоманова. Он не вмещался ни в одном из
двух лагерей.
Революционеры считали его умеренным либера-
лом, конституционалистом.
Либералы—революционером и соци-
алистом. В своем кругу,—среди профессоров,
ученых, литера-
торов,
он во всяком случае был „красным".

4. Киевская „Громада" и путешествие по Галиции.

Но не в области политики, либеральной или революцион-
ной, сосредоточивались по преимуществу
интересы Драгома-
нова. По натуре своей он не
был политическим профессио-
нальным деятелем. „Партийная кухня", без чего невозможна
политическая работа,
была ему всегда неприятна. Он был по
призван
ию культурный работник, литератор, педагог,—и по
возвращении из-за
границы он с головой ушел в украинскую
культурную жизнь Ки
ева. Здесь он тоже нашел значительную
перемену. Кроме студенческих украинских кружков-громад, на-
зываясь в отличие от них „Старой Громадой", существовала
прочно сложившаяся организация
культурных и общественных
деятелей-украинцев. В нее входили профессора университета,
учителя гимназий, адвокат
ы, врачи, земские деятели. „Гро-
мада" имела огромное влияние на всю культурную жизнь Ук-
раины,—и даже за пределами российской границы. Драгоманов
стал
деятельным участником ее. По инициативе членов „Гро-
мады" возникло в Киеве отделение Русского Географического
Общества, которое под руководством проф. Антоновича, Дра-
гоманова и Чубинского, занялось исследованием
экономической
и культурной жизни Украины. В трудах, изданных Географи-
ческим Обществом,
собраны ценные материалы; устраивались
этнографические экспедиции, была организована однодневная
перепись
населения Києва. В комиссии общества над собира-
нием материалов по украинскому народному творчеству рабо-
тали Рудченко, Лисенко, Русов, Волков, Михальчук и др. В
1874 и 1875 г.г.
вышли в свет два тома „Исторических песен
малорусского народа". На книге стоят имена Драгоманова и
Антоновича, но
это был труд коллективный. Драгоманову,
кроме редактирования, принадлежат историческое введение и
многочисленные комментарии. Академия наук присудила авто-
рам „Исторических Песен" премию в 500 руб., и Антонович
с
Драгомановым внесли эти деньги в кассу „Громады".

Украинская жизнь развивалась в Киеве интересно, богато,
открывались пред нею широкие перспективы. Драгоманов ра-
ботал
с увлечением, много писал, собирал материалы, читал


60





лекции. Он был в своей родной атмосфере, удовлетворявшей
и научные и общественные его запросы. Правда успех укра-
инскогодвижения встревожил русских националистов-реакционе-
ров, и В. Я. Шульгин,—недавно покровитель Драгоманова, от-
крыл в „Киевлянине" кампанию против „малорусского сепа-
ратизма". Но украинцам из
„Громады" удалось,—на недолгое
время,—взять в свои руки редакцию другой киевской газеты,
„Киевского Телеграфа". И тут закипела оживленная работа.
Писали в „Киевском Телеграфе" Зибер, Волк, Подолинский.
Драгоманов писал всего больше о Галичине. Кончилось дело
конфликтом с издательницей,—женой правого профессора Го-
гоцкого
1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

  • 2. Русские социалисты в Цюрихе.
  • 3. Народничество.