Анна-Мария Зелинко Дезире Предисловие

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Анна-Мария Зелинко Дезире Предисловие



страница1/28
Дата07.06.2018
Размер7.67 Mb.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28
Анна-Мария Зелинко

Дезире
Предисловие

Когда открываешь толковый словарь Ларусса на слове “Дезире”, находишь следующую короткую запись: “Дезире (Бернардин-Эжени), королева Швеции, родилась в Марселе в 1779 г., умерла в Стокгольме в 1860 г; была дочерью марсельского купца Франсуа Клари. Ее старшая сестра Жюли вышла замуж за Жозефа Бонапарта в 1794 г. Эжени была невестой Наполеона Бонапарта, но в 1798 г. вышла замуж за генерала Бернадотта. Жила в Париже, где имела очень популярный салон. Когда Бернадотт стал наследным принцем Швеции (1810), она жила в этой стране с 1810 по 1811 г. и возвратилась в Стокгольм лишь в 1823 г., уже став королевой Швеции, чтобы играть там самую скромную роль”.

О чем говорят эти короткие сухие строчки?.. Дочь купца становится королевой и родоначальницей династии в Швеции, стране, где более, чем во всех других странах на свете, чтут традиции. Маленькая уроженка Марселя, родившаяся на другом краю Европы, входит в историю северной страны, о которой она совершенно ничего не знает, становится принцессой, а затем королевой во дворце строгой классической архитектуры, расположенном вдоль реки Мелар в Стокгольме.

Она покоится вместе с королями и королевами Швеции в церкви Шевалье, у подножья мавзолея из красного мрамора, в котором заключены останки ее царственного супруга - Карла XIV Иоанна, бывшего сержанта Бернадотта, маршала Наполеона. Она была невестой Бонапарта, а вышла замуж за республиканского генерала Бернадотта. Первый возлюбленный ее, молодой генерал Бонапарт, становится императором, и она является свидетельницей его стремительного возвышения и его падения; ее муж входит в королевскую семью Швеции, и царствующие короли и императоры называют кузеном бывшего якобинца, взращенного Республикой.

Какие потрясающие события должны были произойти, чтобы так необычайно сложились эти судьбы?..

О поразительной судьбе Дезире Клари холодным зимним днем 1943 года размышляла такая же изгнанница, внимательно глядя на здание королевского дворца в Стокгольме. Зимой 1943 года, в эпоху, превосходящую наполеоновскую нагромождением событий, масштабом сражений и вызванной всем этим скорби.

Анна-Мария Зелинко, потерявшая родину - Австрию, к которой была страстно привязана, где она имела успех как романистка, нашла благодаря своему мужу в Дании новую родину. Но волны гитлеризма поглотили и эту маленькую мирную страну. Осенней ночью 1943 года Анне-Марии с мужем удалось пересечь Зунд в рыбачьем баркасе, и они были радушно приняты в Швеции.

Поглощенная потоком эмигрантов, оторванная от всего дорогого неумолимой волей кровавого диктатора, отрезанная от Австрии и своей приемной родины Дании, не походила ли Анна-Мария на другую иностранку, маленькую уроженку Марселя - Дезире Клари, которую шведский народ принял как свою королеву?..

Но зимой 1943 года было слишком много более неотложных дел, чем размышления об истории Дезире Клари. Анна-Мария узнала, что шведский Красный Крест приглашает переводчиков и санитаров для секретной работы. Она предложила свои услуги и была принята переводчиком. Лишь тогда ей разъяснили, что граф Фольке Бернадотт <Граф Фольке Бернадотт действовал от имени и по поручению шведского Красного Креста. Им спасены из лагерей смерти заключенные разных национальностей. Их в Швеции лечили, кормили и после войны отослали на родину. За это шведский Красный Крест пошел на кое-какие сделки с гитлеровской Германией в части снабжения продовольствием и пропуска некоторых воинских частей на территорию Норвегии и Финляндии. Эти услуги Швеции были весьма незначительны и окупались сторицей передачей Гиммлером шведскому Красному Кресту 30 тысяч заключенных из лагерей смерти. (Т.П.)> (член королевской семьи) неоднократно совершал полеты в Германию для переговоров с Гиммлером о судьбе заключенных из концентрационных лагерей. Переговоры были трудными, но граф Бернадотт не терял терпения, пока соглашение не было подписано. Сначала речь шла о десяти тысячах заключенных, которых Гиммлер передавал Швеции и должен был доставить в порт Мальме, но в действительности графу Бернадотту удалось вырвать из лагерей смерти тридцать тысяч человек.

Граф Фольке Бернадотт был членом ООН. Он убит в Палестине членом сионистской организации 17 сентября 1948 г. (по данным периодической печати). Анна-Мария Зелинко может поручиться за эту цифру, потому что она видела своими глазами одного за другим этих живых мертвецов в полосатых тюремных лохмотьях, хранивших в глубине глаз выражение непередаваемого страха. В ее обязанности входило узнавать их фамилии и национальности и переводить вопросы врача-шведа.

- Как хорошо вы говорите по-немецки! - сказала ей однажды молодая девушка, привезенная из лагеря в Равенсбруке.

- Я родилась в Вене, но теперь я датчанка, - ответила Анна.

- Тогда может быть вы знаете о судьбе романистки Анны-Марии Зелинко? Я слышала, что она одно время жила в Дании.

- Почему вас это интересует? - спросила Анна-Мария, пораженная вопросом.

- Я когда-то читала ее книги, и ночью, в лагере, когда мы не могли спать, мы рассказывали друг другу все романы, которые вспоминали, и это уводило нас от ужасной действительности.

Романистка со слезами на глазах сказала девушке, кто она. Тогда женщины окружили ее и стали умолять:

- Напишите все, что мы вам рассказали о лагерях смерти, чтобы все это никогда не забылось!

- Нет, - ответила им Анна-Мария. - Я не буду писать О ВАС, я напишу роман ДЛЯ ВАС.

Она почувствовала настоятельную необходимость написать историю Дезире Клари. Мысленно она видела связь между маленькой уроженкой Марселя - королевой Швеции и этими жалкими эмигрантами, вырванными нейтральной страной у ужасной судьбы.

Дезире Клари, которую случай сделал королевой, была воспитана на традициях французской Революции. Вся Революция сводилась для нее в статьи Декларации Прав человека, которые отец научил ее воспринимать всем сердцем с ранней юности. Права человека были святым правилом, в свете которого она видела окружающие события. Те, кто придерживался этих правил, имели право на ее уважение. Те, кто их нарушал по той или иной причине, были врагами рода человеческого.

Наибольшим преступлением Наполеона было нарушение их, хотя он и опирался на словах на Декларацию Прав человека. Как только диктатор положил к своим ногам народы и стал их презирать, мир сделался добычей террора, тюрьмы наполнились, несчастные были оторваны от родных очагов и унижены до состояния затравленных животных.

Но Дезире Клари была не только убежденной республиканкой, став королевой Швеции, она была еще и создательницей традиций этой страны - нейтральной, миролюбивой державы, старающейся прийти на помощь жертвам войн и всем преследуемым. Она была дальним предком графа Фольке Бернадотта, которого прославляют бесчисленные узники гитлеровских лагерей смерти и который погиб в Палестине, доказав еще раз, что не только военные могут быть героями.

От бурных дней капитуляции Парижа в 1814 г. и до Реставрации особняк наследной принцессы Швеции в Париже был приютом для семьи Бонапартов. И когда мы читаем, что Дезире после Ватерлоо настаивает, чтобы Наполеон избавил Францию от гражданской войны и Париж от ужасов штурма и уличных боев, не вспоминается ли нам ходатайство консула Швеции перед генералом фон Шольтицем, которое спасло Париж от гибели в 1944 году?.. Поставленная судьбой в сферы, где создается Большая История, связанная жизнью с великими людьми своего времени, Дезире не потеряла ни своей веселости, ни насмешливости ума, которыми была наделена с юности. Встречаясь с выскочками, мошенниками и гениями, она остается маленькой буржуа, живой и простой, не стесняющейся свободно высказывать свое мнение, не отрекающейся от своего происхождения. Среди важной пышности французской империи и чопорности шведского двора она умеет видеть забавные происшествия, составляющие прелесть Малой Истории.

В дневнике Дезире Клари есть и печальные страницы, но постоянно ее живой характер берет верх, и преобладающее настроение дневника аллегро, напоминающее музыку Моцарта, великого соотечственника автора книги.

Анна-Мария Зелинко написала этот роман, думая о жертвах фашизма. Пусть урок оптимизма и доброты, предлагаемый этой книгой, будет оценен по достоинству нашим читателем.

АЛЬБЕРТ КОН

Перевел с немецкого на французский Альберт Кон.
Часть I

Дочь торговца шелком из Марселя

Глава 1

Марсель, начало жерминаля, год II

(Или конец марта 1794 г. по маминому календарю)

Мне кажется, что женщине гораздо легче иметь успех у мужчин, когда у нее пышная грудь, и я решила завтра подложить пониже своего декольте четыре носовых платка, чтобы иметь вид зрелой девушки. Вообще-то я уже взрослая, но почему-то никто этого не замечает.

В ноябре мне исполнилось 14 лет, и папа подарил мне в день рождения эту роскошную тетрадь. Конечно, жаль портить моим писанием прекрасные чистые листы, но тетрадь запирается на маленький замочек, и я могу сделать так, чтобы эти записи никто не прочел. Даже Жюли не будет знать, о чем я пишу. Это - последний подарок папы. Моего папу звали Франсуа Клари, торговец шелком в Марселе. Он умер два месяца назад от сердечного приступа.

- А что мне писать в этой тетради? - спросила я растерянно, когда нашла ее на своем столе среди других подарков.

Папа засмеялся и поцеловал меня в лоб.

- Пиши историю жизни французской гражданки Бернардин-Эжени-Дезире Клари, - сказал он, и лицо его светилось нежностью.

Сегодня ночью я начинаю писать мою историю. Я так взволнована, что не могу спать, вот почему я осторожно выскользнула из постели. Я надеюсь, что дрожащее пламя свечи не разбудит Жюли, которая спит в этой же комнате. Иначе Жюли устроит мне ужасную сцену.

Есть отчего быть взволнованной. Завтра мне предстоит идти с нашей невесткой Сюзан к депутату Альбиту, чтобы просить его помочь Этьену. Этьен - мой старший брат, и его голова в опасности. Два дня назад полиция арестовала его, и мы не знаем, за что.

Подобные дела не удивительны в наше время. Всего пять лет, как произошла Революция, и еще не во всем разобрались. Много народа было гильотинировано, и еще сейчас перед городской ратушей иногда происходят казни. Быть аристократом в наше время очень опасно. Но, благодарение Богу, мы не принадлежим к аристократам. Папа своим трудом добился того, что его крохотная лавочка стала одним из самых больших торговых домов Марселя, и папа был очень рад приходу Революции, хотя прежде он и хотел стать поставщиком двора и даже совсем незадолго до Революции отправил королеве голубой бархат. Этьен предполагает, что за этот материал уже никто не заплатит...

Папа со слезами на глазах читал нам Декларацию Прав человека.

После смерти папы во главе торговли стоит Этьен. Сегодня утром наша служанка Мари, которая раньше была моей кормилицей, позвала меня и сказала:

- Эжени, я слышала, что Альбит приезжает в наш город. Думаю, что Сюзан должна пойти к нему и просить, чтобы освободили Этьена.

Мари всегда знает все, что происходит в городе.

За ужином мы все были очень грустны. Два места за столом пустовали. Стул папы, рядом с мамой, и стул Этьена, рядом с Сюзан. Мама не разрешает никому садиться на папин стул.

Я думала о приезде Альбита и катала хлебные шарики. Жюли (она старше меня всего на четыре года, но постоянно учит меня хорошим манерам) сейчас же сказала:

- Эжени, не катай шарики из хлеба. Это неприлично!

Я сказала:

- Альбит в нашем городе.

Никто не ответил. Когда я что-нибудь говорю, никто никогда не обращает внимания. Я повторила:

- Альбит в нашем городе! Тогда мама спросила:

- Кто это, Эжени?

Сюзан не слушала и роняла в суп слезы.

- Альбит - это якобинский депутат, посланный Конвентом в Марсель, - сказала я, гордая своим знанием дела. - Сюзан следует завтра пойти к нему на прием и просить его за Этьена. Ему нужно сказать, что Этьен ни в чем не виноват.

Сюзан подняла заплаканные глаза.

- Но он меня не примет!

- Я думаю, что Сюзан должна просить нашего адвоката поговорить с Альбитом, - сказала мама.

Иногда я очень недовольна нашей семьей. Мама не разрешает сварить без нее ни одного таза варенья, она должна хотя бы помешать его ложкой, но в серьезных делах она теряется и сразу приглашает нашего старенького адвоката. Вероятно, все взрослые делают так...

- Мы сами должны поговорить с Альбитом, - настаивала я. - И Сюзан, как жена Этьена, должна сама идти туда. Если ты боишься, Сюзан, я пойду с тобой и буду просить за брата.

- Подожди болтать, - сказала мама.

- Мама, я нахожу, что...

- Я просто не могу сейчас решить что-либо, - сказала мама. Сюзан продолжала ронять в суп слезы.

После ужина я побежала в мансарду, чтобы узнать, у себя ли Персон, потому что даю ему уроки французского языка. У него самое очаровательное лицо лошади, какое только можно себе представить. Он очень высокий блондин, ужасно худой, и это единственный блондин, которого я знаю. Он - швед.

Бог ведает, где находится Швеция, я думаю, где-нибудь около Северного полюса. Персон мне как-то показал на карте, но я забыла. Дом Персонов связан с папиным, и у них большая торговля в Стокгольме. Они прислали молодого Персона на год в Марсель, чтобы он мог поучиться у папы вести дело. Ведь известно, что только в Марселе можно научиться торговле шелком. Однажды Персон появился у нас. Сначала мы не понимали ни слова из того, что он говорил, хотя он говорил по-французски. Его произношение было просто ужасным, и понять его было невозможно. Мама поместила его в комнате в мансарде, считая, что в это неспокойное время ему лучше жить у нас.

Я нашла Персона в его комнате, и мы уселись в гостиной. Он должен был читать мне газеты, а я - поправлять егопроизношение. Но, как часто бывало, я принесла листок с Декларацией, подаренный мне папой, и мы снова перечитывали его, заучивая наизусть.

Лошадиное лицо Персона приняло вдохновенное выражение, когда он повторял за мной: “Свобода, равенство, братство народа!”

Потом он сказал:

- Слишком много крови пролито для утверждения этих новых прав. И сколько невинной крови, мадемуазель, прольется еще!

Как иностранец, Персон говорит “мадам Клари” маме и “мадемуазель Клари” - мне, хотя это запрещено. Мы просто “гражданки Клари”.

Жюли появилась в гостиной.

- Эжени, пойди сюда на минутку! - сказала она, и мы пошли в комнату Сюзан.

Сюзан лежала на диване и пила маленькими глотками портвейн. Говорят, что портвейн дает силы, но мне его не позволяют пить, так как мама считает, что маленьким девочкам не следует еще поддерживать свои силы.

Мама сидела рядом с Сюзан, и я видела, что она взволнована. Она куталась в шаль, а на голове ее был маленький вдовий чепчик, который она носит вот уже два месяца. Мама больше похожа на сиротку, чем на вдову, такая она маленькая и худенькая.

- Мы решили, что Сюзан попробует завтра попасть на прием к депутату Альбиту, - Она помолчала. - Ты будешь сопровождать ее, Эжени.

- Я боюсь идти одна. Там будет много народа... - прошептала Сюзан.

Я констатировала, что портвейн не только не придал ей сил, но совсем ослабил ее... Я спросила себя, почему пойду я, а не Жюли.

- Сюзан хочет попробовать поговорить об Этьене, и ей будет спокойнее, если ты будешь рядом с ней, дорогое дитя, - сказала мама.

- Ты, конечно, должна будешь держать язык за зубами и дать говорить Сюзан, - вмешалась Жюли.

Я была довольна, что меня послушали, но так как они продолжали третировать меня как ребенка, я промолчала.

- Завтра мы все очень устанем, - сказала мама. - Ляжем сегодня пораньше.

Я побежала в гостиную предупредить Персона, что мне нужно ложиться спать. Он сложил газеты и поклонился.

- Тогда я пожелаю вам доброй ночи, м-ль Клари.

Я уже переступила порог комнаты, когда мне показалось, что он сказал еще что-то. Я повернулась.

- Вы что-то сказали, м-сье Персон?

- Нет, только... - он запнулся.

Я подошла к нему и старалась прочесть на его лице. Уже стемнело, а мы поленились зажечь свечи. Бледное лицо Персона было еле различимо в густых сумерках.

- Я хотел только сказать вам, м-ль Клари, что... что я скоро должен вернуться домой.

- О! Почему?

- Я еще не говорил м-м Клари, я не хотел в такое тяжелое для вас время тревожить ее своими делами. Но, видите ли, мадемуазель, я здесь уже больше года и я уже нужен в нашем магазине в Стокгольме. Когда м-сье Этьен вернется и будет все в порядке в вашей конторе, я вернусь в Стокгольм.

Это была самая длинная тирада, которую я когда-либо слышала от Персона на французском языке. Я не сразу поняла, почему он мне первой сообщил о своем предстоящем отъезде. До сих пор я думала, что Персон, как и все другие, не принимает меня всерьез. Но в данной обстановке я вдруг почувствовала себя взрослой, села на диван и грациозным жестом взрослой дамы предложила ему место возле себя.

Но, когда он опустился на диван рядом со мной, он вдруг весь съежился, страшно смутился, оперся локтями о колени и спрятал лицо в ладони.

- А что, Стокгольм... это красивый город? - начала я светский разговор.

- Самый красивый в мире, для меня, конечно, - ответил Персон. - Зеленые льдины плывут по Мелару, а небо похоже на свежевыстиранную простыню. Это зимой, конечно. Но ведь зима у нас очень долгая.

После такого объяснения Стокгольм не возбудил во мне симпатии. Наоборот. Кроме того, я не поняла, где плывут зеленые льдины.

- Наша лавка находится в Вестерланггатаме - это торговый квартал, очень современный, и он совсем возле дворца, - с гордостью продолжал Персон.

Я слушала невнимательно. Я думала о завтрашнем дне, о необходимости подложить носовые платки...

- Я хочу попросить вас о чем-то, м-ль Клари, - сказал Персон.

“Надо постараться быть очень красивой, может быть это будет на пользу делу”, - думала я и одновременно вежливо спросила:

- О чем, месье?

- Я очень хотел бы сохранить листок с Декларацией Прав человека, которые м-сье ваш отец принес когда-то, - сказал Персон нерешительно. - Я знаю, что моя просьба очень смела...

Да. Это было смело! Папа всегда держал этот листок на своем ночном столике, а после его смерти я взяла листок к себе и бережно хранила его.

- У меня этот листок будет всегда на почетном месте, - уверил Персон.

Я поддразнила его:

- Вы стали республиканцем, месье?

А он ответил мне тихонько:

- Вы знаете, м-ль Клари, я швед, а в Швеции - монархия.

- Ну хорошо. Возьмите этот листок. Вы покажете его в Швеции.

В этот момент дверь распахнулась, и Жюли сердито крикнула:

- Когда наконец ты пойдешь спать, Эжени? О, я не знала, что ты здесь с м-сье Персоной! М-сье Персон, девочке пора спать! Иди же, Эжени!

Я накрутила уже почти все папильотки <Бигуди>, а Жюли уже легла, но вдруг она напустилась на меня:

- Эжени, ты ведешь себя неприлично! Ты прекрасно знаешь, что Персон - молодой человек, а девочке неприлично сидеть в темноте с молодым человеком. У мамы и так много горя без этого, а ты забываешь, что ты дочь торговца шелком, что папа был таким уважаемым гражданином, а Персон и по-французски не говорит порядочно, а ты своим поведением позоришь нашу семью...

“Проповедуй, проповедуй”, - думала я, задув свечу и укрывшись одеялом до кончика носа. Жюли нуждается в женихе. Как только она выйдет замуж, моя жизнь станет намного легче.

Я постаралась заснуть, но мысли о завтрашнем посещении Дома Коммуны не давали мне покоя. Потом я вспомнила гильотину.

Сколько раз это воспоминание являлось мне перед сном! Я зарываюсь в подушку, чтобы прогнать это видение. Видение гильотины и отрубленной головы...

Два года назад Мари, наша служанка, тайком взяла меня на площадь Ратуши. Мы проталкивались в толпе, окружавшей эшафот; мне хотелось видеть все подробности, я сжала зубы, чтобы они не так громко стучали, а потом у меня болели челюсти.

Телега, окрашенная в красный цвет, привезла к эшафоту мужчин и женщин. Они были в элегантных туалетах, но к их платью прилипли грязь и солома, руки у всех были связаны за спиной, а кружева на жабо и рукавах разорваны и болтались клочьями.

Площадка возле гильотины была засыпана опилками, но на площади сильно пахло свежей кровью, так как утром уже была казнь и свежими опилками засыпали еще не высохшую кровь. Гильотина тоже была покрашена красной краской, как и телега, но краска потемнела, и на ней были видны ржавые подтеки.

Первым к машине подвели молодого человека. Его вина была в том, что он поддерживал переписку с врагами Революции, скрывавшимися за границей. Когда палач подтолкнул его к возвышению, он разжал губы. Думаю, что он просил о чем-то. Потом он опустился на колени и положил голову под машину. Я зажмурилась и услышала стук упавшего ножа.

Когда я открыла глаза, палач держал в руках голову. Лицо было бледным, большие глаза широко открыты, и мне показалось, что он смотрит прямо на меня. Сердце мое остановилось. Рот на бледном лице отрубленной головы был открыт, и мне почудилось, что голова сейчас закричит. Этот беззвучный крик не кончался.

Кругом смущенно переговаривались люди, кто-то всхлипывал, какая-то женщина истерически смеялась. Потом все звуки отошли от меня, и все стало как в тумане, на глаза мне опустилась черная вуаль... а потом меня вырвало.

Пришла в себя я оттого, что меня ругают, так как я запачкала чьи-то ботинки. Однако я опять закрыла глаза, так как не могла видеть эту ужасную голову, это бледное лицо, кричащее немым криком.

Мари была очень сконфужена моим поведением и вывела меня из толпы. Надо мной смеялись.

А вечером я не могла заснуть и теперь часто, перед тем, как заснуть, я опять вижу так ясно эти мертвые глядящие на меня глаза и представляю этот беззвучный крик.

А тогда, когда мы вернулись домой, я расплакалась и долго не могла успокоиться. Папа взял меня на колени и сказал:

- Французский народ веками жил под тяжелым гнетом. Его страдания зажгли два пламени: пламя справедливости и пламя гнева. Пламя гнева погаснет, залитое волнами крови, но другое пламя, священное пламя справедливости, дочурка, никогда не погаснет.

- Ведь правда, папа, Права человека никогда не будут отменены?

- Никогда. Они не могут быть отменены. Даже если они будут запрещены, они все равно будут жить в сердцах народа. Те же, кто пытается их отменить, будут самыми большими преступниками в глазах истории, и все равно, когда-нибудь, может быть в другом месте и в другую эпоху, люди вновь скажут эти слова, вновь потребуют свои права на свободу и равенство.

Когда папа говорил это, его голос звучал как-то особенно. Мне показалось, что я слышу голос самого Бога. И чем больше времени проходит с тех пор, как я слышала от папы эти слова, тем больше начинаю я понимать, что хотел сказать мне мой добрый папа. Сегодня ночью я чувствую его так близко к себе!

Я очень боюсь за Этьена, я боюсь завтрашнего визита в Дом Коммуны. И вообще, ночью всегда все кажется страшнее, чем днем.

Мне так хотелось бы знать, как сложится моя судьба и какую историю свою запишу я в эту тетрадь. Если бы я только знала, какова будет моя судьба, грустная или веселая?.. Мне так хочется, чтобы в моей жизни случилось что-нибудь необыкновенное!

Но прежде всего мне придется заняться поисками жениха для Жюли. А еще прежде мне нужно освободить Этьена из тюрьмы.

Спокойной ночи, папа! Я начала писать мой дневник в подаренной тобой тетради!

Глава 2

Сутками позже

(За это время произошло так много!)

Я - позор нашей семьи! За эти сутки произошло столько всего, что я просто не знаю, с чего начать.

Во-первых, Этьен опять на свободе, он сидит в столовой между мамой и Сюзан, а рядом - я. Этьен ест так, как будто в течение месяца не имел ничего, кроме хлеба и воды. А он пробыл в тюрьме всего три дня!..

Во-вторых, я познакомилась с молодым человеком, который очень красив в профиль, но у которого совершенно невозможная фамилия: Буонапат... Бонапарт или что-то в этом роде. В третьих, вся семья на меня сердита, мне объявили, что я - позор нашей семьи, и услали спать.

Внизу они празднуют возвращение Этьена, а я, я - первая, кто посоветовал идти к Альбиту, я получила выговор, и мне не с кем поделиться моими мыслями и планами, касающимися этого Буонапара (господи, какая невозможная фамилия! Я никак не могу ее запомнить!), и не с кем поговорить об этом молодом человеке.

Да, папа предвидел, что в моей жизни будут ситуации, когда окружающие не будут понимать меня, и для того чтобы я могла говорить только с самой собой, он подарил мне эту тетрадь.

День сегодня начался весьма бурно. Жюли объявила мне, что мама велела надеть надоевшее серое платье, да еще накинуть на плечи косынку из старых кружев. Я отказалась от косынки, но голос Жюли задрожал от гнева:

- Не воображаешь ли ты, что можешь идти туда декольтированной, как одна из этих ничтожных девчонок из портового квартала? Неужели ты воображаешь, что мы отпустим тебя одетой кое-как?

Когда Жюли вышла из комнаты, я потихоньку взяла ее губную помаду. Мне тоже подарили помаду в день рождения, но это был такой бледно-розовый цвет, что не отличался от натурального цвета моих губ... Я нахожу, что вишневый цвет помады Жюли мне идет гораздо больше.

- Ты намазалась моей помадой! Сколько раз я говорила тебе, чтобы ты не смела трогать мою косметику! Хотя бы спросила разрешения! - закричала Жюли, возвращаясь в комнату.

Я быстренько попудрилась и провела пальцами, смоченными слюной, по ресницам и бровям. Я замечала, что слюна очень хорошо склеивает волоски, а брови и ресницы начинают блестеть. Жюли, усевшись на кровать, критически рассматривала меня. Тогда я начала вынимать папильотки из своих волос. Но они запутались в длинных прядях, и я вся растрепалась. Волосы у меня от природы вьются, кроме того, они очень густые, и моя прическа постоянно доставляет мне массу хлопот.

Послышался голос мамы:

- Жюли, готова ли девочка, наконец? Нужно поесть, чтобы Сюзан и Эжени могли пораньше придти в Дом Коммуны.

Я все еще распутывала свои волосы.

- Жюли, помоги мне!

Нужно отдать ей справедливость: у Жюли руки феи. В пять минут я была причесана.

- Я видела в газете портрет молодой маркизы де Фонтеней, - сказала я. - Она носит короткую прическу и букли, немного опущенные на лоб.

- Ей пришлось обрезать волосы, когда ее приговорили к гильотине. Депутат Тальен увидел ее в тюрьме в первый раз с длинными волосами, - пояснила Жюли. И тоном старой тетушки: - Я не советую тебе, Эжени, интересоваться подробностями жизни маркизы де Фонтеней, а особенно, из газет.

- Ты напрасно читаешь мне нотации, Жюли. Я уже не маленькая и прекрасно знаю, каким путем Тальен освободил прекрасную Фонтеней из тюрьмы и чем все это кончилось.

- Ты невозможна, Эжени! Кто тебе все это рассказывает? Мари на кухне?

- Жюли, где же девочка? - мамин голос звучал раздраженно.

Я накинула косынку, успев потихоньку подложить носовые платки в корсаж пониже декольте. Но Жюли заметила и потребовала, чтобы я вынула платки.

Я сделала вид, что не слышу и ищу в ящиках трехцветную розетку. Все носили такие розетки. Мужчины в петлицах сюртуков, женщины прикалывали к корсажу, Потом я спустилась в столовую.

Мама и Сюзан уже начали завтракать. Сюзан тоже приколола розетку. После завтрака мама принесла бутылку портвейна. Вчера она налила только в стакан Сюзан, но сегодня она наполнила два стакана. Один она дала Сюзан, а другой - мне.

- Выпей-ка это. Портвейн придает силы.

Я пила большими глотками, вино было сладким и терпким, и мне стало жарко. Я сразу почувствовала, что мне очень весело, улыбнулась Жюли и с удивлением увидела на ее глазах слезы. Она вдруг обняла меня и прошептала мне на ухо:

- Эжени, будь осторожна, веди себя хорошо, прошу тебя!

Я так развеселилась от портвейна, что, потеревшись носом о щеку Жюли, шепнула в ответ:

- Уж не боишься ли ты, что депутат Альбит может меня соблазнить?

- Ты невозможна, Эжени! - сказала Жюли сердито. - Для тебя, по-видимому, поход в Дом Коммуны - просто увеселительная прогулка, в то время, как Этьен... - она остановилась.

Я допила свое вино. Потом, глядя ей в глаза, сказала:

- Я знаю, Жюли, что ты хочешь сказать. Иногда арестовывают и близких родственников тех, кто находится в тюрьме; Сюзан и я, конечно, в опасности. Но ты не волнуйся. Мне кажется, что кончится хорошо!

Ее губы дрожали.

- Я должна была бы сопровождать Сюзан, но если с вами что-нибудь случится, я, как старшая, должна остаться с мамой.

- Ничего с нами не случится, а если уж действительно нас задержат, ты будешь опорой мамы и постараешься освободить нас. Не правда ли, Жюли?

До самого центра города Сюзан шла молча. Мы шли очень быстро, и даже проходя мимо магазинов, мимо нарядных витрин, мы не смотрели в ту сторону. На площади Ратуши Сюзан протянула мне руку. Там и сейчас пахло свежими опилками и кровью.

Мы встретили гражданку Ренар, которая много лет шьет маме шляпы. Гражданка Ренар оглянулась по сторонам и только после этого ответила на наш поклон. Нас боятся. По городу уже разнесся слух, что Этьен арестован.

У подъезда Дома Коммуны стояла толпа. Мы попытались протиснуться. В это время кто-то схватил Сюзан за руку. Она вздрогнула и побледнела.

- Что вы хотите, гражданка?

- Мы хотим поговорить с гражданином Альбитом, депутатом, - сказала я быстро и громко.

Человек, державший Сюзан за руку, вероятно был привратником, он отпустил ее руку и указал:

- Вторая дверь направо.

Мы вступили в темный коридор и ощупью нашли вторую дверь направо. Когда мы открыли ее, нас почти оглушил гул голосов. Огромный зал ожидания был переполнен людьми. Мы с трудом втиснулись внутрь. На другой стороне зала была маленькая дверь, и возле нее стоял молодой человек, одетый в костюм Клуба якобинцев: стоячий воротник, огромная трехцветная розетка, шелковый камзол с кружевными манжетами. В руке - трость.

“Это, наверное, один из секректарей Альбита”, - подумала я. Вместе с вцепившейся в мою руку Сюзан я стала протискиваться сквозь толпу к маленькой двери. Рука Сюзан была холодна и дрожала. Я же, наоборот, чувствовала, как капельки пота заливают мне лицо и смачивают носовые платки в моем корсаже.

- Не можем ли мы поговорить с гражданином Альбитом, депутатом, - сказала Сюзан очень тихо, когда мы очутились возле молодого человека.

- Что? - прокричал он.

- Депутат Альбит, - прошептала Сюзан еще тише.

- Все собравшиеся здесь хотят попасть к нему на прием. Вы уже записались, гражданка?

Сюзан покачала головой.

- А как это сделать?

- Нужно написать свое имя и сущность дела на листке бумаги. Если не умеете писать, то обращайтесь за помощью ко мне. Это стоит... - он смотрел на нас оценивающим взглядом.

- Мы умеем писать, - сказала Сюзан.

- Вон на том подоконнике гражданки найдут листки бумаги и гусиные перья, - сказал якобинец, показавшийся мне архангелом, стерегущим двери рая.

Когда мы пробрались к окну, Сюзан быстро заполнила начало листка: “Имена - Сюзан и Бернардин-Эжени-Дезире Клари”. Повод нашего прихода сюда... Мы растерянно посмотрели друг на друга.

- Напиши все, как есть, - сказала я.

- А вдруг он нас не примет, - прошептала Сюзан.

- Вероятно, прежде, чем нас принять, он наведет справки. Здесь, мне, кажется, все не так просто.

- Да. Здесь все не просто, - выдохнула Сюзан и написала: “Повод гражданина Этьена Клари”.

С листком в руках мы двинулись вновь к якобинцу-архангелу. Он окинул листок быстрым взглядом, проворчал: “Подождите” и исчез за дверью. Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он вернулся.

- Вам придется подождать. Депутат вас примет. Вас вызовут.

Вскоре дверь приоткрылась, и кто-то сказал что-то в щель нашему архангелу. Он повернулся к толпе и прокричал: “Гражданин Жозеф Пети”. Я увидела, как со скамейки в глубине комнаты поднялся пожилой человек, державший за руку маленькую девочку. Мы с Сюзан заняли освободившиеся места на скамье.

- Посидим, - сказала я. - Нас могут позвать еще не скоро.

Места, которые мы заняли, были не так уж удобны, но мы хоть могли опереться о стену и дать отдых спине и ногам. Я огляделась. Невдалеке от себя я увидела нашего сапожника, старого Симона. Я сразу вспомнила его сына, молодого Симона с его кривыми ногами. Как он ковылял еще недавно! Недавно, всего полтора года...

Всего полтора года тому назад я видела это и не забуду до самой смерти. Наша страна была осаждена со всех сторон армиями неприятеля. Соседние державы не желали признавать Республику. Поговаривали, что армия Республики не сможет долго удерживать неприятеля. Однажды утром я проснулась от того, что под окном раздавалась песня. Я выскочила из кровати и выглянула в балконную дверь. И я увидела!.. Они шли с песней мимо нашего дома, эти парни! Марсельские добровольцы! Они тащили с собой три пушки из нашей крепости. Они не хотели явиться с пустыми руками к военному министру Республики.

Кое-кого из них я знала: два племянника нашего аптекаря, Леон - приказчик из нашего магазина, который всегда так красиво упаковывал купленный товар... В конце колонны ковылял Симон-младший на своих кривых ногах. Он так старался не отстать и даже шагать в ногу со всеми!

Он ковылял вслед за тремя сыновьями нашего банкира Леви, которые пошли вместе со всеми сыновьями Франции отстаивать Права человека и которые надели для этого свои воскресные костюмы.

- До свиданья, граждане Леви, - крикнула я, и все три брата обернулись и помахали мне.

А за ними шли еще и еще парни. Сын нашего булочника, рабочие из портовых кварталов. Я увидела их синие блузы и услышала стук их деревянных башмаков.

Они пели новую песню, которая возникла однажды у нас в городе, и я запела вместе с ними: “Вперед, сыны Отчизны!..”

Рядом со мной появилась Жюли, мы рвали розы, которые вились по балкону, и бросали в толпу. Мы слышали доносившиеся до нас слова песни: “День славы пришел”, и слезы текли по нашим щекам.

Внизу, портной Франшон поймал две розы и улыбнулся нам. Жюли помахала рукой и крикнула со слезами в голосе: “К оружию, граждане, к оружию!”

Они имели еще совсем гражданский вид в своих темных костюмах и цветных сорочках, в штиблетах и галошах.

В Париже им выдали форму, но не всем, потому что военной формы на всех не хватило. Но в форме или в штатском платье, они отогнали неприятеля и выиграли битвы под Вальми и Ватиньи. Они: Симон, Леон, братья Леви и другие...

Песня, с которой они шли в Париж, сейчас поется всеми французами и называется “Марсельеза”, потому что ее пронесли по стране наши марсельские парни...

Старый сапожник протиснулся к нам. Он протянул нам руку с сочувствующим видом. Потом он сказал нам, что пришел к депутату узнать о сыне, от которого давно нет вестей. Вскоре выкрикнули его фамилию.

Мы очень долго ждали. Минуты и часы текли медленно. Я закрыла глаза и прислонилась к плечу Сюзан. Когда я вновь открыла глаза, солнце уже клонилось к закату и заливало комнату красноватыми лучами,

Народу в зале стало меньше. Альбит, видимо, решил принять всех, и “архангел” выкрикивал имена все чаще. И все-таки, впереди нас было много народа.

“Я хочу найти мужа для Жюли, - думала я. - В романах, которые она читает, героини, едва достигнув восемнадцати лет, влюбляются”.

- Как ты познакомилась с Этьеном, Сюзан?

- Не болтай! Я хочу сосредоточиться и подготовить то, что я скажу депутату, - ответила она, не спуская глаз с заветной двери.

- Если когда-нибудь я буду давать аудиенции, я не буду заставлять людей ждать столько времени. Я буду назначать им час приема, чтобы они не изнывали в моей приемной. Это ожидание мучительно.

- Что за глупости ты болтаешь, Эжени! Как это ты вдруг будешь “давать аудиенции”? Что за дикие мысли!

Я замолчала. Мне так хотелось спать! “Портвейн сначала дает веселье, потом делается грустно, а потом чувствуешь себя такой усталой! И вовсе портвейн не прибавляет сил”, - бормотала я.

- Заткнись! - уже раздраженно сказала Сюзан.

- Мы живем в свободной Республике, - начала я шепотом, но в это время выкрикнули чье-то имя, и я вздрогнула. Сюзан взяла меня за руку.

- Это еще не наша очередь.

Ее рука была очень холодна.

Я все-таки заснула и так крепко, что мне казалось, будто я дома, в своей постели.

Свет ударил мне в глаза, и, еще не проснувшись, я пробормотала: “Жюли, дай мне поспать. Я очень устала!”

Чужой голос проговорил:

- Проснитесь, гражданка! Здесь нельзя спать!

Я все еще не могла проснуться. Тогда кто-то потряс меня за плечо.

- Оставьте меня в покое! - сказала я и проснулась окончательно. Скинув чью-то руку с плеча, я выпрямилась. Я не могла понять, где я нахожусь. Темная комната и какой-то человек с лампой в руке. - Господи, где я?

- Не пугайтесь, гражданка, - сказал незнакомец. У него был приятный голос и легкий иностранный акцент. Все это походило на сон.

Однако я сказала:

- Я не испугалась, но я не знаю, где я и кто вы.

Незнакомец осветил свое лицо, и я увидела, что он довольно красив. Особенно хороши были его глаза. У него была чистая гладкая кожа и очаровательная улыбка. Одет он был в темный костюм, а на плечи было накинуто пальто.

- Сожалею, что побеспокоил вас, - сказал он вежливо, - но я должен запереть двери приемной депутата Альбита и идти домой.

- Приемная!.. Как я сюда попала? - У меня болела голова и тело налилось свинцом. - Какая приемная? И кто вы? - бормотала я.

- Приемная депутата Альбита. Моя фамилия, если это интересует гражданку, - Буонапарт, помощник комиссара, в настоящее время - секретарь депутата Альбита. Часы приема окончены уже давно, и я должен запереть приемную. Правила запрещают кому-либо оставаться на ночь в Доме Коммуны. Поэтому я вынужден просить гражданку проснуться и уйти отсюда.

Дом Коммуны! Альбит!.. Теперь я поняла, где я. Но почему я одна? Где Сюзан?

- А где Сюзан? - спросила я у вежливого молодого человека.

Он засмеялся.

- Я не имею чести знать Сюзан, - ответил он. - Я лишь могу сказать вам, что прием посетителей окончился и уже два часа назад последний посетитель оставил приемную. Кроме меня здесь никого нет, а я должен идти домой.

- Но я должна подождать Сюзан. Извините меня, гражданин Бо...на...

- Буонапарт, - вежливо пришел он мне на помощь.

- Да, гражданин Бонапарт, вы меня извините, но я останусь здесь и буду ждать Сюзан. Мне устроят ужасный скандал, если я вернусь домой одна и скажу, что я ее потеряла в Доме Коммуны. Понимаете?

Он вздохнул.

- Вы ужасно упрямы!

Поставив лампу на пол, он сел рядом со мной на скамью.

- Как полное имя вашей Сюзан и что она хотела от Альбита?

- Ее зовут Сюзан Клари, она жена моего брата Этьена. Его арестовали, и мы пришли просить, чтобы его освободили.

- Минутку... - он встал, взял лампу и исчез за дверью, у которой весь день стоял “архангел”. Я пошла за ним. Он наклонился над бюро и перебирал бумаги.

- Если Альбит принял вашу невестку, досье вашего брата должно быть здесь, - объяснил он.

Я не знала, что ответить, и пробормотала:

- Он справедливый и добрый депутат!..

Он поднял голову и насмешливо посмотрел на меня.

- Да, очень добрый, гражданка. Даже слишком добрый! Поэтому гражданин Робеспьер и поручил мне помочь ему...

- О! - воскликнула я. - Вы знакомы с Робеспьером?

Боже мой, человек, который лично знаком с депутатом Робеспьером, с тем, который арестовал и казнил лучших своих друзей, служа Республике!

- А вот досье Этьена Клари, - сказал наконец мой новый знакомый. - Этьен Клари, торговец шелком. Он?

Я кивнула и быстро сказала:

- Но ведь это недоразумение.

Гражданин Буонапарт повернулся ко мне.

- В чем недоразумение?

- В причине ареста, я думаю.

Он напустил на себя важность.

- Правда? Вы так думаете? А за что его арестовали?

- Мы... мы не знаем. Но, уверяю вас, что это недоразумение. - Внезапно мне в голову пришла блестящая мысль. - Послушайте, вы мне сказали, что знакомы с Робеспьером. Не могли бы вы поговорить с ним об Этьене? - Тут мое сердце остановилось, потому что он медленно и важно покачал головой.

- Я не могу и не хочу вмешиваться в это дело. Здесь уже нечего делать. Здесь написано... - он потряс папкой. - Депутат Альбит написал собственной рукой. - Он открыл папку и поднес листок к моему лицу: - Читайте!

Хотя он светил мне лампой, я не могла прочесть ни слова. Буквы прыгали перед глазами, слова сливались.

- Я так взволнована. Прочитайте сами, - сказала я, чувствуя как слезы обжигают глаза.

- Внимательно рассмотрев дело, решил: освободить из-под ареста!

- Это значит... - я дрожала всем телом. - Это значит, что Этьен...

- Конечно, ваш брат свободен. Он уже дома с этой Сюзан и всей семьей, и они, вероятно, уже приступили к ужину. Ваша семья празднует, а о вас забыли. Но... что с вами, гражданка?

Я рыдала. Я не могла остановиться. Слезы лились потоком, и горло было сжато, и я едва могла дышать, но это были не слезы отчаяния, а слезы радости, хотя до сих пор я не знала, что можно так плакать от радости.

- Я счастлива, месье, - едва могла выговорить я. - Я так счастлива!

Чувствовалось, что ему очень неловко и он не знает, как со мной быть. Он суетливо положил досье на стол и стал собирать разбросанные бумаги. Я поискала в сумочке платок, но, видимо, утром забыла положить его. Тогда я вспомнила, что у меня четыре платка в корсаже, и запустила руку в свое декольте. Как раз в это время он обернулся и удивленно захлопал глазами. Из выреза моего платья появились два, три, четыре платка. Вероятно ему показалось, что он видит представление фокусника.

- Я подложила платки, чтобы выглядеть более взрослой, - прошептала я, так как мне хотелось все объяснить ему, ведь он был так добр ко мне! Я сказала:

- Дома все еще считают меня ребенком.

- Вы совсем не ребенок. Вы - молодая дама, - уверял меня Буонапарт. - А теперь я провожу вас домой, так как молодой даме не следует одной идти по городу в столь позднее время.

- Это очень любезно, но я не могу согласиться. Ведь вы собирались домой.

Он засмеялся.

- С другом Робеспьера не спорят. А теперь съедим по конфете и отправимся. - Он открыл ящик бюро и протянул мне коробку. Вишня в шоколаде.

- Альбит всегда держит в бюро конфеты, - объяснил он. - Возьмите еще одну. Вкусно, правда? В настоящее время только депутаты могут себе это позволить. - Он сказал это с горечью.

- Я живу на другом конце города. Для вас это будет большой крюк, - сказала я, когда мы выходили из Дома Коммуны. Но, конечно, я говорила это из вежливости. Я не хотела отказываться от сопровождения, тем более, что я еще никогда не была на улицах одна вечером. А кроме того, мне было с ним приятно.

- Как мне стыдно, что я трусиха, - сказала я немного погодя.

Он слегка пожал мне локоть.

- Я понимаю ваш страх. У меня есть братья и сестры, и я их очень люблю. А сестры может быть даже ваши ровесницы.

Мое смущение постепенно проходило.

- Вы не марселец? - спросила я.

- Вся моя семья, за исключением одного брата, живет теперь в Марселе.

- Я спросила лишь потому, что... потому, что у вас не марсельский выговор...

- Я корсиканец. Изгнанник с Корсики. Уже почти год, как я приехал во Францию с матерью, братьями и сестрами. Мы все вынуждены были покинуть Корсику, спасая свою жизнь.

Это звучало романтично!..

- Почему? - спросила я, затаив дыханье, так хотелось мне узнать подробности.

- Потому что мы патриоты, - ответил он.

- Разве Корсика не часть Италии? - осведомилась я, так как мое незнание географии было беспредельно.

- Господи, разве вы не знаете? Корсика уже 25 лет как вошла в состав Франции, и мы были воспитаны как французские граждане, как французские патриоты. Мы не примкнули к партии, которая хотела уступить наш остров Англии. Год назад английские военные корабли подошли к Корсике, и мы вынуждены были бежать, мама, я и мои братья и сестры.

Его голос звучал мрачно. Он был действительно героем романа. Затравленный, изгнанный, без родины.

- Есть ли у вас в Марселе кто-нибудь, кто мог бы помочь вам?

- Мой брат помогает. Он выхлопотал маме маленькую пенсию как беженке. Мой брат учился во Франции. Теперь он - генерал.

- О!.. - только и могла произнести я; нужно же было что-то сказать, когда мне мимоходом сообщают, что брат - генерал.

И так как я молчала, заговорил он.

- Вы дочь покойного м-сье Клари, торговца шелком?

Я удивилась.

Он засмеялся.

- Не удивляйтесь. Я мог бы сказать вам, что представитель закона знает все, и что я, будучи чиновником Республики, одновременно являюсь ее недремлющим оком. Но я буду откровенен. Вы же сами сказали мне, что вы сестра Этьена Клари. А что Этьен - сын покойного Франсуа Клари, торговца шелком, я узнал из досье, которое вам показывал.

Он говорил быстро и раскатывал “р” как иностранец. Но ведь он же с Корсики!

- А вы были правы, мадемуазель, что арест вашего брата - недоразумение. Ордер на арест был выписан для вашего отца, Франсуа Клари.

- Папа умер.

- Да. Поэтому и произошло недоразумение. Недавно, при изучении различных документов предреволюционного времени, нашли прошение вашего отца о присвоении ему дворянского звания.

Я была очень удивлена.

- Правда? А мы об этом не знали. Я не понимаю. Папа не питал никакой симпатии к знати. Зачем он хотел... - я покачала головой.

- Из соображений коммерции, - объяснил Буонапарт. - Только из этих соображений. Он вероятно хотел стать поставщиком двора?

- Да. Он действительно отправил однажды голубой бархат королеве... я хочу сказать вдове Капета в Версаль, - сказала я с гордостью. - Ведь папины шелка считаются лучшими.

- Это прошение было квалифицировано как, гм... как поступок совершенно несвоевременный, и поэтому был выписан ордер на арест. Однако, когда пришли к вам, арестовали торговца шелком Этьена Клари.

- Этьен ничего не знал об этом прошении, - заверила я.

- Думаю, что ваша невестка убедила в этом Альбита. Вашего брата освободили, а его жена, конечно, сразу побежала в тюрьму, чтобы встретить его. Ну, это уже в прошлом. Меня интересует другое... - его голос стал нежно-вкрадчивым. - Меня интересует не ваша семья, а вы, маленькая гражданка. Как вас зовут?

- Меня зовут Бернардин-Эжени-Дезире. К сожалению, дома меня зовут Эжени. А мне нравится больше Дезире.

- Все ваши имена красивы. А как мне называть вас, м-ль Бернардин-Эжени-Дезире?

Я покраснела, но слава Богу, было темно, и он этого не заметил. Мне показалось, что разговор наш принял оборот, который не очень понравился бы маме.

- Называйте меня Эжени, как все. Но нужно, чтобы вы сделали нам визит, и тогда, при маме, я скажу вам, как меня называть. Тогда мне не устроят сцены, а иначе мама... если бы она знала... - я смешалась и замолчала.

- Разве вам не разрешают прогулки с молодым человеком?

- Я не знаю. Ведь до сих пор у меня не было знакомых молодых людей. - В эту минуту я начисто забыла Персона.

Он опять пожал мне руку и засмеялся.

- Но теперь у вас есть один знакомый молодой человек, Эжени.

- Когда вы придете к нам с визитом?

- Я должен придти скоро? - Он дразнил меня.

Я не ответила. Меня полностью захватила одна мысль. “Жюли... Жюли, которая так увлекается чтением романов, будет в восторге от этого молодого человека и его иностранного акцента”.

- Вы не ответили мне, Эжени.

- Приходите завтра. Завтра, после того, как закроется ваше бюро. Если будет очень тепло, мы проведем вечер в саду. Там есть беседка. Это любимое место Жюли. - Мне казалось, что я очень дипломатично подвела его к вопросу:

- Жюли? До сих пор я слышал только о Сюзан и Этьене, но не о Жюли. Кто такая Жюли?

Мне следовало торопиться. Мы уже подходили к нашей улице.

- Жюли - моя сестра.

- Старшая или младшая? - этот вопрос его очень интересовал.

- Старшая. Ей восемнадцать лет.

- И... красива? - спросил он, подмигнув мне.

- Очень! - Я никогда не задумывалась, можно ли назвать Жюли красивой девушкой. Очень трудно иметь суждение о собственной сестре.

- Честно?

- У нее очаровательные карие глаза, - пылко сказала я. Это уж было истинной правдой.

- А вы уверены, что меня хорошо примет ваша матушка? - нерешительно спросил он. Он не был в этом уверен, но я тоже...

- Конечно, - ответила я. Я хотела во что бы то ни стало предоставить Жюли эту возможность. А, кроме того, у меня было еще одно затаенное желание. - Не можете ли вы привести вашего брата, генерала?

Он загорелся этой мыслью.

- Конечно! Он будет очень счастлив, так как у нас почти нет знакомых в Марселе.

- А я еще никогда не видела вблизи ни одного генерала.

- Значит, завтра увидите. Правда он пока не командует войсками, а занят разработкой планов, но это не мешает ему быть настоящим генералом.

Я попыталась представить себе генерала. Ведь я не видела генерала ни вблизи, ни даже издали. А портреты генералов времен Короля-Солнца <Людовик XIV> изображали старичков в огромных париках. Эти портреты после Революции были убраны на чердак по распоряжению мамы.

- Вероятно, он намного старше вас, - заметила я, потому что мой спутник показался мне очень молодым.

- Нет, разница у нас всего один год.

- Что? Брат старше вас всего на один год и уже генерал? - я рассмеялась.

- Не старше, а моложе. Брату всего двадцать четыре года, но он очень толковый юноша и его идеи иногда просто удивляют. Вот завтра увидите.

Показался наш дом. Все окна первого этажа были ярко освещены. Конечно, они ужинают.

- Я живу в этом белом доме.

Его манеры резко изменились. Увидев наш прекрасный дом, он вдруг потерял свою самоуверенность и торопливо попрощался.

- Не буду вас задерживать, м-ль Эжени. О вас уже, вероятно, беспокояться. О, не благодарите, мне доставило истинное удовольствие проводить вас. И если вы не шутили, то завтра вечером мы с братом придем, если толькодействительно ваша мама не будет против.

Открылась дверь и голос Жюли донесся до меня:

- Ну, конечно, она у калитки. Эжени, это ты?

- Иду, Жюли, - крикнула я в ответ.

- До свиданья, мадемуазель, - сказал м-сье Буонапарт, и я побежала к дому.

Через пять минут мне дали понять, что я - позор семьи.

Мама, Сюзан и Этьен сидели за столом и уже пили кофе, когда торжествующая Жюли ввела меня.

- Наконец-то! Благодарение Богу! - закричала мама. - Где ты была, дитя мое?

Я бросила на Сюзан укоризненный взгляд.

- Сюзан меня забыла, а я спала...

Сюзан держала в правой руке чашку кофе, а в левой - руку Этьена. Она с возмущение поставила чашку на блюдце.

- Нет, какое нахальство! Сначала она засыпает в Доме Коммуны, да так крепко, что когда нас вызвали, я не могла ее разбудить и мне пришлось идти одной к депутату Альбиту. Ведь там не стали бы ждать, пока м-ль Эжени соблаговолит проснуться. А теперь она является и...

- От Альбита ты, конечно, сразу побежала в тюрьму и совсем забыла обо мне. Но я не сержусь на тебя.

- Но где ты была до сих пор? - спросила мама. - Мы посылали Мари в Дом Коммуны, но там было заперто, и портье сказал, что там нет никого, кроме секретаря Альбита. Полчаса назад Мари вернулась. Боже мой! Эжени, ты шла через весь город одна? Так поздно! Как подумаю, что с тобой могло случиться!..

Мама позвонила в серебряный колокольчик, который всегда стоял рядом с ее прибором.

- Несите ужин для девочки, Мари!

- Но я пришла не одна. Меня проводил до самого дома секретарь Альбита.

Мари поставила передо мной тарелку, но я не успела еще поднести ко рту первую ложку, как Сюзан воскликнула:

- Секретарь?.. Этот цербер, который торчал у двери и выкрикивал имена?

- Нет. Это был пристав. Секретарь Альбита очень приятный молодой человек, который лично знаком сРобеспьером. Так, по крайней мере, он мне сказал. А вообще...

Но они не дали мне продолжать. Этьен спросил:

- Как его зовут?

- Очень трудное имя. Трудно запомнить. Буо... Буонапарт или что-то в этом роде. А вообще...

- И с этим совершенно неизвестным якобинцем ты путешествовала по городу сегодня вечером? - сказал Этьен возмущенно. Он воображал, что теперь обязан опекать меня вместо папы.

В нашей семье совершенно не могут мыслить логично. То они дрожали за меня при мысли, что я шла через весь город одна, то они возмущены тем, что я шла не одна, а доверилась покровительству мужчины.

- Ну, не совсем “неизвестный”. Он мне представился. Его семья живет в нашем городе. Они бежали с Корсики. А вообще...

- Кушай, твой суп остынет, - сказала мама.

- Эмигрант с Корсики! - недовольно сказал Этьен. - Конечно, авантюристы, которые вмешались в политические интриги, а теперь ищут удачи у нас под покровительством якобинцев. Это авантюристы, повторяю вам.

Я положила ложку и вступилась за своего нового знакомого.

- Я думаю, что это вполне порядочная семья. Его брат - генерал. А вообще...

- Как зовут его брата?

- Не знаю. Наверное, тоже Боу... Боунапарт. А вообще...

- Никогда не слышал этой фамилии, - проворчал Этьен. - У нас не хватает обученных офицеров, так как многих, кто служил прежнему режиму, распустили по домам. Так вот сейчас очень легко выдвинуться приверженцам Революции, но они не умеют держать себя, не имеют связей и совершенно неопытны.

- Опыт они приобретут в сражениях, - заявила я. - А вообще, я хотела сказать...

- Ешь, наконец, свой суп, - опять перебила мама. Но я больше не хотела, чтобы меня перебивали.

- А вообще, я хотела вам сказать, что пригласила обоих братьев к нам на завтра, - и я взялась за свой суп. Я делала вид, что не замечаю возмущенных взглядов, устремленных на меня.

- Кого ты пригласила, дитя мое? - спросила мама.

- Двух молодых господ. Гражданина Жозефа Буонапарта или что-то в этом роде, и его младшего брата, генерала, - храбро повторила я.

- Нужно отменить приглашение, - сказал Этьен, барабаня пальцами по столу. - В такое смутное время не приглашают в дом двух корсиканских авантюристов, ничтожеств, о которых ничего не известно.

- Совершенно неуместно приглашать в дом человека, с которым ты только что познакомилась, да еще в присутственном месте. Нельзя себя вести так. Ты уже не ребенок, - сказала мама.

- Впервые слышу в этом доме, что я уже не ребенок, - заметила я.

- Эжени, мне стыдно за тебя, - сказала Жюли голосом, полным глубокой грусти.

- Но у этих корсиканских эмигрантов нет друзей в нашем городе. - Я взывала к маминому доброму сердцу.

- Люди, о которых мы ничего не знаем. Ты не думаешь ни о своей репутации, ни о репутации Жюли, - вновь вмешался Этьен.

- Думаю, что Жюли это не будет неприятно, - прошептала я, поглядывая в ее сторону.

Жюли промолчала, а Этьен, взвинченный переживаниями этих дней, окончательно вышел из себя и крикнул мне:

- Ты - позор нашей семьи!

- Этьен, она еще ребенок и не понимает, что делает, - вступилась мама.

Тогда я окончательно потеряла терпение. Меня охватил неудержимый гнев. Я крикнула:

- Запомните раз и навсегда - я не ребенок и не позор семьи!

Минуту длилось молчание. Потом мама приказала:

- Немедленно иди в свою комнату, Эжени.

- Но я еще голодна, - запротестовала я. Мама позвонила.

- Мари, прошу вас, отнесите ужин м-ль Эжени в ее комнату. - И мне: - Иди, дитя мое, отдохни и подумай о своем поведении. Ты огорчаешь меня и Этьена. Спокойной ночи.

Мари отнесла ужин в комнату, которую мы занимали вместе с Жюли. Усевшись на кровать Жюли, она засыпала меня вопросами.

- Что произошло? Чего это они на тебя так рассердились?

Она говорит мне “ты”, когда мы с ней вдвоем. Она - моя кормилица и любит меня, вероятно, не меньше, чем своего родного сына Пьера, которого отдала на воспитание в деревню.

Я пожала плечами.

- Я пригласила завтра к нам двух господ.

Мари покачала головой.

- Ты сделала правильно, Эжени. Уже пора. Я хочу сказать, для м-ль Жюли.

Мари всегда меня понимает.

- Сделать тебе чашку горячего шоколада? Из нашего запаса, - добавила она шепотом. У нас с Мари есть запас сладостей, о котором не знает мама. Мари потихоньку таскала их из кухни в хорошие времена.

Выпив шоколад, я осталась одна и взялась за свой дневник. Наконец Жюли входит и начинает раздеваться.

- Мама решила принять завтра этих двух господ, потому что трудно отменить твое приглашение, - сказала она с деланным равнодушием. - Но это будет их первый и последний визит в наш дом, должна тебе сказать.

Теперь Жюли стоит перед зеркалом и втирает в кожу лица крем, который называется “Розе-лилиаль”. Она прочла, что Дюбарри <ДЮБАРРИ, Мария Жанна, графиня, любовница Людовика XV, род. 1741 г., гильотирована 1793 г.> пользовалась этим кремом даже в тюрьме. Жюли, конечно, не станет Дюбарри...

Вдруг она спрашивает:

- Он красив?

Я придуриваюсь:

- Кто?

- Господин, который тебя провожал.



- Очень красив при свете луны и лампы. Но я не видела его при дневном свете.

Жюли больше не задает вопросов.




Каталог: wp-content -> uploads -> 2015
2015 -> Автоматизированные системы управления и приборы автоматики
2015 -> Мавз=и Идеологияи сиёсц ьамчун шакли шуури жамъиятц Наыша
2015 -> Ижрокунанда: хонандаи синфи 11
2015 -> Ш. А. Жетписбай
2015 -> Язык и стиль публичного выступления
2015 -> Формирование современной системы подготовки квалифицированных кадров на этапе инновационного и технологического развития экономики россии
2015 -> 1 общие требования
2015 -> Реферат Августин Аврелий о феномене человеческой личности
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   28

  • Часть I Дочь торговца шелком из Марселя Глава 1 Марсель, начало жерминаля, год II
  • Глава 2 Сутками позже (За это время произошло так много!)