Сын просто уверен, что он главный человек в моей жизни. И здесь он прав. Сама это ему всегда внушала

Главная страница
Контакты

    Главная страница


Сын просто уверен, что он главный человек в моей жизни. И здесь он прав. Сама это ему всегда внушала



страница3/3
Дата06.01.2017
Размер2,98 Mb.


1   2   3
* * *

У мамы юбилей. Вообще-то она свои дни рождения не любит и не справляет. Но я настояла. Умолила просто. Сказала, что все приготовлю сама. На ресторан, разумеется, денег нет. Обсудили меню и количество гостей. Родни осталось не так много. Но есть мои подружки, которые маму обожают и тоже считаются ее подружками. Все – и Сонька, и Лалка, и Танюшка, и Милочка.

Слава богу, есть Валечка, и я могу заниматься маминым юбилеем. Валечка, кстати, обещает напечь своих волшебных пирогов. Мы закупаем продукты, и я еду к маме с ночевкой. Валечка остается с Илюшкой на сутки.

Мама нервничает и сетует, что поддалась на мои уговоры. Что все это не надо ни ей, ни всем остальным. Кокетничает, короче говоря.

Она уже успела сварить холодец и приготовить свое фирменное сациви. Остаются салаты, язык в желе, печеночный паштет и заливная рыба. Это на мне. Здорово выручат Зоины банки – грибы, лечо, маринованные огурцы и помидоры. На горячее – баранья нога.

Торт привезет Лалка. Из какой-то «сумасшедшей французской кондитерской». Сонька звонит три раза и просит «огласить весь список». В смысле, меню. Сообщает, что мы больные на голову. И даже выражается в наш адрес еще покрепче.

Танюшка тоже звонит и предлагает помощь. Я долго отказываюсь, но потом сдаюсь и прошу приехать пораньше и накрыть стол. Потому что с утра мы поедем с мамой на кладбище. Так как в этот день еще и годовщина маминой и папиной свадьбы. Так вот получилось. И, несмотря на все мои уговоры поехать в другой день, мама решительно сказала, что мы поедем именно завтра. Точка.

Спорить с моей мамой бесполезно. Мама по профессии судья. Со стажем работы в тридцать лет.

Папа похоронен вместе с бабушкой. Кладбище старое и, если можно применить к нему такое слово, уютное. Густая тень деревьев, старые памятники, узкие дорожки. Помню, как я пришла в ужас от нового кладбища за Кольцевой. Безразмерный, до горизонта, бескрайний город мертвых.

Папа лежит под соснами. Мы убираем могилу, сажаем цветы. Молчим. Потом мама что-то шепчет и гладит ладонью папин портрет. Я отхожу в сторону.

Дальше мы идем по аллее к выходу. И опять молчим. Я смотрю на маму и думаю – бедная! Выпала ей любовь, которая случается одна на миллион. Выпала всего на три месяца. И все. Дальше – сплошное «устройство» жизни. Сплошная проза. Разум и логика.

Я обожала отца. Лучше человека не встречала. Но мне всегда казалось, что это – тот самый случай, когда мама просто позволила себя любить. А его и это устроило. Бедная мама и бедный, бедный мой папочка!

Словно услышав мои мысли, мама вдруг сказала:

– Знаешь, Ленка, какая я счастливая женщина! Ведь с Марком я испытала настоящую страсть. Яркую вспышку. А вспышка не бывает долгой. А с папой я поняла, что такое любовь. Истинная, глубокая, всепрощающая. Я никогда не боялась предательства, да что там предательства. Банальный обман был просто невозможен. И при всей его, казалось бы, мягкости последнее слово, решающее, всегда было за ним. По мелочам я не спрашивала, бытовые вопросы решала сама. А он в них и не лез. Как настоящий мужик. А вот жизнеопределяющие вопросы и проблемы решал он.

Для меня это было открытием. Абсолютным, почти непостижимым откровением. Оказывается, я совершенно не знала отца. Не понимала. Хорошая дочь! Ничего не скажешь.

Дома уже были накрыты столы. Танюше помогала Сонька, хватавшая с блюд куски. Танюшка на нее покрикивала, Сонька не реагировала.

Аргумент ее был прост и лаконичен – жрать хочу!

Танюша восстанавливала разруху на блюдах и осуждала нетерпеливую Соньку.

Потом мы сели на кухне попить кофе. Сонька рассказывала киношные байки – кто с кем и почем. Сонька забросила прежнюю профессию и с удовольствием работала гримером на «Мосфильме».

Мы заливались от хохота – в Соньке пропала большая комедийная актриса.

А дальше «косяком пошел гость» – Сонькино выражение.

Первой пришла моя свекровь, Тамара Аркадьевна, с горшком герани и коронным подарком в виде ночной рубашки. Мы с мамой переглянулись. Потом завалилась Анеля – как всегда, шумная и восторженная. Сокрушалась, что у метро не было цветов. Ха-ха! И эта в своем репертуаре. Приехали мои – Павел и Данька с Илюшей. Наконец все собрались, и мы расселись за столом. Все было очень вкусно, гости искренне нахваливали. Мама встала и произнесла тост за отца. Сказала, что благодарна ему за все годы жизни и что сегодня главный праздник не ее юбилей, а годовщина их с папой свадьбы.

Илюшка уминал Валюшины пирожки и веселил публику. Все умилялись. Говорили, что Илюшка – вылитый Данька.

Потом Милка играла на пианино – старенькой «Заре». На нем еще нас с братом учили музыке. И мы пели песни, на которых мы выросли. Которые пели наши родители. И которые, увы, не поют наши дети! Мы с Танюшкой вышли на кухню. Она внимательно на меня посмотрела и спросила:

– Ну что, рада, что эта свалила?

Я пожала плечами.

– Как посмотреть. То, что она исчезла из нашей жизни, – счастье, конечно. А вот то, что Илюшка остался без матери… Хотя вряд ли ее можно назвать матерью. И еще – меня ни на минуту не отпускает страх, что она может потребовать назад Илюшу. И суд будет на ее стороне.

Танюшка сказала, что нужен опытный и знающий юрист. Чтобы оформить ее отказ от ребенка и спать спокойно. Хотя и засомневалась, что Нюсе понадобится Илюшка. А потом, помолчав, доба вила:

– Ленка! А Данька-то мимо! В смысле, мимо Илюшки.

Я кивнула головой и вздохнула:

– Мимо.

А что я могу сделать? Только расплачиваться за его ошибки. Потому что в этом есть и моя вина. И я ее признаю. Как честный человек.

Да, Танюшка права. Все в жизни бывает. А если у нее, Нюси, в Турляндии не сложится? А если она вернется? И примется нас шантажировать? Конечно, надо себя обезопасить. Получить развод и отказ от ребенка. И заниматься этим придется, естественно, мне. Как, впрочем, всегда. Слава богу, у меня есть Валечка. И я смогу решать эти проблемы. Как всегда – все смогу. Только вот одного не смогла – воспитать из своего сына мужика. А что тогда стоят все мои остальные «смогу»? Ничего. Ноль. Зеро.

Сонькину вторую свекровь мы называли Жабка. Хотя звали ее Нонна Васильевна. Она действительно была похожа на жабу – маленькая, пучеглазая, вечно моргающая, со ртом, похожим на щель.

Жабка когда-то, в период дефицита, была женщиной зажиточной, так как работала кассиршей в чехословацком магазине «Власта». В застойные годы он славился посудой, хрусталем и бижутерией. Конечно, связи у Жабки были обширные. Во всех отраслях легкой и не очень промышленности. Многие в те годы к таким людям шли на поклон. Поклоны Жабка любила. Еще Жабка обожала украшать свою квартиру. Хрусталь – слоями, это естественно. Блюда, вазы и вазочки, ладьи и салатники. Каждое воскресенье Жабка самозабвенно мыла все это богатство в тазу с нашатырем. Надо признать, что женщиной она была аккуратной и бережливой. Что правда, то правда. Была она вдовой, и от мужа ей досталось приличное наследство в виде машины, теплого гаража и дачи в Ильинке.

Гостей Жабка не принимала – тоже в силу бережливости. И еще откровенной нелюбви к людям. Ей казалось, что все от нее чего-то хотят. В смысле, достать. А «доставала» она только нужным людям, которые могут ей чем-то ответить. Друзей у нее не было. С соседями она не сходилась умышленно.

Короче, перетирала и перемывала свой хрусталь и чахла над своим богатством. С удовольствием, надо сказать. А вот Соньку приняла без всякого удовольствия. Языкатая, презирающая материальные блага (вспомним Сонькин брак с немцем). Насмешливая – не всегда по-доброму. Дерзкая. Небольшая, мягко говоря, аккуратистка. Да и еще из бедной, интеллигентной семьи.

Словом, чужая. Жабка мечтала женить своего сына Митю на знакомой продавщице Галине. Галина была ярко крашенной блондинкой с пышной грудью и работала в отделе сервизов. Дамой была очень ловкой. Короче, деньги к деньгам. К тому же у Галины была кооперативная квартира и машина «Жигули». При этом раскладе Митя бы свалил к Галине, а она, Жабка, осталась бы наедине со всеми своими богатствами.

Но сочная Галина Мите не понравилась. А понравилась некрасивая, но умная и бескорыстная, остроумная и веселая Сонька.

Жить пришли к Жабке. Сонька распухала от запаха нашатыря. Пару раз вызывали «Скорую» – начинался отек Квинке. Митя нашел единственное и правильное решение – нашатырем не пользоваться. Но Жабка сказала, что у нее свои правила и привычки. И менять их она не собирается. Потом Сонька грохнула пару ваз и блюдо богемского стекла. Увидев это, Жабка легла на диван и попросила вызвать врача. Сказала, что ей плохо с сердцем. Вызвали «Скорую». Сделали кардиограмму. Врач вышел в коридор и сказал Мите и Соньке одно слово: «Сочувствую».

Жабка оказалась классической симулянткой. Чуть что, ложилась в постель и объявляла о скорой смерти. Тихим, предсмертным голосом начинала подробно обсуждать свои похороны. Сильно беременная Сонька еле таскала свой непомерный живот и подносы с завтраками, обедами и ужинами Жабке в постель.

Потом родилась Аська, очень дохлая и болезненная. Сонька не спала ни одной ночи – Аська орала как резаная. В пять месяцев она подхватила бронхит, осложненный пневмонией. Антибиотики и, как следствие, дисбактериоз. Желудок не принимал никакой пищи. Далее дичайшая аллергия, доставшаяся от Соньки в наследство. Зубки резались с температурой под сорок. Экзема на щеках расползалась в малиновое мокнущее пятно. Аппетита у бедного ребенка не было вовсе.

Зато хороший аппетит был у Жабки. Слабым голосом она говорила, что обязательно надо кушать. Иначе совсем не будет сил. И она, надо сказать, кушала. А сил не было у Соньки.

Жабка объявила себя тяжелой больной. Кряхтя, по стенке, добиралась до туалета. К вечеру начинался очередной сердечный приступ. Через день приезжала «неотложка». Участковый врач стал в доме родным человеком. Практически членом семьи. Жабка говорила, что она тяжелый гипертоник. При давлении 125 на 85. Когда медицина с ней не согласилась, она назначила себе другой диагноз – вегетососудистая дистония. Диагноз, известный только в нашей стране. Врачи его ставили на основании жалоб больного. Без клинических признаков.

У Соньки было «рабочее» давление 80 на 55. Она просто падала с ног. Митя пахал как вол. Жабка денег на хозяйство не давала. Типа «забывала». Участковая врачиха, вполне вменяемая тетка, от души жалеющая бедную доходягу Соньку, жарко советовала «бежать от этой манипуляторши», которая жить им не даст и только и ждет, чтобы они свалили.

На одной руке Сонька держала вечно орущую Аську, а другой помешивала ложкой в кастрюле борщ. Жабка кушала по часам.

Если Сонька просила почитать Аське книжку – хотя бы полчаса, чтобы успеть что-то по дому, через десять минут Жабка визжала, чтобы Сонька Аську забирала. А однажды, когда Сонька выскочила на двадцать минут в магазин и оставила внучку бабушке, придя домой, застала такую картину – свекровь, открыв рот, в голос храпела, а Аська сидела на полу и запихивала в рот пуговицы из коробки с рукоделием. Сонька успела выгрести из дочкиного рта все пуговицы. Счастье, что Аська не успела их проглотить и не нажралась иголок.

Митя все понимал. Соньке сочувствовал. Пытался говорить с матерью о размене квартиры. Жабка закатывала глаза и начинала хватать ртом воздух. Дело кончалось, как всегда, вызовом «Скорой».

Митя сказал, что больше этих разговоров он вести не будет. Мать есть мать. Какая бы она ни была.

Однажды Жабка расщедрилась и объявила, что она «дарит детям» машину и гараж. Митя пошел в школу ДОСААФ учиться на права. Курсы были трехмесячные. Когда он сдал экзамен, они с Сонькой поехали в гараж забирать машину. Чтобы начинать ее осваивать. Мечтали о поездке на море – в Прибалтику или в Крым. Остановились на Коктебеле. Сонька там проводила все детство и знала и любила эти края.

От метро они почти бежали, хотелось поскорее опробовать старенькую «Волгу», на которой ездил еще Митин отец.

Сторож гаража посмотрел Митин паспорт и очень удивился, что Митя, собственно, не в курсе. И гараж, и машина были проданы два месяца назад. По доверенности от владелицы – Нонны Васильевны Корешковой.

Сонька впервые увидела, как Митя расплакался. В тот же день они стали собирать вещи. Жабка бросалась на дверь и пищала, что сразу после их отъезда она умрет от разрыва сердца.

– Ради бога! – ответил Митя.

Жабка сползла по стене на пол.

Нет, она, конечно, мечтала о том, что детишки подхватятся и съедут. И она опять самозабвенно и с упоением будет намывать хрусталь и пылесосить искусственные цветочные лианы.

Но она хотела все же расстаться по-хорошему. Отношений не разрывать. Понимала, что никого на свете у нее больше нет и никому она не нужна. Ну и сына, наверное, любила, не без этого. Хотя странная, на мой взгляд, любовь.

А еще Жабенция была очень хитрая. Она пролепетала, что деньги от продажи гаража и машины предполагаются на внесение первого взноса за кооператив. Для любимых и таких неблагодарных детей!

Такой вот ход! И Жабка победила. Дети не уехали. Все обнялись и простили друг друга. И пошли на кухню пить чай.

Вступили – не без проблем – в кооператив. Когда нужно было вносить деньги, Жабка, хлопая глазами, дала ровно половину обещанной суммы. Сказала, что денег просто больше нет.

Это был удар. Сильнейший, надо сказать. В себя пришли не сразу.

Пришлось занимать. Отдавали еще несколько лет, во всем себе отказывая.

Через десять лет Сонька с Митей развелись. Митя ушел к другой. Развелись мирно, но квартиру поделили. Сонька с Аськой оказались в однушке с крошечной, в четыре метра, кухонькой.

Потом Митя и его новая жена уехали в Америку. Новая жена Жабку брать с собой отказалась.

Дама она была резкая и Жабку ненавидела, не скрывая.

Митя, конечно, высылал деньги. Присылал подарки. Да и Жабка уже в Америку не рвалась – сильно болела. Позвонила Соньке и пригласила ее на разговор.

Сказала, что ухаживать за ней некому. А в уходе она очень нуждается. Если Сонька возьмется ее патронировать, то свою трехкомнатную квартиру она запишет на Аську. Типа Мите и его крысе – шиш. Не заслужили. Что, кстати, правда. Как правда и то, что Аська, так, между прочим, ее родная внучка.

Сонька согласилась. Жили они по-прежнему в той же однушке. Аська выросла, было тесно. Да и надо было думать о перспективе.

Сонька ухаживала за Жабкой четыре года. Возила продукты, убирала и готовила. Моталась по больницам. Жабка оформила завещание. Не ренту и не дарение. А завещание, как известно, вещь ненадежная. Переписывать его можно хоть каждый день. Наивная и приличная Сонька о подвохе и не думала. Ведь квартира должна достаться родимой внучке. Кровиночке, так сказать.

Последний год Жабка уже не вставала. Сонька наняла сиделку – на день, за бешеные деньги. А ночевала у Жабки. Работала как вол. Тянула из последних сил.

Жабка умерла. В весьма преклонном возрасте.

После похорон, на поминках, сиделка из Винницы по имени Руслана предъявила Соньке завещание на Жабкину квартиру. На свое, как вы понимаете, имя. Завещание Жабка написала за полгода до смерти. В полном, надо сказать, разуме.

Сонька молча прочла завещание, молча надела пальто и сапоги и молча вышла из квартиры. Неделю она лежала лицом к стене.

Мы сидели у Сонькиной постели и уговаривали ее бороться. Сонька сказала, что делать ничего не станет. Мы продолжали настаивать. Сошлись, наконец, на том, что Сонька дает Милочке доверенность и сама ни в чем не участвует. А Милочка у нас тот еще танк. Или – танкер.

Потом мы нашли адвоката и подали в суд. Дело Сонька выиграла.

Через год поставила на Жабкиной могиле памятник и забыла туда дорогу. Навсегда. Кстати, сын Митя на похороны матери не приехал – болел ангиной.

А в его в семье к здоровью было принято относиться трепетно.

В выходные мы поехали навестить Ивасюков. Валерий все время плачет и не отпускает от себя Зою. На Зое нет лица, и от нее осталась ровно половина. Здоровой рукой Ивасюк гладил Илюшку по голове. И опять плакал.

Господи! Как же их жалко! Простые, трудолюбивые, непритязательные, честные и открытые люди. Без всяких подводных камней. И как они вырастили такую дочурку? Уму непостижимо.

Зоя еще умудрилась накормить нас обедом. Дала для Илюшки малинового варенья, про Нюсю – ни слова.

Потом мы вышли с Зоей на балкон. Курила она теперь уже в открытую. Разговор начала сама. Плакала и сокрушалась. Извинялась, каялась – за дочь и за то, что не может мне помогать.

Я ее обняла и принялась успокаивать. Вопрос про Нюсю выскочил сам: «Ну откуда она такая? Как у вас могло так получиться?»

Зоя вздохнула и сказала: «Гены».

У Валеры была ужасная мать. Детей рассовала по родне и приютам. А всего их было пятеро. Рожала как кошка. От прохожего мужика. Попивала. Гуляла лет до шестидесяти. Подала на детей на алименты. Ей, разумеется, было отказано. Но дети сами ей присылали деньги, кто сколько мог. Кстати, у всех детей судьбы сложились. Все получили какое-то образование, завели семьи. Общались между собой и очень дружили.

Здоровье у свекрови было отменное. Утонула по пьяни в реке. Дети приехали ее хоронить. Все как один. И даже плакали у могилы.

Вот вам Вавилов, а вот вам – Лысенко. Кровь – не водица, как говорится.

Вот картина и прояснилась.

Я положила в коридоре на комод деньги. По-тихому, чтобы Зоя не заметила. Они ей пригодятся.


Денис, сын Елизаветы Николаевны, Танюшкиной соседки по даче, долго не женился, хотя был и неплох собой, и при финансовом достатке. Девиц было море, но за душу никто не цеплял. В тридцать лет Денис объявил маме, что собрался жениться. Нашел, наконец, свою судьбу.

Мама Дениса, впрочем, как и любая из матерей, боялась хищницы. Акулы, ищущей только материальные блага. Ее можно понять – подобная тенденция имеет место быть.

Она подробно выспрашивала сына о невесте. Оказалось, что будущая сноха – москвичка, со своей жилплощадью. С импортным автомобилем и дачей в придачу. С хорошим образованием – переводчик с французского и норвежского. Красавица и умница, как утверждал влюбленный жених.

Елизавета Николаевна вдовела с молодых лет. Сына тянула одна. В отношениях с ним была самых душевных и распрекрасных. Сын возил маму в Париж на Рождество. В Прагу и Барселону. Покупал ей дорогую одежду и украшения. Короче говоря, человеком был приличным и благодарным. Жила Елизавета как у Христа за пазухой. Но дурой и эгоисткой не была. Понимала, что сыну надо жениться. И еще очень хотела внуков.

Сын объявил, что знакомство состоится в ближайшую субботу, но пыхтеть на кухне мамуле не придется, поскольку они втроем отправятся в ресторан.

Елизавета Николаевна нервничала. Сделала прическу и надела новый костюм. Встала на каблуки. А дама она, надо сказать, была очень стройная, интересная и моложавая. Да и что за возраст пятьдесят лет?

Настал час «икс». Они сидели за столиком в уютном полумраке во французском ресторане. От волнения Елизавета Николаевна много курила и пила крепкий двойной кофе эспрессо. Денис чмокнул маму в щеку, посоветовал не волноваться и пошел на улицу встречать Ольгу. Свою нареченную.

Через десять минут они появились в зале. К столику подошла очень стройная и высокая девушка. С распущенными до плеч волосами. Она поцеловала Елизавету Николаевну, села напротив и улыбнулась. А Елизавета Николаевна смотрела на нее во все глаза. С восторгом.

Ольга была несказанно хороша. Просто невозможная красавица. Правда, у Елизаветы Николаевны было неважное зрение, да и в зале царил полумрак, но все равно она разглядела огромные глаза Ольги, прекрасные зубы, пухлый рот и точеный носик. При такой волшебной красоте у нее был не менее волшебный голос. Прекрасная речь, выдающая образованного и остроумного чело века.

Обсудили свадьбу. И опять Елизавета Николаевна удивилась разумности Ольги. Никакого пафоса, никаких безумных трат. Все достойно и пристойно. Потом Денис сказал, что жить они будут у Ольги. И просил маму не обижаться. У Ольги большая квартира в центре. До работы – рукой подать.

Какие обиды! Только будьте счастливы! А жить с родителями – погибель для молодой семьи. Конечно, отдельно!

– Любить на расстоянии свекровь гораздо проще, – пошутила Елизавета Николаевна.

Ольга погладила ее по руке и сказала, что видеться они будут каждую неделю. В обязательном порядке. Елизавета Николаевна прослезилась.

На десерт ели вкуснейшие крепы. Денис расплатился, и они пошли к выходу. Он подал пальто сначала маме, потом – Ольге. Елизавета Николаевна это не без удовольствия отметила. И в который раз подумала, что инвестиции в сына не напрасны. И очень осталась собой довольна.

Вышли на улицу. Ранняя весна, апрель. На улице еще вполне светло. Особенно после полумрака ресторана. Стали прощаться. Ольга сказала, что доберется сама. До дома недалеко. Она взяла руки Елизаветы Николаевны и поблагодарила ее за такого чудесного сына. Встретить которого – огромное счастье. И такую свекровь – счастье еще большее.

«Как умно и как интеллигентно!» – подумала счастливая Елизавета. Все-таки вымолила она себе такую девочку одинокими и бессонными ночами. Жизнь прожила не зря. Ольга стояла напротив будущей свекрови. Горячо произносила свои прекрасные и искренние, задушевные слова. В ее глазах мелькнула слеза неподдельного восхищения.

Елизавета Николаевна проморгалась, хлюпнула носом и вытерла платочком счастливые и влажные глаза. Ольга наклонилась, чтобы поцеловать будущую свекровь.

И тут… Тут Елизавета Николаевна увидела Ольгу вблизи. На свету, без полумрака ресторана.

И она… Она замерла. Сердце почти перестало биться.

Нет, Ольга выглядела прекрасно. Просто замечательно выглядела ее потенциальная сноха, ухоженная и очень красивая. Только вот возраст Ольгин все равно проступал. И никуда от этого было не деться! Несмотря на стройность, идеальную фигуру, тонкую талию и распущенные по-девичьи волосы. Да к тому же еще выглянуло солнышко. Неяркое, но вполне ощутимое.

Навскидку Ольге было за сорок. Это отчетливо видела даже прилично близорукая Елизавета Николаевна.

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Хотя то, что Елизавета Николаевна в скором времени станет бабушкой, скорее всего откладывалось. На неопределенный срок.

На негнущихся ногах она дошла до машины. Со скорбным выражением села на переднее сиденье. Тронулись молча. Денис все понял.

– Сколько ей лет? – трагическим голосом спросила Елизавета.

– Тридцать пять, – не сразу ответил Денис.

– Значит, у нее была очень тяжелая жизнь, – сказала Елизавета голосом, не предвещающим ничего хорошего.

Еще минут десять ехали молча. Потом Елизавета истерично выкрикнула, что сын ей лжет.

Сын молчал. Она разрыдалась.

Слез матери он вынести не мог.

– Какое это имеет значение? – спросил он. – Я ее люблю. Она умна и красива. И ты это видела своими глазами. Ни одну женщину на свете я так не хотел. Ни с одной женщиной мне не было так легко, интересно и комфортно. Ну что еще надо для совместной жизни? – чуть не плакал он.

– А дети? – загробным голосом произнесла Елизавета. – Или ты считаешь, что такой генофонд, как ты, не стоит продлевать? Или вы возьмете ребенка из приюта? А может быть, – голос становился все более зловещим, – у нее уже есть пара-тройка детей? И ты им станешь родным папочкой?

Сын молчал.

– Так сколько же ей лет? Я повторяю свой вопрос! – Голос матери окреп.

– Сорок два, – тихо произнес Денис. Тихо и виновато.

– Понятно, – сказала Елизавета Николаевна. – Больше вопросов у меня к тебе нет.

Они подъехали к дому. Молча вышли. Молча зашли в подъезд и в лифт. Потом в квартиру. Елизавета ушла в свою комнату. Не раздеваясь, легла на диван. Закрыла глаза. Даже плакать не было сил.

Сын заглянул к ней через полчаса. Сел на край дивана. Взял ее руку и поцеловал. Руку она выдернула. Попросила оставить ее в покое.

Он начал нервно ходить по комнате. Сокрушаться, в чем, собственно, его вина? В том, что он полюбил прекрасную, но зрелую женщину?

В том, что он нашел «своего» человека? В том, что он безгранично и невозможно счастлив?

Елизавета Николаевна молчала. Не потому, что была неплохой актрисой и умела держать паузу. Она действительно чувствовала себя глубоко несчастной и глубоко обманутой. Жизнь посмеялась над ней и повернулась к ней спиной.

Она еще раз попросила сына оставить ее в покое.

В десять вечера она приняла двойную дозу снотворного.

Назавтра было воскресенье. Она поднялась с тяжелой головой и пошла на кухню. Денис сварил ей крепкий кофе и поджарил тосты. Виновато смотрел. Тяжело вздыхал. Глаз на него она не поднимала.

– Мамуль! – начал он.

– Я тебя внимательно слушаю, – голосом Снежной королевы произнесла Елизавета Николаевна. – Что нового ты хочешь мне сообщить?

Он предложил еще раз обсудить свадьбу. Она усмехнулась и ответила, что это ее занимает мало. Так как на свадьбу она не придет. Уговаривать ее бесполезно. Участвовать в этом позоре и фарсе она не намерена. Точка. Железная леди. Маргарет Тэтчер.

Денис заплакал. Потом оделся и ушел. Вечером позвонила Ольга. Попросила о встрече. Елизавета Николаевна сказала, что у нее болит голова. И добавила, что говорить им, в принципе, не о чем.

На свадьбу она не пошла. Как ни уговаривали подруги и родня. Потом ей рассказывали, что свадьба была печальная. Денис выглядел подавленным. Ольга плакала в туалете. У нее, кстати, очень милые родители и полное отсутствие детей.

– Ну и ладно, – ответила бессердечная Елизавета Николаевна. – А если в этом возрасте у нее нет детей, значит, она бесплодна, – уверенно сделала свои выводы она.

Денис звонил на домашний. Трубку она не поднимала. Мобильный сбрасывала. Тетка Дениса, ее сестра, конечно, докладывала ему обстановку. Мать жива. И скорее всего, здорова. Артистка она еще та. Ничего, пусть перебесится. Сама взвоет и прибежит. Куда денется? Кто у нее есть на белом свете?

Прошло восемь месяцев. Страдали все. Жить было невыносимо. В день рождения Елизаветы Николаевны в дверь раздался звонок. Она открыла. На пороге стояли Денис и Ольга.

Елизавета отступила в коридор. Они молча зашли в квартиру. Ольга протянула свекрови букет ландышей. Любимых цветов Елизаветы. Сын бросился к ней на шею. Оба разрыдались и обнялись. Ольга к ним присоединилась. Рыдали все втроем. В полный голос. Потом еле оторвались друг от друга и пошли пить чай. Мир был восстановлен. Крепость пала. Не без осады, заметим.

И началась прекрасная жизнь. Елизавета, наконец, прозрела. Увидела счастливые глаза сына. Разглядела, какая замечательная жена и хозяйка ее сноха. Вместе ходили в театры, на выставки и в ресторанчики. Ольга приглашала ее в гости и накрывала волшебные столы. Денис был ухожен, отглажен и отутюжен. С Ольгой они ходили за руку. Каждый вечер умница Ольга звонила Елизавете Николаевне, и они часами беседовали обо всем на свете. И лучше и интересней собеседницы у Елизаветы не было. Какие там подружки!

Летом Ольга и Елизавета поехали в Италию. Денис вырваться не смог – дела. Он получил крупное повышение по службе.

Взяли машину и месяц катались по всей стране. И еще раз Елизавета поняла, какая замечательная у нее невестка – остроумная, ненавязчивая спутница, легкий и тактичный человек.

Ни с кем еще Елизавете не было так уютно и комфортно. Никто не был так заботлив и предупредителен с ней!

Кстати, в Венеции Ольга сообщила ей по секрету, что она, кажется, беременна. На радостях выпили по чуть-чуть шампанского. Договорились, что Денису об этом объявят в Москве.

Но самое забавное в этой истории совсем другое. А именно – в пятьдесят два года Елизавета Николаевна встретила мужчину. Успешного и разведенного. Они сошлись и даже официально поженились. И были очень счастливы. Теперь у них была большая семья – сын с женой и внуком Олежкой и Елизавета Николаевна с мужем Владимиром Петровичем.

Кстати, Владимир Петрович моложе Елизаветы Николаевны на восемь лет. Это так, к слову.

У нас новости. Как мне все это вынести? Как перенести? Этот болван, который мой сын, опять влюблен. Опять витает где-то в эмпиреях и ходит с сомнамбулическим взглядом.

Зайка наш ушастенький! Ангелочек ясноглазый! Чем бы дитятко ни тешилось…

Идиот и сексуальный маньяк. В кого, интересно? У нас в семье таких нет. Может, я что-то не знаю про своего мужа? Интересно…

Ее зовут Марьяна. Окончила Сорбонну. Невообразимо хороша собой. Это, безусловно, радует.

И еще – папа у нее олигарх. Что радует меньше. Например, меня.

И я, устойчивый пессимист, как всегда, готовлюсь к худшему.

Подруги злятся и говорят, что на меня не угодишь. Вот только мама, моя умная мама, со мной согласна и тяжело вздыхает. И насторожена не меньше, чем я.

Сыночек показывает мне фотографии возлюбленной. От нее и вправду нельзя отвести взгляд. Пепельные волосы, зеленые, русалочьи глаза. Губы Анжелины Джоли. Рост под стать нашему дурику, под метр восемьдесят. Фигура тоже на месте. Не придерешься. В общем, его, конечно, понять можно. Просто пирожное кремовое эта Марьяна после черной горбушки Нюси.

Я посмеиваюсь: зачем мой нищеброд нужен этой Марьяне? С ее Сорбонной, внешностью модели и папой-олигархом?

Я подозреваю, что таким невестам подбирают соответствующих женихов. Нет, влюбиться в моего красавца, конечно, несложно. Все при нем. Пара они, безусловно, красивая. Глаз не оторвать. Ну а дальше, наверное, ее папаша все разрулит и расставит по местам. И прикроет эту лавочку без моего участия. Я очень на это надеюсь. А пока пусть попасутся на зеленом лужку. Думаю, недолго.

Я заставила его дозвониться Нюсе и потребовать отказа от ребенка. Иначе никакого развода. Она преспокойно ответила, что развод ей не нужен. Все эти вопросы она и так решит. Про Илюшу молчок.

Тогда позвонила я и сообщила ей, что сведения в российское посольство о ее нерасторгнутом браке и брошенном ребенке все равно дойдут. Я постараюсь. Она, по-моему, струхнула.

Это не мои методы. Но у меня нет выхода. Мне надо бороться за внука и жить спокойно.

Господи! О каком покое я говорю!

Позвонила Сашка с работы и сказала, что они собираются устроить Ванессе сюрприз – отметить ее день рождения в кафе. Девчонки скидываются и «накрывают поляну».

Ванесса ни о чем не догадывается. Я, конечно, согласилась на участие. В назначенный день прибыла. В грузинском кафе, недалеко от работы, был накрыт красивый стол. Цветы в вазах. Все уже собрались. Сашка должна была привести саму именинницу.

Ванесса вошла в кафе и, естественно, разревелась. Все повторяла:

– Девочки, девочки мои родные!

Я поняла, что, несмотря на обширный круг друзей и поклонников, наша Ванна в душе очень одинокий человек. Сначала все немного погрустили – Ванесса сказала очень проникновенный тост про каждую из нас, а потом стало весело, остроумно и очень вкусно. Молодец, Сашулька! Бис и браво!

Ванессин мобильник разрывался от звонков. Лишь однажды она вышла и вернулась с заплаканными глазами. Очень счастливая. Мы поняли, что позвонила итальянская дочь.

Потом каждый рассказывал мне про себя. Удивила Санька. Шепнула мне, что уже два месяца встречается с парнем. Все – тьфу-тьфу, не сглазить.

Почему шепотом? Как будто она этого стесняется! Дурочка!

Слава богу, у нас ночевала Валюша. Бабушка из меня в этот вечер была никакая. Прямо скажем.

Вспомнилась тут одна история… Веня был прекрасным сыном. Да что там прекрасным! Веня был сыном-мечтой, на зависть любой матери. Не знаю, правда, любой бы жене…

Мама для Вени была лучшим и самым близким другом. Самым душевным и справедливым. Веня ее боготворил. Родила она Веню без мужа и вопреки всем законам медицины и логики. Со здоровьем у нее было очень и очень неважно. С самого детства. Врачи рожать категорически запрещали. Набор был полный – и порок сердца, и больной позвоночник, и больные почки. Но ребенка она хотела страстно. И вымолила! Мужчину подбирала именно как донора. А так он ей был не нужен. Понимала, что и на мужа и на ребенка ее просто не хватит. В тридцать лет, в санатории, закрутила двухнедельный роман. С китобоем с Дальнего Востока. Красавцем с отменным здоровьем. Через месяц – о, счастье – поняла, что беременна. Врачи были в ужасе, никто не ожидал, что это в принципе произойдет – с ее-то букетом болезней.

Жила она с очень престарелой мамой, рассчитывать на которую было в принципе смешно. Всю беременность Анна Борисовна пролежала ногами кверху. Боялась выкидыша. Но, слава богу, родила.

Веню поднимали тяжело – во всех смыслах. И денег катастрофически не хватало, и болезни Венчик хватал все подряд, ничего не пропуская. И по больницам каждый год.

Но Анна Борисовна была большая умница. Понимала, как из мальчика сделать мужчину. Плавание, хоккей, дзюдо. Выставки, театры, книги. Море каждое лето. Самая крошечная комнатка, самый дешевый курорт. Подсчет – в буквальном смысле – копеек. Но ребенок набирался сил и крепнул день ото дня. Учился Венчик замечательно. В десятом классе даже растерялись. Куда поступать? И по точным наукам, и по гуманитарным везде успевал прекрасно. Решили, что все же лучше податься в точные. И Венчик без проблем поступил на физмат.

На третьем курсе он познакомился с девушкой Надей. Нашей дачной соседкой. Надя училась в педе. Готовилась стать учителем биологии. Из семьи она была довольно простой. Мама – швея на фабрике, папа – водитель на домостроительном комбинате. Но семья была дружная, и Надина мама была женщиной разумной и очень проницательной. Сразу поняла, что Веня будет прекрасным семьянином и отличным мужем и отцом. Жить вместе со свекровью, к счастью, не пришлось. Надиному папе на комбинате дали квартиру. И молодые зажили своей семьей.

Анна Борисовна приняла Надю доброжелательно. Ну, может быть, ей и хотелось невестку из более образованной семьи, и не такую простоватую, прямо скажем. Но выбор сына – святое. Потом она видела, что молодые живут неплохо. Веня обихожен, в доме чисто и всегда есть обед. В конце концов, не всем же быть интеллектуалами. А ума у Венчика хватит на двоих. К тому же Надюша красавица. Варвара-краса длинная коса. Значит, и дети получатся славные. Хорошо бы умом в папу, а красотой – в маму. Неверующая Анна Борисовна упорно верила в мудрость Всевышнего.

В общем, все было замечательно. На выходные дети обязательно заезжали к ней в гости. Привозили торт и цветы. Веня каждый вечер брал телефонную трубку и подолгу беседовал с мамой. Жаловаться было не на что, и роптать на судьбу смешно.

Потом Надя забеременела и родила двойню – двух девчонок, Машу и Дашу. Девчонки были глазастые и очень хорошенькие – в мать. Теперь оставалось ждать и надеяться, что мозгами пойдут в отца. Хотя и Надя отнюдь не была дурой. Просто читать не любила, да и в театрах позевывала, скучновато ей было.

А Анна Борисовна, и смолоду слабая здоровьем, с возрастом из болячек и вовсе не вылезала. Совсем измучилась, бедная. Веня заезжал теперь к матери через день. Проведать, помыть посуду, постирать белье. Да просто посидеть на краю ее кровати и подержать маму за руку. И поговорить обо всем. Темы их разговоров были неисчерпаемы.

Анна Борисовна звонила Наде и извинялась:

– Прости, деточка! Совсем расхворалась. И тебя, и сына измучила!

Надя не была злодейкой, ни в коем случае. И к свекрови, невредной и добродушной, относилась вполне хорошо. Но… осуждать ее не надо. Любая женщина, предполагаю, на ее месте бы раздражалась. Мужа никогда нет дома – ни вечерами, ни на выходные. А она одна разрывается с девчонками. Очень, надо заметить, шустрыми и проказливыми. Да еще и ждет третьего. Надеются, что мальчишку.

Но родилась снова девочка. Надю все уверяли, что это очень хорошо. В смысле того, что дочки к матери ближе, чем сыновья. Хотя Надин муж Веня эту теорию опровергнул всей своей жизнью и всем своим поведением.

Вене она своего неудовольствия не высказывала. Ума хватало. Ну, почти. Только сетовала на то, как ей нелегко и как она устает. Жаловалась она своей маме. Раздражение на свекровь и мужа, конечно, росло. И кто ее осудит?

Только мама у Нади была женщиной очень умной от природы. Ум и мудрость не зависят от происхождения и образования. Екатерина Петровна внушала недовольной дочери одну простую истину: как сын относится к матери, так же он будет относиться и к жене.

И еще говорила, что мужу про мать ни одного плохого слова. Как про покойника – или хорошо, или никак.

Молодая и здоровая Надя отмахивалась – когда это будет? А пока она в одиночку тянет свой тяжелый воз.

Но время, как известно, бежит быстро. Быстрее, чем нам хочется и кажется.

Анна Борисовна умирала очень тяжело. Отказывали почки. Веня ночевал в больнице. На полу, на старом надувном матрасе у маминой кровати. В последнюю ночь, словно чувствуя ее близкий уход, не отпускал мамину руку. Умерла Анна Борисовна на рассвете, с улыбкой облегчения на губах.

Веня молчал почти два месяца. Надя его не трогала, все понимала. А потом он начал ездить на кладбище. Каждую неделю по субботам.

К жизни его вернули детки – двойняшки Машка с Дашкой и крошечная Анечка.

Надя уже почти не злилась, привыкла, что в субботу утром Веня уезжает на Востряковское. Машу и Дашу он брал с собой.

И Надя немного отдыхала. И девочки на воздухе, и домашние дела можно переделать. Анечка, младшая, кстати, была очень спокойным ребенком. Никаких хлопот. А внешне – вылитая бабушка Аня. Даже как-то не по себе. Просто реинкарнация какая-то.

В общем, все к этому привыкли. Что поделаешь, так, значит, так. Веню не переделаешь. Анну Борисовну не вернешь. Заботы с многодетной матери не снимешь.

Только иногда Надя срывалась, ну если очень уставала или были какие-либо неотложные домашние дела. Дела откладывались – Веня ехал на кладбище.

Даже простуженный, он не пропускал ни одной недели. Летом на дачу приезжал в субботу вечером, после кладбища.

Надя высказывала недовольство маме. А мама спокойно отвечала:

– Мужу ни слова. Терпи. Воздастся сторицей. А его за это только можно уважать.

Вот такая мудрая была у Нади мама.

В сорок лет Надя заболела – онкология. Слава богу, подхватились вовремя, сделали операцию, потом вторую. Веня не выходил из больницы. Спал у Надиной кровати на том же старом надувном матрасе и держал ее за руку. Потом вернулись домой. С девочками сидела, дай бог здоровья, любимая теща.

Началась химиотерапия. Веня ставил раскладушку у кровати жены и поил ее кефиром с солью – так Надю меньше тошнило. Носил на руках в ванную. Мыл под душем мягкой детской губкой. Расчесывал волосы. Кормил с ложечки. В общем, Веня оставался Веней.

Надя, слава богу, поправилась, даже сняли с инвалидности. Пришла в себя, и началась обычная жизнь, со всеми ее проблемами и заботами. Только сейчас Наде казалось, что все проблемы и заботы не неприятности, а одни удовольствия. Многое поняла для себя Надя. Многое пересмотрела и многое вспомнила.

А однажды на кладбище, в день рождения свекрови, стоя у ее могилы, тихо прошептала: «Спасибо, мама».

Хотя при жизни никогда ее мамой не называла. А здесь почему-то назвала. Само вырвалось.

Нюся объявила, что даст отказную на Илюшу при одном условии – ей нужны деньги – десять тысяч долларов, и ни копейкой меньше.

Я пообещала ей большие неприятности. Такие, о которых она и не предполагает. Неделю телефонную трубку она не брала. Видимо, думки думала.

Мне себя не жалко. Я с ней, скорее всего, больше не увижусь. Хотя бы я на это могу рассчитывать и надеяться.

Мне жалко Ивасюков. Валерия и Зою. Они от нее отказаться не могут. Родная дочь. Им нести этот крест до конца жизни.

Ну а мне – свой. И еще я думаю про генетику. И про Илюшу. И мне становится жутковато. Не приведи господи! Пусть эта ржавая кровь Зоиной свекрови кончится на моей бывшей невестке.

С нас довольно. Мы свое уже получили. Или нет?


Две истории из очень прошлой жизни. Немного похожие, но все же разные.

История первая – о нашей родственнице Рите, жене бабушкиного брата. Рита вышла замуж за Колю, дядю Колю, как все мы называли его, перед войной. Приехала она с Украины, из города Павлодара. Была хорошенькая – кудрявая и голубоглазая. Большая рукодельница – и шила, и вязала, и прекрасно готовила. Бабушка со своей невесткой была в очень дружеских отношениях. У Риты с Николаем родился мальчик Толик. Тоже голубоглазый блондин. Жили Рита с Колей не то чтобы в большой любви, но мирно и без скан далов.

В сорок первом, в июне, Рита отправила сына в Павлодар, к родне. Тепло, фрукты, любимые бабка с дедом. Мальчику было семь лет.

Дальше война. Пришли немцы и стали уничтожать местное население. Дед, понимая, к чему все идет, пошел к соседу Прохору, сыну покойного священника, попросил спрятать Толика, тем более что мальчик мало походил на классического иудея – и цветом глаз, и цветом волос. И курносым носом. Так же, как и его мать Рита.

Прохор спрятал мальчика. Хотя прекрасно понимал, что пойдет на виселицу вместе со всей своей семьей – старухой матерью, женой и тремя малыми детьми. Если немцы об этом прознают. Толика одели в холщовую украинскую рубашку, вышитую бывшей попадьей и короткие штанишки. И он ничем не отличался от белобрысых и курносых детей Прохора Быленко.

Ритиных родителей спустя пару недель бросили в яму, которую старики под прицелами автоматов вырыли своими руками.

Ритин отец только молил Всевышнего, чтобы выжил Толик и чтобы у его дочери Риты не разорвалось больное сердце от того, что она в Москве ничего не знает про своих. А вот предполагать и догадываться может.

Стон над ямой стоял еще несколько дней, и шевелилась, стонала от страшного, непосильного груза земля.

Толик, ни о чем не подозревая, бегал по городку с ребятами и играл в лапту.

Жена Прохора, Марийка, отдавала ему лучшие куски.

Через неделю в их избу пришли немцы. И велели выдать мальчика. Прохор встал у двери и перекрыл вход. Марийка закрыла Толика собой. Первым получил пулю Прохор. Марийку ударили прикладом по голове. Толика расстреляли и бросили в яму в тот же день. Место для него, как вы понимаете, нашлось.

Марийка хоронила Прохора и не плакала. Глаза у нее были белые и сухие. Больше она не заговорила. Молчала до конца своих дней.

Все считали, что она помешалась.

После войны, в сорок седьмом, когда Рита с Колей уже все знали, они приехали в Павлодар, поклониться Марийке и родным. Им рассказали, что Быленок выдал сосед из дома напротив. Учитель местной школы Усаченко.

Рита поцеловала Марийке руки. Тогда – в первый и последний раз – Марийка заплакала. Но это было после. А пока была война.

Колю вскоре комиссовали после тяжелого ранения. Но, приехав в Москву, с Ритой он не встретился. Она была в эвакуации, но к ней он не поехал. А отправился в Магадан.

В Магадане он работал начальником планового управления Магаданзолото. Посадили тогда многих, было крупное дело. А он оказался чист. И вот он встретил Веру, говорили, что она была необыкновенная красавица. Полюбил ее отчаянно. Жили они семейно несколько лет. Но через какое-то время она ушла от Коли к его началь нику.

В сорок шестом он приехал в отпуск в Москву, остановился у моей бабушки, у своей сестры. На Петровке у бабушки было две комнаты в огромной, на тринадцать семей, коммуналке. Я прекрасно помню эту громадную квартиру с кухней в пятьдесят метров и четырьмя газовыми плитами. Сейчас, кстати, там уютно устроился какой-то банк.

Бабушка прописала Колю и отдала одну из комнат. В другой жила она со своей матерью, моей прабабушкой, и маленькой мамой. Про Риту ничего слышно не было. Никто не знал, вернулась она из эвакуации или нет. Выжила или погибла. Он пытался ее найти по разным инстанциям, но тщетно.

Отгуляв отпуск, Коля вернулся в Магадан. Прошло какое-то время, и моя прабабка, Колина мать, увидела на барахолке в Тушино, тогда это был край света, женщину, похожую на Риту. Она закричала и бросилась за ней вдогонку. Пожилая и тучная женщина невестку не догнала.

Но вскоре моя бабушка довольно быстро Риту нашла. Это было несложно. В Лосинке у Риты жила тетка. И бабушка со своей матерью отправились к ней. Рита и вправду оказалась у тетки.

Она смутилась и впустила бывшую родню в дом. С некоторым сомнением, как заметила ее свекровь. В крошечной, шестиметровой комнатке с печкой на стульчике сидела маленькая девочка и играла с куклой. Молча сели на кровать, стола и стульев в комнате не было. Они просто не поместились бы. Долго молчали. Потом прабабка вытащила из кармана конфету и протянула девочке.

Девочка растерянно посмотрела на мать. Рита кивнула. Девочка подошла к старухе и взяла конфету. Старуха ее обняла и посадила на колени. Она гладила ее по голове, приговаривая: «Ах ты, моя красавица, ах ты, куколка моя».

Разревелись и невестка, и золовка. Не плакала только свекровь – моя прабабка. Она продолжала гладить девочку по смоляным кудрям и целовать в щеки.

Потом, когда все более-менее пришли в себя, Рита рассказала свою историю.

В эвакуации, в Казахстане, она получила письмо от дальней родственницы. Та писала, что у Коли новая семья и молодая красавица жена. Отплакала Рита свое горе, и жизнь взяла свое. Там, в Казахстане, она сошлась с мужчиной. Родила дочку Наденьку. Но жизнь у них не сложилась. Он сильно пил. Она подхватила дочку и вернулась в Москву. Про свою родню в Павлодаре и про сына Толика она уже все знала. Кормилась портняжным делом – что-то перелицовывала, что-то перешивала. Нашла у тетки довоенную шерсть и вязала носки. На барахолке их и продавала.

Опять плакали, рассказывая друг другу про свои мытарства. А потом моя прабабка сказала:

– Все, хорош. Намучилась, намаялась по чужим углам. А здесь что? Разрушенная печка и вода на улице? Собирайся!

Рита замотала головой. Тогда, тяжело вздохнув, прабабка кивнула своей дочери:

– Пакуй вещи.

И моя бабка начала собирать в чемодан немудреный Ритин багаж. Через час они поехали на Петровку. Устроили Риту с дочкой в маленькой Колиной комнате. Надюшка бегала по квартире и заглядывала в соседские двери. Везде ее угощали – кто яблоком, кто печеньем, кто леденцом.

В общем, зажили.

Прабабка написала сыну в Магадан, что Рита, слава богу, нашлась. Да не одна, а с чудесной дочуркой.

Коля приехал через две недели. Надюшка бросилась к нему на шею и закричала:

– Папочка приехал!

И надо заметить, никто ее этому не учил!

Спустя неделю они уехали в Магадан. Все вместе – Коля, Рита и Надюшка.

Через два года Рита родила двойняшек – Катю и Толика, названного в честь погибшего братика. В Москву она с детьми вернулась в шестидесятом. Наде надо было поступать в институт. Готовилась она в музыкальный, в училище Ипполитова-Иванова. А занималась с ней мать самого Ростроповича, между прочим.

Это так, к слову. Коля умер совсем не старым, от долгой и тяжелой болезни. Всю жизнь они прожили вместе – не без разногласий, но в целом неплохо. Дети получились удачные. И никогда Коля не делал разницы между своими двойняшками и Надей. И, кстати, когда он тяжело заболел, именно Надя бросилась на амбразуру и подняла всех врачей. И продлила ему жизнь.

А о том, что он не ее родной отец, она узнала спустя много лет, будучи совсем взрослой.

Казалось бы, поступок моей прабабки прошел в этой человеческой драме по касательной. Между строк. Но! Если бы не ее поездка в Лосинку! Если бы она, увидев Надюшку, уехала прочь…

Свою свекровь Рита любила всю жизнь. Свекровь всегда жила со своей дочкой, моей бабушкой. Но каждое воскресенье Рита с детьми приезжала к ней в гости. Шила ей теплые халаты – прабабка была большой мерзлячкой. Вязала носки и жилетки. Да что там носки! Хотя это тоже проявление любви и заботы. Всю жизнь она была ей благодарна. За сына – не всегда верного мужа – и за детей.

И главное, она не забывала ей об этом говорить! Что, кстати, тоже немаловажно!

И вторая история. Александр был профессиональным военным, из потомственной генеральской семьи. Ушел на фронт в первые дни войны. Совсем молодым, только после военного училища. На фронте полюбил медсестру Марусю. Маруся была родом из белорусского села. Простая сельская девчонка.

В Москве у Александра оставалась невеста. Студентка консерватории Светлана. Дочь известного композитора.

Когда Александр сошелся с Марусей, а это называлось «походная жена», он честно написал об этом Светлане. Просто потому, что был порядочным человеком. Светлана была умницей и написала в ответ, что все понимает. Война есть война. А мужчина – есть мужчина. Та жизнь, дай бог, окончится, а в Москве будет новая жизнь. Другая. Где они обязательно будут вместе. Какая там крестьянка из-под Гомеля! Когда у них со Светланой столько общего – и Москва, и родители, дружившие друг с другом, и приятели. И театры, и консерватория, и музеи. И свадьба в ресторане «Москва». Как они мечтали. И свадебное путешествие в Крым!

«Только возвращайся живым! И поскорее!» – писала умница Светлана и каждый вечер приходила в гости на Арбат. К маме Александра.

Александр не вернулся. Погиб при взятии Вены. Посмертно был награжден орденом Красной Звезды.

Про родителей все ясно, говорить нечего. Погиб единственный сын – красавец, умница и надежда. Светлана по-прежнему приходила к ним в дом. Оплакивала Александра. Стала известной концертирующей пианисткой. Замуж вышла нескоро, только в пятьдесят пятом.

А много раньше, в сорок шестом, на пороге квартиры на Арбате появилась молодая женщина с ребенком на руках.

Это была Маруся, «походная жена» Александра. Ее пустили в дом, напоили чаем. Ребенок, укутанный в одеяльце, крепко спал. Потом он заплакал, и одеяльце развернули.

Перед ними лежал маленький Сашенька, любимый сынок. Абсолютная его копия.

Марусю никуда не отпустили. Определили ей и ребенку самую большую и светлую комнату. Называли доченькой. Маруся была сиротой, вся ее семья погибла – сожгли всех жителей белорусской деревни. Всех согнали в сельский клуб и сожгли.

Маруся поступила в медицинский. Выучилась на врача. Работала оперирующим хирургом в Первой градской.

Замуж не вышла, хотя свекровь очень уговаривала устроить личную жизнь. Прожила со свекровью до конца ее лет. Сын Сашенька вырос прекрасным человеком. Очень образованным. Его образованием занималась бабушка.

А со Светланой, кстати, Маруся подружилась. Детей у Светланы не было. Она стала Сашенькиной крестной и названой матерью.

Как отрадно, когда у людей человеческие лица, действия и поступки.

Как-то на душе становится легче и светлее. Проще жить.

Адвокат нас всему научил, и мы получили от Нюси развод и отказ от Илюши. Пытаемся ее забыть как страшный сон, но пока не очень получается. По ночам я по-прежнему плохо сплю. Боюсь, что однажды она заявится и потребует сына. Черта лысого ей, а не сына! Но покоя как не было, так и нет. Если бы не Валечка… Я бы просто давно стала пациенткой неврологической клиники. Это в лучшем случае. А в худшем – психбольницы. А пока расплачиваемся по долгам. За услуги адвоката.

Данька дома почти не появляется. Бывает набегами. Живет у Марьяны в ее пентхаусе в «Алых парусах». Ужинают они в «Пушкине». Отовариваются в «Азбуке вкуса».

Я интересуюсь, не давится ли он черной икрой, купленной за деньги Марьяниного папаши.

Может, мой сын еще и альфонс? И я еще осуждаю Ивасюков за плохое воспитание дочери! Там, по крайней мере, гены. А у нас в роду халявщиков вроде не было.

Однажды они с Марьяной пригласили нас на ужин. Во французский рыбный ресторан.

Муж отказался сразу. А я сломалась. Я – мать. Вставая в позу, можно потерять сына. А я его, похоже, уже почти потеряла. В общем, я поехала. Оделась скромно, без парада. Перед кем мне выпендриваться?

Данька встречал меня у входа. Как только я вошла, сразу поняла, что «в таком кино я не снималась». Как говорит моя подруга Сонька. Пафос, пафос и пафос. И еще гламур. Заметила, что на моем дураке новый свитер и ботинки. Стоимость не представляю. Могу только предположить. Очень приблизительно.

Мы подошли к столику у окна. Ко мне повернулась сидящая за ним девушка. Протянула руку и сдержанно улыбнулась уголками рта. Не встала. Может, я не знаю правила этикета? Может быть, женщина, приветствуя другую женщину, даже старше по возрасту, вставать не должна? Не знаю. Но я хотя бы привстала. Приподняла бы задницу.

Рука у Марьяны тонкая, невесомая. Ногти красивые, ухоженные, покрытые бесцветным лаком.

Я угнездилась в мягком кресле напротив мадемуазель. Отметила, что уже настроена заведомо негативно. Разве это правильно? Справедливо? Что я про нее знаю? Может быть, она умница и хороший человек? Разве она виновата в том, что ее папа оседлал нефтяную трубу или прибрал к рукам алюминиевое производство. Кто успел, тот и съел. Или меня раздражает чужое богатство? Раньше такого за собой не замечала. Правда, раньше и не сталкивалась так близко. Или это глубинные комплексы? Несоответствие, так сказать…

Но ведь влюбилась она в моего нищего сына? Значит, не корыстна. А зачем ей богач, если своего добра навалом? Можно и для души – полюбить свинопаса. К тому же такого красавца.

Не знаю, корыстна она, умна или добра. Вижу только, что она прекрасна. Абсолютное совершенство. Огромные глаза цвета изумруда, точеный нос, смуглая кожа. Пепельные волосы и идеального рисунка божественные уста. Полное отсутствие косметики. Серый свитерок и черная узкая юбка. На пальцах единственное кольцо – крупная черная жемчужина. Нитка жемчуга на шее, тоже черного. От нее восхитительно пахнет какими-то незнакомыми мне духами. А нос у меня очень чуткий – собачий нос.

Она изучает меню. Очень тщательно. Данек молчит и улыбается, как придурок. Бросает на меня взгляды – типа, ну как? Я не реагирую.

Она советует мне взять теплый салат с тунцом и лобстера. Сетует, что устрицы ныне мелковаты.

Я беру ситуацию в свои руки. Читаю меню и заказываю все абсолютно другое. Игнорирую ее советы. Короче, первый вызов отправлен.

А она, похоже, не поняла. Ладно. Посмотрим, что будет дальше.

Ужин проходит почти молча. Редкие фразы о погоде. Говорить нам не о чем. Она не очень разговорчива в принципе или ей совершенно наплевать, какое я составлю о ней мнение. Понравиться мне не старается. Я ей тоже.

Потом она идет в дамскую комнату, и сыночек меня спрашивает:

– Ну как?

Шепотом. Оглядываясь назад. Я пожимаю равнодушно плечами.

– Как? Да никак. Как говорила моя бабушка, пойди да покак.

А чем мне, собственно, восхищаться? Ее неземной красотой? Тоже мне заслуга!

Я пью кофе и смотрю в окно. Данька нервничает и много курит. Значит, мое мнение для него все еще что-то значит…

Уже отрадно. Возвращается Марьяна. Одно сплошное ходячее достоинство. Совершенство такое ходячее. Как себя ощущает человек, лишенный каких-либо недостатков? Даже интересно. И еще мне интересно, кто будет расплачиваться за ужин. Предпочитаю при этом не присутствовать и выхожу в дамскую комнату. А там – бронзовые вазы с белыми лилиями и полотенца с золотым шитьем, картины на стенах. Позолоченные краны и фиолетовая туалетная бумага, пахнущая ночной фиалкой. Музей просто какой-то. Ну вот, приобщилась и я к жизни нуворишей.

Очень хочется прихватить с собой полотенчико с золотыми хризантемами. Но воспитание не позволяет. А зря. Наступаю своему порыву на горло и выхожу из этого храма гигиены и красоты. Вот где можно попросить политического убежища! И жить в душевном ладу с окружающим миром и, собственно, с собою.

В гардеробе Данька накидывает на плечи Марьяне меховое манто. По-моему, соболь. Могу и ошибаться. Он предлагает мне заказать такси, но мадемуазель говорит, что «маму они подвезут».

Так. «Маму». Хорошие дела. Я как-то пугаюсь. Нервная я стала. Пугливая. Вздрагиваю от этих слов. Неврастеничка, короче. Сыночкины «поиски счастья» даром для меня не прошли.

За руль шикарного «Лексуса» садится Данька. Она предлагает мне переднее сиденье. Вот вам, мама, почет и уважение! А вы боялись!

Я усаживаюсь сзади. Говорю, что меня не укачивает. Дура я все-таки! Надо было плюхнуться на переднее. И поставить всех на место! И себя в том числе. Но поздно пить боржоми.

Я себя ругаю. Я себе не нравлюсь, я собой недовольна. У бедных собственная гордость. Вот как это называется.

Мы едем молча и слушаем музыку. У подъезда моей обшарпанной девятиэтажки я говорю сыну:

– Зайти не хочешь? С Илюшей повидаться?

Вот так. Свои пять копеек я все же вставила. А что мне молчать? Скрывать Илюшу? А если она про него не знает? Ну, тогда это вообще запредел! «Тогда я не хочу знать и Илюшиного папашу!»

Нет, знает.

– А не поздно? – спрашивает Марьяна и смотрит на часы. Потом добавляет: – И с пустыми руками! Неудобно как-то. – Кивает. – Да, в другой раз. Поздновато.

Ладно. Живи, дочь олигарха! Пока я тебя не съем. А там посмотрим! Жизнь покажет.

Я благодарю ее за ужин и двигаюсь к подъезду. Сын выскакивает меня провожать. Пытается чмокнуть. Я уклоняюсь. Почему? Сама не понимаю. Он мне неприятен? Опять же – почему?

Я захожу в лифт и вижу его расстроенные глаза. Наплевать! Пусть живет спокойно дальше! И получает от жизни удовольствия! От лобстеров и «Лексусов»!

А мы как-нибудь! Без него справимся!

Я вхожу в квартиру абсолютно без сил. Как будто разгружала вагоны. Муж уже спит. Илюшка тоже. Валечка на кухне смотрит телевизор. Видит меня и ни о чем не спрашивает. Молча наливает мне чаю и тихо уходит. Святой человек!

Я почему-то плачу. Нет, определенно я стала истеричкой. Ну что мне плакать? Все живы и здоровы, тьфу-тьфу! Илюшка спит в соседней комнате.

Ну почему мне так плохо и тоскливо? Почему?

Может, я просто разучилась радоваться жизни? Просто устала? Или мои проблемы серьезней? И мне нужен специалист по душевному устройству?

Или все проще простого? Материнское сердце – вещун…

Повеселю. Хотя, может быть, это и не так смешно, как кажется.

У меня была приятельница Вера. Не то чтобы приятельница – знакомая. Наши дети вместе ходили на плавание.

Вера жила с мужем хорошо. Небогато, но мирно и дружно. Детей у них было двое – мальчик и мальчик. Вова и Гоша. Погодки. Для детей – все. Английский, спорт, рисование, музыка. Все средства, весьма ограниченные, на физическое и духовное развитие мальчишек.

Но денег категорически не хватало. Вере надо было выходить на работу. Мальчишки были, как решила Вера, «не садовские». В этом Веру убеждала свекровь. И убедила. Жила свекровь в Бердянске, на Азовском море. В собственном домике с пышным садом и виноградником. В десяти минутах ходьбы от пляжа. Она названивала Вере ежедневно и умоляла привезти детей к ней.

Наверное, это было разумно. Воздух, море, фрукты. Родная бабушка. Вера долго не соглашалась. Жизни без мальчишек не представляла. Каково? Приходить вечером с работы, а в квартире пустота. Не слышно детских голосов, топота ног и шумных разборок.

Муж Петя тоже раздумывал. А свекровь все прессовала и прессовала. Требовала включить разум. Говорила Вере, что она эгоистка и думает не о детях, а о себе. И ребята сдались. Успокаивали себя: ну каких-нибудь пару лет!

А детям – вольница и витамины. У бабушки свои куры. Свежие яйца. Груши, виноград, черешня и абрикосы. Свежий творог, сметана и молоко – соседка держала корову. Солнце и море, наконец.

Права свекровь! Эгоисты они еще те! Да и мальчишки – тощие и зеленые в синеву. Кашляют весь год, все в соплях. А в детском саду? Будут хватать все инфекции подряд! Все равно Вере не работа, а один сплошной, без перерыва, больничный.

Вопрос был вот в чем – все-таки далековато. На выходные не наездишься. Два-три раза в год от силы. Да и расходы на дорогу…

И детей отвезли. Бабушка, увидев зеленолицых внуков, два дня прорыдала в голос. На улицу их не выпускала, говорила, что стыдно перед соседями. Через неделю Вера и Петя уезжали. Вера вцепилась в мальчишек и завыла в голос. Муж Петя героически молчал и отводил в сторону глаза.

Свекровь отодрала Веру от мальчишек и выкинула их чемодан за ворота. Потом взяла Веру за шкирку и отправила вслед за чемоданом. Петя вышел сам.

В такси Вера продолжала голосить. Потом стала скулить. Дальше – подвывать. Успокоилась она только в поезде, под вечер. После того как сердобольная проводница налила ей стакан валерьянки и полстакана коньяка.

Утром Вера просыпалась и подолгу смотрела в потолок. Не надо было вскакивать с кровати, будить мальчишек, умывать их в ванной, заставлять чистить зубы. Под их громкие вопли. Не надо было варить кашу и жарить сырники. Выжимать морковный сок. Надевать кучу вещей – одеваться, как все дети, они не любили. Тащить их в детский сад – опять же, под громкие вопли. Вечером бежать с работы. Опять напяливать на них кучу вещей и слушать жалобы воспитательницы. Прибегать домой и вставать к плите. Стирать изгаженную кашей и борщом детсадовскую одежду. Разнимать их во время дележки игрушек. Купать на ночь. Укладывать спать, непременно со сказкой.

Потом мыть посуду, падать в кровать и с тоской думать о том, что завтра все повторится. Все – то же самое. С небольшими вариациями. Короче, День сурка неистребим.

Что бы делали тысячи женщин на Верином месте? Правильно. Радовались жизни. Свекровь человек ответственный и надежный. Дети на воздухе и наверняка в порядке. Каждый день купаются в море и едят свежие и полезные продукты.

А ты наслаждайся свободой! Получи от жизни все! Сходи в парикмахерскую. Купи абонемент в бассейн. Пообщайся с подружками. Пойди вечером с мужем в кино. После работы полежи в ванне с ароматной пеной. Закрыв глаза.

И тебя никто не будет дергать! Тебе не надо будет носиться как подорванной с раннего утра до поздней ночи. В субботу и в воскресенье тебя не разбудят! Ты с наслаждением выпьешь кофе с тостом с малиновым вареньем и бухнешься обратно в постель. С журналом и яблоком. И через полчаса глаза начнут закрываться, и ты положишь журнал на живот и…

Но нет! Вера не умела получать от жизни удовольствие. Вера любила страдать. И именно от этого получать удовольствие. После работы она садилась в кресло, и у нее опять останавливался взгляд. В таком виде и заставал жену Петя. И умолял ее не устраивать ему «вырванные годы». Вера кричала, что она «не слышит топот детских ножек». Петя предлагал послушать «топот его ножек» и, тяжело вздыхая, шел на кухню жарить яичницу. Потихоньку Вера пришла в себя и успокоилась. Почти. Радости от свободы она не испытывала, но и страдания ее утратили остроту. Да и к тому же вскоре они собирались поехать на неделю к детям. Навестить.

Взяли билеты и накупили кучу подарков. В поезде Вера оживилась и начала болтать с соседкой, что было ей совсем не свойственно. Выйдя из вагона, она рванула на стоянку такси. Там, растолкав толпу и презрев очередь, громко бурлящую справедливым гневом, плюхнулась в машину. Интеллигентная и воспитанная Вера.

Подъехав к дому свекрови, Вера выскочила из машины, не закрыв за собой дверцу. Петя расплачивался с водителем. Водитель, человек простой, провинциальный и без затей, с жалостью посмотрел на Петю и спросил, давно ли «не в себе» его жена. Петя только махнул рукой.

А в это время в саду навстречу Вере ковылял незнакомый толстый мальчик и приветливо улыбался.

«Странно! – подумала Вера. – Для курортников еще рановато. Наверное, соседский мальчик. Приятель наших пацанов».

Но мальчик подошел к Вере и уткнулся в подол ее платья.

– Вова? – прошептала Вера. И, не веря себе, повторила: – Вова, это ты?

Вовка поднял глаза и изумленно посмотрел на свою мать. В этот момент из дома выскочил еще один мальчик. Немного крупнее Вовы. И с радостными воплями бросился к Пете.

– Папа! – закричал мальчик.

– Гошка? – удивился Петя.

На пороге дома стояла Верина свекровь, сложив на животе натруженные руки, и с нескрываемым удовольствием и гордостью обозревала эту сцену.

– Мама… – тихо, с сипом, сказала Вера. – Что вы сделали с детьми?

Голос ее сорвался, и она захрипела.

– Нравится? – довольно осведомилась свекровь. – Людей из них сделала. Вот что сделала, – сказала она резковато. Видно, почуяла подвох.

Вера села на скамейку, прижала к себе детей и закрыла глаза. Смотреть на детей ей было больно. Она только гладила их по головам и приговаривала, что все будет хорошо.

– А что, сейчас плохо? – растерялась свекровь.

Вера открыла глаза и четко произнесла:

– У детей ожирение.

Завтра надо срочно сдать кровь на сахар, проверить печеночные пробы и холестерин. Ожирение грозит болезнью сердца и суставов. Они уже не бегают, а переваливаются как утки. Она слышит, как тяжело они дышат. Какие они потные. А ведь жары на улице нет! А какие последствия всего этого кошмара ожидают несчастные желудок, печень и поджелудочную?

– Чем вы их кормили? – голос Веры крепчал.

Мальчишки и Петя наблюдали за происходящим с тревогой.

– А шо? – растерялась свекровь. – Утром – яички. Тепленькие еще, только из-под курочки.

– Сколько? – грозно спросила Вера.

– Да по три штучки всего. Свеженькие ведь. Желточек оранжевый, – жалобно пролепетала свекровь.

– Дальше, – проговорила Вера.

– Ну шо дальше? – напрягла память свекровь. – Дальше творожку со сметанкой. По мисочке. С сахарком, конечно. Как дитю давать без сахару? Сметанка хорошая, из первых сливочек. Желтенькая – чистое масло. Хоть ножом режь! – И она блаженно заулыбалась.

Вера кивнула. Свекровь перевела дух и продолжила:

– Ну а потом оладушки с вареньем. Вовке с клубничным, а Гошке с абрикосовым. Не любит Гошка клубничное, – горестно вздохнула она.

– Сколько? – спросила Вера.

– Чего – «сколько»? – не поняла свекровь.

– Оладушек сколько? – монотонно повторила Вера.

Свекровь оживилась.

– Та шо – сколько? Ерунда, а не сколько. Штучек по шесть, по семь. Они-то маленькие, с ладошку.

– С чью ладошку? – уточнила Вера с иезуитской улыбкой.

Свекровь пожала плечами и отвечать не рискнула.

– Ясно, – кивнула Вера.

И выразительно посмотрела на свекровь.

Та встрепенулась и ответила:

– Ну, дык все.

Вера смотрела с недоверием.

– А, ну еще кашки манной. По плошечке. – Голос бабушки начал затухать.

Вера кивала головой.

– А в обед? – поинтересовалась она.

– Да чего там, – отмахнулась бабушка. – Тюлечка соленая с хлебушком. На закуску. Икра из синеньких. Тоже на закусочку. Борщик на уточке со сметанкой, по тарелочке всего. Ну и второе. А как без него? – Она бросила на невестку полный презрения взгляд. – Ну, котлетки с пюрешкой. Или курочка с макаронами. Или отбивнушки с гречкой. С салатиком, конечно. Помидорчик, огурчик. По сезону. Ну а потом киселек с булочкой. Или с пирожком. И на бочок. Отдыхать. После обеда-то!

Вера молчала, покачивая стройной ногой. Потом она подняла брови и посмотрела на свекровь. Молча.

– А дальше? – догадалась та.

Вера кивнула.

– Ну, как поспят – простоквашки свеженькой. Или варенца. С булочкой, понятно. Это часов в пять. – Она бросила испуганный взгляд на невестку.

– Ну? – невежливо поторопила ее хорошо воспитанная Вера.

– А, ужин! – догадалась свекровь. – Да там совсем ерунда! Запеканочка мясная или блинчики с курочкой. Или перчики фаршированные. Или варенички с вишней или с картошкой. Чего попросют, короче говоря. Мне для родных внуков вареников налепить труда нет! – гордо сказала она и подняла подбородок. С вызовом, надо сказать.

– А на ночь? Еще что-нибудь? – дотошная Вера решила идти до конца и не побоялась узнать всю страшную правду.

Свекровь небрежно махнула рукой. Дескать, и говорить-то не о чем. Так, бутербродик-другой, с сальцем и черным хлебушком.

Вера молчала. Петя тоже. Дети испуганно жались к отцу. Свекровь нервно покашливала, не понимая, что произойдет дальше. Но хорошего не ждала. Сердцем чуяла.

– Вы решили погубить детей. Моих детей, – сказала Вера тихим и страшным голосом. – Вы варвар. И я ни за что не поверю, что можно не знать, чем все это может кончиться для их здоровья. Такое можно сделать только назло! Это просто какой-то каменный век!

Свекровь охнула и прикрыла рот рукой.

– Вера! – тонко выкрикнул Петя. – Подумай, что ты несешь!

– Это я своим внукам добра не желаю? – просипела бабушка и начала заваливаться на бок.

Петя бросился к матери. Дети дружно заревели. Вера смотрела перед собой и упорно молчала. Петя отвел мать в дом и уложил на кровать. Накапал сердечных капель. Минут через пятнадцать бабушка заголосила. Ее крики слились с воплями внуков. Потом зарыдала Вера. Петя носился между ними и проклинал свою несчастную жизнь.

Когда все успокоились, было решено сесть за стол переговоров. Молчали все, кроме Пети. Красные и опухшие. Петя пытался объяснить маме, что во всем должна быть мера и доля разума. Мама опять заплакала. Она искренне не понимала, что происходит и чем она так прогневала невестку.

– Какие гладкие ведь стали! – сокрушалась бедная женщина. – На людей ведь похожи стали! Соседям не грех показать. А то – привезли как из Освенцима. Не дети, а курята синие размороженные по рупь тридцать. На ногах не держались! А сейчас! Илья Муромец и Добрыня Никитич! Как есть!

Петя пытался объяснить маме, что фанатизм до хорошего никого и никогда не доводил. Мама никак не могла понять, чего от нее хотят и чем недовольны сын и невестка.

Потом Петя увещевал Веру, что мама желала детям только добра. Просто добро она понимает по-своему. Как бабушка и деревенский житель.

Вера роняла горькие слезы обиды и приговаривала, что такой дикости она не могла ожидать даже от Анастасии Федоровны.

– Почему даже? – теперь обиделся Петя.

Притихшие мальчишки сидели на диване, крепко держась за руки.

Потом все еще пообижались-пообижались и наконец успокоились.

– Все-таки мы одна семья! – заключил мировую Петя и подвел упирающуюся жену к отвернувшейся матери.

Через пару минут они неловко обнялись.

Потом Вера объяснила, что маме нужно пересмотреть свою позицию и более щадяще относиться к любимым внукам. Если она, конечно, желает им добра.

Свекровь опять хотела было обидеться, но суровый взгляд сына остановил ее от опрометчивого шага.

Вера объявила ряд своих условий. Петя записывал их в тетради. Свекровь, скривив губы, обиженно молчала.

Вера ее открыто, не стесняясь, шантажировала. Грозила, что заберет детей в Москву.

Свекровь охала и прижимала руку к сердцу.

Петя старательно расписывал в тетрадке меню и подсчитывал калории.

Бедную свекровь заставили под меню расписаться.

Все последующие дни готовила Вера. Свекровь стояла рядом и училась варить вегетарианский борщ, щи из шпината, морковные оладьи и капустные котлеты. Когда Вера нарезала винегрет, свекровь презрительно бросила, «что такой помоей соседка Люська кормит поросят».

Но делать нечего. Свекровь была человеком честным, дала слово – надо его держать. Да и что поделаешь, если невестка – малахольная дура.

Вера купила напольные весы и взвесила мальчиков. Отметила вес в тетрадке и велела их взвешивать каждые три дня.

– Делать мне больше нечего! – буркнула свекровь и хлопнула входной дверью.

Перед отъездом Вера опять рыдала. И Петя опять ее с силой отрывал от детей.

Свекровь с невесткой попрощались более чем сухо.

Вера гордо вскинула голову и села в такси. Анастасия Федоровна громко хлопнула калиткой.

В поезде до самой Москвы Петя с Верой не разговаривал. Она даже начала заискивающе заглядывать ему в глаза.

Бабушка, тяжело вздыхая, варила шпинатные щи и, пробуя их, в сердцах сплевывала. Морковные оладьи мальчишки есть не хотели и требовали плюшек с повидлом. Бабушка говорила твердое «нет», и ее сердце обливалось кровью. Спустя пару дней она поняла, что больше так страдать она не в состоянии и сварила густой борщ на молоденькой, только что ощипанной ею самолично курочке. Это ж не на утке! – утешала она себя. На ужин спекла тонюсенькие блинчики и полила их полезным медом. Дети наконец остались довольны, хоть и не вполне сыты.

Петя звонил еженедельно и заносил в тетрадь результаты взвешивания Вовки и Гошки.

Вера свекрови не звонила долго. Хотя понимала, что обижаться на Анастасию Федоровну довольно глупо. Она, конечно же, обожала внуков и желала им только добра. Просто понятия о некоторых вещах у них с Верой не совпадали.

Разное воспитание, разные культуры. Разные поколения.

Свекровь тоже Веру долго не прощала. Обида никак не уходила из сердца. А ведь как она старалась! Как трудилась у плиты! Сколько сердца вкладывала в свои борщи и котлеты! А ведь все это давалось ей непросто! Немолодой и тучной нездоровой женщине! Как мечтала она увидеть счастливые лица сына и невестки! Как рассчитывала на похвалу! Нет, не на благодарность! Хотя бы – на похвалу! А что получила? Горько вспоминать! Горько и больно…

Как-то вечером она достала старую сумку с фотографиями. Нашла снимок молодого Пети. Перед поездкой в Москву, в институт. Залюбовалась – весил Петька тогда килограммов сто, не меньше! Щеки как помидоры! Грудь как у борца. А сейчас? Смотреть не хочется. Сердце щемит. Не мужик, а хлыщ в ботинках. Жидкий какой-то…

Она убирала фотографии и горестно взды хала.

А мальчишек родители забрали под самую школу. Окрепших, смугленьких и здоровых. И все же немного упитанных. Так, в пределах дозволенного.

Ведь понимали, что бороться с бабушкой было бесполезно. Человека в ее возрасте уже не переделаешь! Да и надо ли?

Да и вообще, как мне кажется, в чужой монастырь со своими правилами не ходят. Доверяешь – доверяй! Или тащи свой воз сама. Тогда претензии только к себе.

Да, кстати! Мужа-то она Вере воспитала неплохого! Вера вроде довольна…

Наш сын торжественно объявляет о своей помолвке с Марьяной. И приглашает на «семейный ужин». В честь этого события.

Нет! Расстраиваться и страдать совершенно бессмысленно! Ко всему этому надо относиться с большой долей юмора. Иначе нам просто не выжить.

Вечером я говорю мужу:

– Интересно, а в кого он у нас такой? Ну, просто так ведь ничего не бывает!

Я пристально, с прищуром и подозрением смотрю на мужа. Муж тяжело вздыхает и крутит пальцем у виска.

Итак, ужин. В коттедже папы-олигарха. Приглашены только родители молодых. Чувствую, что Даниил Павлович нервничает. С чего бы? Боится, что мы опростоволосимся? Придемся не ко двору? Ляпнем откровенные глупости, напьемся, устроим дебош?

Чего нас стесняться? По-моему, нами можно только гордиться. Приличных людей осталось не так уж много на этом свете. А, совсем забыла! Мы бедны! Мы абсолютные нищеброды! Какой толк в наших образованиях и познаниях в области культуры, музыки и литературы!

Мы неудачники! Это про нас – если ты такой умный, что же ты такой бедный?

Ужасней высказывания нет. Ужасней и унизительней! Сколько умнейших и образованнейших людей отнюдь не богаты! А сколько воров и бандитов в «шоколаде»? Особенно в нашей милой стране! Разве все в этом мире раздается по заслугам и справедливости? Нет, конечно, бывают исключения. Мой одноклассник Васька Попов. Богатый человек. Создал свою империю сам. Ей-богу! Я знала его семью. Почтальон мама и слесарь папа. Васька прогорал раз пять до полной нищеты. Мы подкидывали ему на хлеб и сигареты. А потом поднялся. Просто из руин. Сейчас владелец холдинга. Дай ему бог!

Или Алик, двоюродный брат моего мужа. Программист. Все – своим умом. Не миллионер, но очень обеспеченный человек.

Или наша дальняя родственница Вика-Ежевика. «Подняла» три ресторана. Очень, кстати, популярных в столице. Сейчас открывает еще два. Умница и трудяга.

Но они не олигархи. Они – таланты и труженики. Ну, и еще чуть-чуть удачи.

А то, что «трудом праведным не наживешь палат каменных», – это точно. Русские пословицы – кладезь мудрости.

Ладно. Что я так завелась? Может, эти олигархи и не такие плохие люди? Ведь не за миллионщика свою дочурку выдают. Значит, чувства уважают. Ну, посмотрим!

Лалка говорит: «А что плохого? Не будут за кусок хлеба задницу рвать. Не надо думать о квартире. С карьерой помогут. На ноги зятька поставят».

Не знаю. Но на сердце нерадостно. Опять не из нашей песочницы. А значит, и понимать друг друга будет непросто.

Не зря ведь в старину брали из своего сословия! И не было разводов. Почти. Про исключения не будем. На то они и исключения.

Лалка названивает и интересуется, в чем я собираюсь пойти на суаре.

Я говорю, что это – не суаре, а аутодафе. Образованная, блин. Острячка.

Лалка предлагает что-либо из своего тряпья. Я отказываюсь. У бедных собственная гордость. Да и потом, разве я их могу удивить? Это после Марьяниных-то соболей…

Данька сообщает, что папа-олигарх предлагает прислать за нами машину. Дескать, чтобы мы расслабились. Я? Расслабилась? Не дождетесь! Я уже готова к отпору и защите.

Суббота. Нервненько. Бросаюсь на мужа и цыкаю на Илюшку. Валечка его спешно одевает, и они уходят гулять.

По дороге молчим. Вижу, в каком напряге муж. Не утешаю. Вредничаю. Въезжаем в дачный поселок. КПП, как на израильско-сирийской границе. Выходит человек с автоматом. Мы предъявляем паспорта. Поднимается шлагбаум. В поселке три дома. Три! У одного нас встречает человек в форме. Открываются ворота, и мы въезжаем в другой мир. То, что он другой, видно сразу. Участок необъятен. Дом стоит в глубине, и его почти не видно. Огромные клумбы с разноцветными рододендронами. Английский газон. Мраморные белые скамейки – Ленин в Горках. К нам, растерянным и потерянным, выходит человек во фраке. Мажордом, вспоминаю я. Он вежливо кланяется и ведет нас в дом. Муж нервно теребит букет бордовых роз из магазина «Цветы оптом».

Мы входим. В холле с розовыми мраморными колоннами нас встречают хозяева. Олигарх и олигархша. Он – высокий, полноватый, краснолицый мужчина. Лицо простое, глаза острые. Она – невысокая, стройная пепельная блондинка. Лицо невнятное, но очень гладкое и ухоженное. И лицо, и прическа, и руки – все говорит о том, что их очень холят, лелеют, всячески ублажают и вкладывают в них немереные деньги.

Он представляется по имени-отчеству – Константин Андреевич. Она – по имени. Алла. На ее лице слабокислая улыбка. Вернее, ее подобие. Мгновенно она оглядывает всю меня и делает выводы. Думаю, неутешительные для меня.

Мы проходим в гостиную. Вернее, в каминную. Аперитив, блин! Уточняют наши предпочтения. Мужу легче, он за рулем. Я прошу мартини. Или это – не аперитив? Ну и хрен с вами. Появляются дети. В белых шортах и майках. С теннисного корта. Данька нас радостно целует и тревожно заглядывает в глаза. Я отвожу взгляд. Никакой поддержки! А, кстати, почему?

Разговор не клеится. Типа, про погоду. Я мысленно оглядываю себя. Юбка из «Зары» и свитерок из «Маркс & Спенсер». По распродаже, разумеется. Сумка, правда, из «Домани», тоже с распродажи. Пасла и караулила ее два месяца. И я чувствую себя Зоей Ивасюк. Как же несладко было ей тогда! Вот получи, Лена. И не будь снобом!

Мы проходим в столовую. Дети переоделись и присоединились к нам. Глаз не оторвать! Просто какие-то марсиане! Нет, правда! Оба хороши так, что прямо сейчас на обложку глянцевого журнала с подписью «Люди будущего».

Держатся за руки. Мажордом, или как его там, рассаживает нас по местам. Согласно купленным билетам. Хозяин стола – во главе.

На столе никаких блюд. Все сервировано на серебряных и фарфоровых тарелках и разносится каждому. Спаржа, карпаччо из рыбы, тартар – сырой фарш с луком и перцем. Перепелка, начиненная фуа-гра. Розовое шампанское. Алла ковыряется в своей тарелке с кислой миной на лице. Видимо, она давно убедила себя, что еда – это не удовольствие, а одно сплошное и большое зло. Хозяин ест спокойно, с большим достоинством. Марьяна сдержанна, в матушку. А Данька рубает будь здоров! И от этого мне становится как-то неловко, не по себе.

Потом в узких стеклянных стаканчиках подают по шарику лимонного шербета. Я решила, что это конец трапезы, но нет. Это для того, чтобы сбить вкус закуски и подготовиться к горячему. Тонко.

Далее на выбор. Мясо или рыба. Или дичь. Ладно, хватит про еду. Общение слегка оживляется. Олигарх рассказывает про путешествие по Мексике. Маршрут, естественно, не туристический. Тур индивидуальный, редкий и довольно опасный. Мы узнаем про деревню, где раз в год жители едят галлюциногенный кактус и далее галлюцинируют весь последующий год. Ко дню поедания тоже готовятся пару месяцев. Этот процесс страшно разрушает организм, и живут они крайне мало. Но после этого обряда их посещают какие-то неведомые сны, и они начинают писать неправдоподобно красивые картины на глиняных досках, подготовленных заранее. Сочетание красок, сюжеты – все как с других планет. Само растение, источник вдохновения, они держат в строжайшей тайне. Не продают ни за какие деньги. Конечно, на них давно делают бизнес. Даже построена «потемкинская» деревня, где они якобы живут, и при ней открыт магазин. Но наш будущий родственник – не дурак. За бешеные деньги он подрядил гида, и тот доставил его в истинную деревню. Там олигарх и оторвался. По полной. Нет, конечно, он мог все купить и в магазине, деньги совершенно не имели значения! А интерес? Драйв? Приключения? Поездка на вездеходе по джунглям? Опасности на каждом шагу, дикие звери, реки, кишащие пираньями и кайманами. Джунгли со страшными насекомыми и змеями.

Вот, оказывается, в чем весь кайф! А я-то думала, что кайф – это пляж на берегу Средиземного моря, приличный отельчик в четыре звезды с удобной кроватью и телевизором, сувенирные лавочки и кофейни на три столика.

У олигарха кайманьи глаза. Желтые, с узкими поперечными зрачками. Он, разумеется, не дурак, этот дядя-олигарх. Долго карабкался, сжевал на пути много чего несъедобного. Давился, тошнило. Знает – в этом просто уверен, – что и почем. Убежден, что все покупается и тем более продается. Считает, что видит людей насквозь. Гордится этим. Знает цену людской подлости, и никто его не убедит, что бывает на свете порядочность и бескорыстие.

Он прост и непрост одновременно. Считает себя знатоком человеческих душ и очень плохо относится к человечеству в целом.

Он не догадывается о том, что он очень примитивен. И что я тоже вижу его насквозь. А может, догадывается.

Он целует мне руку, и его кайманьи глаза холодны и равнодушны. Я понимаю, что как женщина не представляю для него ни малейшего интереса. Но когда-нибудь же он расслабляется и ослабевает его кайманья хватка? В постели, к примеру? Даже интересно! Ну, любил же он кого-нибудь, в конце концов! Был наивным юношей…

Хотя столько воды утекло.

Не хотелось бы быть его врагом. Или просто подозреваемым. Клацнет кайманьим зубом – и нет врага. И мне страшно за моего Даньку. Он – не хищной породы.

При въезде на Рублевку надо сменить указатель. Не Рублевка – Каймановы острова.

Ну, очень я остроумная! От страха, наверное.

Алла все время молчит. Слегка улыбается. Но глаза у нее не очень счастливые. Богатые, видимо, тоже плачут. Потом олигарх рассказывает – не без гордости, – как был простым тульским пареньком. Работал на заводе, занимался общественной жизнью. В отпуске шабашил по деревням – строил коровники. Денег не хватало, семья была многочисленной и бедной. Потом приехал в столицу и тоже начинал с нуля. Вокзал, завод, общежитие. Батон хлеба и бутылка кефира. Пельмени – как деликатес. В парке Горького познакомился с девушкой Машей, студенткой биофака. Случилась пылкая любовь. Машенька была умница и красавица. Сыграли свадьбу. Любили друг друга до дрожи. Машенька заставила его закончить институт.

А потом… Умерла при родах. Вместе с младенцем. Он тогда пытался наложить на себя руки. Спасли. Потом запил. Страшно, по-черному. Всплыли чертовы дедовские и отцовские гены.

Жить не хотелось года три. А однажды проснулся и увидел в окне клен с красными листьями. Заплакал и решил жить. Ради памяти Машеньки и сына.

Через пару лет встретил Аллу. Рассудительную и спокойную. Понял, что лучше жены не найти. Поженились, родилась Марьяна. Гордость и краса. Тоже прошли через огонь и воду – коммуналки, съемные квартиры, раздолбанные «Жигули» и одну курицу на три дня – первое и второе.

Рассказывал он все это с видимым удовольствием. Вообще, я заметила, что состоятельные люди очень любят рассказывать о своем голодном прошлом. Ну, очень им это в кайф! Хотя понятно, всего достигли, через многое прошли. Выстояли, выдюжили. Гордятся собой.

Только способы обогащения, как правило, плохо пахнут. Не все, конечно… Про способы своего обогащения олигарх промолчал. Упустил такой незначительный вопрос из рассказа.

Молчаливая Алла оказалась себе верна – за весь длительный мужнин монолог не произнесла ни слова. Будто ее это и вовсе не касается. Может, за это ее и держат? За покорность и послушание?

Сыночек с Марьяной шушукались на диване.

Наступила пауза. Мы с мужем переглянулись. Олигарх перехватил наши взгляды и сказал, что лирики и воспоминаний довольно, пора обсудить насущное.

«Насущным» оказалась будущая свадьба. Все было решено до нас. Нам оставалось только, собственно, выслушать. Нашего мнения никто не спрашивал и никого оно, в принципе, не интересовало. Что ж, верно. Кто девушку «ужинает», тот ее и «танцует». Спасибо, что хоть заранее посвятили. А могли бы просто за две недели до свадьбы прислать приглашение. Или не прислать.

Нам приносят коньяк и кофе и подают альбомы. В альбомах фотографии замка в Луаре. Где, собственно, и будет проходить свадьба принцессы и нашего свинопаса. Потом Алла показывает эскизы Марьяниного платья, заказанного в Лондоне. Токсидо – подобие фрака с широким поясом – для нашего сыночка.

Олигарх оглашает программу праздника, зачитывает цитаты из меню. Замечаю, что там много неизвестных мне слов.

Потом осторожно интересуется, сколько будет гостей с нашей стороны. Я теряюсь и обещаю подумать. Он объясняет нам, дуракам, что надо заказывать номера в гостинице для гостей и места в самолете. Частном, арендованном.

Мы переглядываемся с мужем и говорим, что сводку передадим через пару дней.

Потом встаем, благодарим за «прекрасный вечер и чудесный ужин» и собираемся домой.

Алла слегка оживляется и интимно шепчет мне в ухо, что поможет мне с нарядом на свадьбу. В смысле, отправит к своему дизайнеру. Видимо, считает, что на меня полагаться не стоит. Да и рисковать тоже. Нас провожают на улицу. Марьяна мне нежно улыбается и касается губами моей щеки. Данька меня обнимает и нежно целует. Олигарх смотрит на него одобрительно-снисходительно, похлопывает его по плечу, говорит, что он – неплохой парень, и обещает «сделать из него человека».

Правильно. Все правильно. У меня это не получилось. Пусть теперь попробует олигарх.

Хотя мне кажется, что в эту фразу мы вкладываем совсем не одно и то же. А нечто даже и вовсе противоположное.

Но мне уже, честно говоря, почти все равно. Я устала. И не хочу сопротивляться. Пусть все будет, как будет. Но я знаю точно – ничего хорошего из этого не получится.

Пошли все к черту!

В машине я реву. Громко, с подвыванием. Муж молчит и смотрит на дорогу.

Скорее домой! В родные стены. Не нужен мне берег турецкий и дворец на Рублевке. И замок в Луаре!

Это я знаю точно.

Беда пришла, когда Рашели было почти восемьдесят. До юбилея оставалось три месяца.

По вечерам, еще до беды, собиралась вся большая семья, и все обсуждали предстоящий юбилей. От ресторана Рашель отказывалась, слишком стандартно и пошло. А два этих слова были самыми страшными в ее лексиконе.

Старший сын, тот, который известный режиссер, предложил свою дачу в Валентиновке – лесной участок, никаких грядок и клумб. Можно поставить шатры, зажечь факелы. Пригласить поваров и обслугу. От поваров вся женская часть семьи с возмущением отказалась. Столько еще вполне работоспособных и крепких женщин! А внучки! На них только пахать! Обсуждали меню и списки приглашенных. Подруг и любовников юбилярши почти не осталось – так, последние жалкие крохи.

Но семья была огромна! Сыновья, их многочисленные бывшие жены и подруги, жены и подруги настоящие, действующие. Куча детей от этих жен и подруг. Уже выросших, со своими семьями-отростками. Два больших клана от бывших мужей Рашели. Тоже с детьми и внуками. От последующих жен. Дружила она со всеми.

Просто друзья сыновей, невесток и внуков. Ее обожали все. Без исключения.

Было решено, что лучшим подарком для Рашели будет путешествие в Италию, на Капри. Где она прожила несколько лет в далекой молодости. Со своим первым мужем, молодым, но уже известным художником. Даже была найдена та самая вилла! Ее и арендовали на два месяца. Вместе с прислугой.

Но не случилось…

Рашель попала под машину. В результате аварии пришлось ампутировать ногу. Выше колена.

Конечно, была задействована вся медицинская Москва. Операцию делал друг среднего сына – гениальный хирург. Конечно, Рашель лежала в отдельной палате. И, разумеется, ни на минуту не оставалась одна. Кто-то из родных или знакомых бесконечно мыл в палате полы. Кто-то сидел у кровати и пытался хохмить. Кто-то читал больной свежие новости. Кто-то пытался кормить с ложки. Рашель со всеми общалась – по мере сил. Когда уставала, просила дать ей поспать. Все выкатывались из палаты и смиренно торчали в коридоре или в курилке.

Приезжала Нино и привозила в термосах с широким горлом горячее лобио и густую солянку. Рашель обожала грузинскую стряпню и ставила ее выше высокой французской кухни. Когда-то, лет в двадцать пять, у нее был сумасшедший роман с грузинским поэтом, и она прожила в Тбилиси несколько лет. Нино и была дочерью этого самого поэта.

Потом приезжала Маруся, последняя жена ее второго мужа, и привозила в кастрюле, укутанной старым оренбургским платком, еще теплые пирожки с картошкой, лепить которые она была большой мастерицей и которые очень ценила Рашель.

Аппетита у Рашели не было. Но она понемногу ела, стараясь не обижать окружающих.

Внучка Регина, абсолютная копия бабки, читала ей Ахматову и Пастернака. Рашель лежала с закрытыми глазами и изредка кивала головой.

Потом она засыпала, а Регина брала Рашель за руку и не отводила глаз от ее все еще прекрасного лица. И ей казалось, что она видит себя в старости. И это зрелище не пугало ее, а, наоборот, успокаивало.

Внук Алешка притащил магнитофон – дорогой японский двухкассетник, над которым он дрожал как над младенцем. Для бабки было ничего не жалко. Рашель слушала с одинаковым удовольствием и битлов, и Бетховена. Иногда просила поставить Утесова или Окуджаву.

Она, безусловно, уставала от бесконечного людского потока. Но капризничать и обижать невниманием или раздражительностью людей она бы себе никогда не позволила.

Пару раз привозили ее подругу детства Танечку Бово. Та передвигалась уже только на коляске, было ей годков так восемьдесят семь. Она и сама толком не помнила, слишком часто врала про свой возраст.

С Танечкой они вспоминали былые подвиги и общих – а были и такие – любовников.

Танечка была туговата на ухо, и Рашель смеялась, что это от бесчисленных комплиментов, получаемых бывшей первой красавицей Москвы. Уши не выдержали лести и вранья.

Еще вспоминали Коктебель и неуклюжего медведя Волошина, влюбленного одновременно и в Танечку, и в Рашель. Подругу Зиночку Серебрякову – нежную и стойкую, очаровательно курносую, с длинной темной косой. Бесконечно талантливую. Лилю Брик, восхищавшую их когда-то и впоследствии осужденную ими. Понятно, по какой причине. Зиночку Нейгауз, которую было почему-то жалко вначале и совсем не жалко в конце. Много кого вспоминали и поминали.

Через неделю после операции Рашель попросила принести ей из дома серьги и кольца. Регина вдела крупную яркую бирюзу в бабкины длинные мочки и надела четыре любимых кольца. Все – со значением и своей историей. Черный агат, белый опал, розовый сердолик и древняя римская монета, вставленная в простую серебряную оправу. Другая внучка, Лелька, надушила бабку любимыми духами – пряными и терпкими.

Невестка Лиля делала педикюр на единственной оставшейся, все еще стройной и гладкой, совсем не старушечьей ноге.

Потом Рашель попросила покрасить ей волосы – увидела в зеркале седину. Эту процедуру она доверяла только жене внука Серафиме. Та была профессиональным парикмахером. Серафима долго расчесывала густые и длинные волосы Рашели и тщательно промазывала каждую прядь беличьей кисточкой. Краска была иссиня-черная. Такого цвета волосы у Рашели были всю жизнь.

Приведенная в полный порядок, усталая, но счастливая, Рашель вещала о том, как ей крупно повезло.

А если бы она осталась без глаз? И не могла бы видеть всех своих любимых людей? Не могла бы читать, смотреть альбомы по искусству? Видеть картины на стене?

А без слуха? Не слышать музыку, радио, стихи, пение птиц? Голоса своих любимых и родных?

– Нет! – заключала Рашель. – Все кончилось очень даже удачно! Могло быть гораздо хуже! А так – подумаешь, нога! Вторая-то на месте! Ну, бегать стану помедленней! Делов-то! – И она счастливо смеялась. И все, переглянувшись, начинали смеяться вместе с ней.

Перед сном, страхуемым приличной дозой снотворного, она вспоминала свое детство.

Красавицу мать, дочь богатого купца, известного торговца лесом. Сбежавшую прямо из-под венца к нищему еврейскому скрипачу и проклятую старовером отцом.

Бесконечную и недостижимую родительскую любовь, которую она с восторгом и замиранием сердца наблюдала все свое детство, до посадки отца в тридцать седьмом.

Похороны матери, наложившей на себя после этого руки. И толстый узел петли из серой пеньковой веревки, которую дрожавшими и холодными руками развязывала сама Рашель.

И свой первый брак, и второй, и третий. И троих рожденных сыновей, живущих в здравии, слава господу, и по сей день. Удачных и состоявшихся. И могилку умершей в полтора года единственной дочери Таси, названной в честь матери и погибшей от дизентерии. Маленький и высокий холмик, присыпанный цветами и издали похожий на торт.

И своих возлюбленных, всегда прекрасных, так мало разочаровавших ее. Потому что она никогда, никогда не обращала внимания на мелочи. А умела ценить и рассмотреть главное, суть. Зерно.

Она засыпала с тихой и блаженной улыбкой на лице, потому что у нее абсолютно не было претензий к своей судьбе. Несмотря на потери, порой невосполнимые, голод, болезни и войны.

А в старом больничном кресле всегда, каждую ночь, возле ее постели дремал кто-то из своих. И с этим ничего невозможно было поделать! Как она их ни гнала по домам.

Они даже спорили, кому дежурить сегодня.

Спустя пару недель невестка Лия, последняя жена второго сына Рашели, вывезла ее на коляске в больничный парк. Поставила коляску на нежное майское солнце и побежала за сигаретами.

Рашель окружили больничные тетки. Ах, как давно они пытались прорваться «к телу», но бдительная охрана их не допускала. А тут они окружили бедную Рашель и загалдели как птицы. Наперебой. Они пытали ошалевшую Рашель, кем ей приходится тот или иной член ее многочисленной семьи. Их было так много! Такого внимания не видела ни одна из пациенток. Даже те, кто имел неплохих сыновей, не говоря уж о дочерях.

Рашель с беспокойством поглядывала на больничные ворота, из которых должна была появиться курящая Лия. А ее все не было. И пришлось отбиваться.

Она терпеливо отвечала на вопросы и поясняла запутанные степени родства.

– Не дочки? – не могли поверить больничные товарки. И еще раз на всякий случай информацию с недоверием уточняли. – Неужели не дочки? – продолжали искренне удивляться тетки.

Рашель внятно и, как ей казалось, вполне доходчиво повторяла, что дочек у нее нет в принципе. А есть – невестки. Бывшие и настоящие. В большом, надо сказать, количестве.

Тетки переглядывались и по-прежнему отказывались верить в подобные чудеса. Уж они-то пожили на свете! И всякое повидали! А тут… Просто издевательство какое-то. Удар по самолюбию просто.

– И что, они вас все любят? – наконец решила поставить точки над «i» одна из них.

– Так ведь и я их люблю! – теперь удивилась Рашель. – Они же ничего плохого мне не сделали! И я им тоже, надеюсь! Они любили моих сыновей, а мои сыновья любили их! Да и вообще, что тут такого?

Тетки тяжело вздохнули и пересели на другую скамейку.

В больничной калитке появилась запыхавшаяся и счастливая Лия. В руках она держала берестяную корзинку с ранней клубникой – любимой ягодой Рашель.

Рашель ей радостно замахала рукой. Тетки, наблюдавшие за этой картинкой, обиженно отвернулись.

А как, оказывается, все просто! Все друг друга просто любят. Всего-то!

Только не каждый на это способен. Увы…

Ура! Я не еду на свадьбу во Францию! У меня – уважительная причина! Я сломала ногу! Упала на ступеньке в подъезде. У меня всегда были слабые лодыжки. Нога подвернулась – и чик-чирик. Я нетрудоспособна на три ближайших месяца. Ура! Ура! Ура!

Никогда я еще так не радовалась своим болезням. У меня индульгенция. Официальная, заверенная врачами. И я лежу в больнице! И домой, надо сказать, не тороплюсь.

Мама, остроумная моя мама, сказала, что, если бы я не сломала ногу, ее надо было бы сломать.

Муж сказал, что готов был взять членовредительство на себя. По телефону мы поздравили молодых. Я посоветовалась с Лалкой. Не послать ли нам на торжество цветы?

Лалка сказала, чтобы я не выпендривалась – подобный заказ стоит немереных денег, а там мой жалкий букет затеряется среди других и его никто не заметит.

И правда! Пусть веселятся и выпендриваются без нас! Думаю, что всем так спокойней.

В больницу приехала Зоя, моя бывшая сватья. Привезла кучу вкусностей и букет полевых ромашек. Какая она простая и милая! Я вспомнила Аллу – молчаливую, с застывшим лицом. Как я могла наезжать на Ивасюков! Насмехаться над Зоиными нарядами и коврами на стенах? Зоя искренна и человечна. И еще – бесконечно добра и терпелива. Мы с ней если не подруги, то точно родственники. И не самые дальние. Она рассказывает, как ей непросто с мужем. Как испортился у него характер. Как он страдает без работы. Говорит, что через неделю заберет Илюшку на дачу. Про Нюсю ни слова. Ни она, ни я.

Приезжают Танюшка и Лалка. У Лалки новый роман. Приличный дядечка. Зовет замуж. Лалка в раздумье. И это – впервые в жизни. Мы с Танюшкой переглядываемся и начинаем мягонько так поддавливать. Но с Лалкой этот номер не проходит. Советов она не слушает. Страшилок про одинокую старость тоже. Ладно, поживем – увидим.

Заезжает Сашка, узнала у моего мужа, что я в больнице. У нее горе и радость. Вернее, радость у нее, а горе – у нас.

Умерла Ванесса. Похороны были позавчера. Поэтому Сашка мне и позвонила.

Ванесса умерла как истинная праведница. Приняла на ночь душ, почистила яблочко, почитала хорошую книжку и уснула. Навсегда.

Хватились на работе – на службу не вышла, к телефону не подходит. У Аленки были ключи от ее квартиры. Приехали. Дальше – понятно.

Стали обзванивать знакомых. Пришла целая толпа друзей. Только дочка итальянская не сподобилась. Сказала, что не поспеет. Дела.

Поминки сделали у Ванессы. Когда искали скатерти, в буфете нашли завещание. Свою квартиру она завещала Аленке. По сути – чужому человеку. Которому эта квартира спасет, между прочим, жизнь. Аленка проревела два дня.

А мне вспомнилась Жабка с ее завещанием в «пользу» родной внучки.

Теперь про Сашкину радость. Санька выходит замуж! Ура-ура! Она влюблена до полусмерти. Правда, добавляет при этом, что с ней произошел «несчастный случай» и все равно, все мужики – козлы. Ладно, пусть повыпендривается. Нужно же ей оправдание о смене жизненной концепции!

Сыночек шлет на почту фотографии. Все сказочно красиво. Неправдоподобно красиво. И замок. И невеста. И гости нарядны и прекрасны! И сказочны цветы в корзинах и вазонах (как хорошо, что я послушала Лалку и не потратилась на букет). Да и взятки с нас, плебеев, гладки!

И главный «кайман» элегантен. Не кайман, а вполне себе аллигатор. И прекрасна Алла – молчаливая и покорная. Но даже на дочкиной свадьбе у нее почему-то несчастные глаза. Или я приду мываю?

И наш дурачок из общей картинки не выпадает. И очень даже вписывается в кайманово племя.

Фиг с ними! Пусть будут счастливы, раз уж так вышло.

Недобрая я опять. Недоброжелательная. Стерва какая-то.

Нет! Не так! Я просто очень устала. И у меня болит нога! И я имею право на хандру! Мне тоже досталось – будь здоров!

И еще я понимаю, что теряю своего сына…

А с этим сложно смириться. Невозможно просто.

А жить надо.

У Танюшки есть родная сестра Марта. У нее вот такая история. Марта вышла замуж совсем девчонкой, в восемнадцать лет. За разведенного. Любила она своего Олежку до потери пульса, просто трепетала при встрече. Температура от любви поднималась. Олежка недавно развелся и, в принципе, под венец по новой не торопился. Марта и не настаивала – главное, чтобы Олег в принципе существовал в ее жизни. В каком статусе, значения не имеет. Но Олег оказался человеком порядочным. Понимал, что Марта еще совсем девочка, да и семья строгая, просто так сожительствовать родители не отпустят.

У Марты был чудесный характер, абсолютно безвредный. Что для женщины, согласитесь, большая редкость. К тому же юная и влюбленная Марта смотрела на Олега с обожанием. А мужики это ох как любят. Короче говоря, сыграли свадьбу. Марта переехала к мужу. У того была отдельная квартира. Молодая жена старалась, как могла. Опыта не было, но была любовь и желание доставить любимому радость. А с этими приправами получится любое блюдо.

Марта штудировала кулинарные книги. Пыталась приготовить что-то совсем небанальное. Например, цыпленка по-провански. Или – баранину в красном вине. Или гурьевскую кашу по старинному рецепту, с цукатами и молочной пенкой в пять слоев. Что-то получалось, а что-то не очень. Еще, став хозяйкой отдельной квартиры, Марта целыми днями терла полы, чистила ковры и мыла люстры и окна. Все сверкало до неприличия. Мы с Танюшкой приезжали к ней в гости, и нам становилось стыдно. Я лично мыла окна два раза в год – весной и осенью. А Марта после каждого дождя.

Еще она крахмалила мужнины рубашки и отпаривала борта пиджаков.

Муж не мог нарадоваться на свою молодую жену. Вот повезло, так повезло. К тому же у него за плечами уже был негативный опыт. Даже поругаться с Мартой было проблемой. Она совершенно не поддавалась на провокации.

Но абсолютно безоблачной жизнь не бывает. Это известно каждому. В каждой сладкой судьбе непременно найдется ложка густого, черного и вонючего дегтя.

У Олега была мать. Мартушкина свекровь. Звали ее Ядвига Васильевна.

Первый звонок от Ядвиги поступал в девять утра.

– Спишь? – интересовалась она у Марты.

И Марта почему-то сразу начинала оправдываться. Словно на часах было два часа дня.

Далее следовали вопросы: «Что Олежка ел на завтрак? В каком костюме пошел на работу? А рубашка? А галстук? Нет, голубой не подходит. Нужно было серый в полоску. О чем ты думала? У тебя совершенно нет вкуса! А шарф? Ты проследила, чтобы он надел шарф?»

Марта покорно и подробно отвечала на вопросы. Потом свекровь, не прощаясь, вешала трубку.

У Марты было испорчено настроение.

Следующий звонок раздавался ближе к обеду.

– Ну? – без всякого «здрасьте» начинала Ядвига.

Не «как дела?», а «что поделываешь?». Словно старалась уличить сноху в бездействии и без делье.

Марта рассказывала про свои успехи. Погладила. Убралась. Готовлю обед. Поставила тесто на пирожки. С луком, как любит Олежка.

Свекровь требовала конкретики: «Что на первое и что на второе. Из чего компот? Почему опять борщ? Борщ был на прошлой неделе. Первое – максимум на два дня. Свинину ешь сама! А Олегу – телятину. Свое здоровье можешь не беречь, твое дело. А мужу изволь как положено и как он привык. Какая отбивная? Сплошной холестерин! Или тебе неважно, что у него будет с сосудами? Курица жирная? Слей первый бульон! В печенье добавь корицу. Пора бы запомнить, что он любит с корицей. И в сырники тоже. И в тертое яблоко! Яблоко – обязательно! Перед сном! Ковер не мой порошком! Будет пахнуть. Разведи детский шампунь. Совсем немного».

Дальше следовало еще звонка три или четыре. И опять критика и недовольство. Марта не переставала оправдываться. Еще свекровь учила сноху, что про всех своих подруг и посиделки в кафе она должна забыть раз и навсегда. Вещи покупать только на распродажах. Зря деньги не транжирить – Олежке они достаются непросто.

И в таком духе, в таком разрезе, как говорил великий Райкин.

Марта держалась довольно долго. Мужу не говорила ни слова. Зачем его волновать? Это, в конце концов, его мама. Она родила ей любимого человека. Родила в муках, не спала ночей. Дала сыну прекрасное образование. Хорошее, кстати, воспитание. Взрастила в нем ответственность за близких. Олег аккуратен – редкое качество для мужчин. Никаких разбросанных носков и зубной пасты на зеркале. Олег внимателен – цветы раз в неделю без всяких исключений. Не скуп. Не курит и не пьет. Где найдешь такого мужа?

А свекровь? Тут ничего не попишешь: в конце концов, она – всего лишь приложение к ее, Мартиной, счастливой жизни. Не самое приятное, конечно, но неизбежное. Да и вместе они не живут, слава господу! А терпения Марте было не занимать! Повторяю, не женщина, а чистый ангел.

Но все имеет свой предел. И даже такая устойчивая константа, как Мартино терпение.

Терпение начало иссякать, когда Ядвига Васильевна вдруг начала сравнивать Марту с первой женой сына.

Приехав к сыну в его же отсутствие, она начинала приподнимать крышки кастрюль и проверять на жесткость воротнички сыновних со рочек.

Губки при этом опускались «в скобочку». Независимо от результата. И далее: «У Олеси был борщ наваристей. У Олеси компот был вкуснее. Она в него добавляла листики мяты. Тесто пышнее. Котлеты сочнее. Сырники нежнее. У Олеси носки лежали по цвету – темные к темным, светлые к светлым. Олеся не забывала класть мужу в карман носовой платок».

Как будто Марта забывала!

Короче, жуть зеленая! У Марты начали сдавать нервы. Валерьянку она заваривала литровыми банками. Флаконами пила новопассит. Начали дрожать руки и без конца наворачивались слезы на глаза.

Свекровь сладострастно наблюдала за нарастающим Мартиным неврозом, придиралась еще больше. Ее ревность и вредность плавно перетекла в злокачественную форму садизма. Она интересовалась, не было ли в роду у Марты душевнобольных.

Марта говорила, что свекровь – это унитаз, в который насыпали дрожжи.

И мы постановили, что хватит молчать и надо открываться Олегу. Чтобы он посадил мамашу на заднее место. Иначе мы «потеряем» нашу ангелицу Мартушку.

Марта не спала три ночи. Наконец решилась. Долго извинялась, мялась и оправдывалась. Сбиваясь, изложила суть проблемы.

Реакция мужа ее удивила.

– Да ты что? – расхохотался он. – Сравнивает тебя с Олеськой? Да та яичницу поджарить не умела! Какой там борщ и пироги? Рубашки? Рубашки я сам носил в прачечную! Она и стиралку-то не включила ни разу! Пылесос в руки не взяла! И вообще, мать ее ненавидела. Лютой ненавистью. И было, кстати, за что.

В общем, Олег веселился от души. От души удивлялся. Сказал, что с мамашей надо быть построже. И еще – держать ухо востро. Ядвига Васильевна была прирожденной интриганкой. При дворе французского короля Людовика ей бы не было равных. Всю жизнь она сталкивала друзей и родственников лбами и, видимо, ловила от этого кайф.

Словом, Олег дал добро на усмирение мамаши. Мы проводили с Мартулькой многочасовые тренинги. В этих вопросах мы с Танюшкой были уже дамами опытными. Марта плакала. И говорила, что «у нее не получится». Мы провоцировали. Писали инструкции. Учили хамским словам. Ну, не хамским, а жестковатым.

Ничего не получалось! Ядвига продолжала изгаляться, а Марта страдать. Ну не могла она поставить эту стервозину на место! Не хватало наглости и мешало хорошее воспитание.

И вот однажды… Однажды настал час «икс». Сошлись звезды или упала комета. Сдвинулись оси земли или прошла магнитная буря.

Короче! Все оказалось до невозможного просто! Проще не бывает!

У Марты, бессловесной и беззлобной Марты, произошел переворот в сознании, и она…

Она просто послала свекровь. На три всем хорошо известные буквы.

Просто внимательно посмотрела на Ядвигу в приступе очередного приступа садизма и громко и внятно сказала:

– А пошли бы вы, мама, на х…!

Слова эти, кстати, Мартулька произнесла в первый и, скорее всего, в последний раз в жизни. Хотя кто знает…

Как говорится, главное – начать.

После этой значительной и увесистой фразы некурящая Марта закурила и неумело выдохнула облако дыма в лицо свекрови.

Про это самое лицо говорить не будем. И так все понятно. Ядвига лишилась дара речи на несколько дней. Не звонила неделю. А потом – позвонила. Сила привычки, наверное. И поинтересовалась, «как Мартуленька спала и какое у нее настроение».

«Мартуленька» капризно ответила, что неважное и что «вообще все надоело».

Свекровь предложила прошвырнуться по магазинчикам – только завезли новые коллекции. Посидеть в хорошем ресторане. Марта ответила, что будет целый день валяться в кровати, и просила ее не беспокоить. Засим положила трубку.

Теперь первый звонок от Ядвиги поступал не раньше часу дня. Она осторожно интересовалась настроением невестки. Предлагала помощь. Интересовалась, не слишком ли она ей докучает.

Марта милостиво отвечала, что не слишком. Иногда.

Невроз у Марты прошел, и она и вправду начала спать до двенадцати. Суп варила на четыре дня. Мясо тушила на неделю.

Нет, Марта совсем не обнаглела. Просто она поняла, что есть «жизнь на Марсе». Что есть родители. Ее родители. Сестра. Подруги. Вкусный кофе в маленькой кофейне на Патриках. Симпатичные магазинчики, интересные выставки, любопытные киношки.

Она была по-прежнему хорошей женой. И своими обязанностями не манкировала. В доме было чисто, всегда был обед и свежие сорочки. Но хозяйничала теперь без фанатизма.

Она перестала служить. И обрела себя. Ведь когда человек служит, он непременно пригибается. И теряет веру в себя. И уверенность.

А с Олегом они по-прежнему жили хорошо. Родили дочку. Правда, когда Марта впервые увидела малышку, поперхнулась и отошла от нее минут на десять. Говорила, что испытала шок – дочка была вылитая свекровь. Дорогая Ядвига Васильевна. Слава богу, младенцы меняются со скоростью звука – через день дочка была похожа на свою тетю, Мартину сестру и мою подругу Танюшку. Черты Ядвиги Васильевны испарились, как будто их и не было. Потом Марта поступила в институт. Училась на заочном.

А Ядвига Васильевна стала очень осторожной. Без дела нос свой не совала. Боялась, что при щемят.

И все основания для этого у нее были. Можете мне поверить!

Молодые проживают в пентхаусе на Кутузовском. Двести квадратов. С прислугой, разумеется. Я была там один раз. Больше не хочу, не тянет. Данька работает в компании тестя, ездит на шикарной машине, хвастается костюмами от Дольче и Габано, Армани и Бриони. Собрал всех педиков мира. Говорит, что работа интересная, он о такой и мечтать не мог.

Ясное дело! А кто же мог? Только в страшном сне…

К Илюшке он заезжает раз в месяц. Ему достаточно. Однажды заехал с Марьяной. С Марьяной и с пустыми руками. Марьяна в сторону Илюшки не глянула. Выпила чаю из моих плебейских чашек и заторопилась домой.

Они собираются на Лазурное побережье. Я спросила, не хотят ли они взять на море Илюшу. Мой вопрос застал сына врасплох. Он здорово задумался. Думаю, что дальше объяснять не надо. Улетели без Илюши.

Он промямлил:

– Мам, ну ты же понимаешь…

Я – нет. И даже не стараюсь войти в его тяжелое положение.

Все праздники они отмечают у «каймана». Правда, зовут и нас. Вяленько, но зовут. Мы с прежней стойкостью отказываемся. У них своя свадьба. У нас – своя. На Новый год приглашаем к себе Зою и Валерия.

Я понимаю, что происходит катастрофа. Я почти потеряла сына. Или совсем потеряла? Просто боюсь в этом признаться?

А если он счастлив? Ну, в конце концов, разве быть богатым – преступление? Неужели во мне так сильна классовая ненависть?

Нет. Ерунда. Не в этом дело. Просто я сердцем чую… Своим болящим материнским сердцем.

Однажды спросила его, как прежде:

– Сыночек, ты счастлив?

А он не ответил, растерялся. Отвел глаза.

Такие вот дела…

Из него активно «делают человека». А мы тут уже ни при чем.

С Ольгой мы познакомились в Прибалтике, в Юрмале. Мой Данька и ее Ромка вместе начали строить замки из песка. Мы, две скучающие мамаши, естественно, разговорились. Ольга оказалась питерской, работала научным сотрудником в Русском музее. Приятная внешне, очень мягкая и доброжелательная женщина. Конечно, мы разоткровенничались. С малознакомым человеком это иногда бывает несложно. И Ольга рассказала мне историю своего брака.

Муж Ольги, Юрик, работал художником на «Ленфильме». Его отец, Роман Борисович, был известным питерским скульптором. Жили они в самом центре, в огромной квартире на Невском. Роман Борисович всю жизнь тяготел к прекрасному. Собирал антиквариат. Тогда, когда мало кто в этом разбирался и люди годами стояли в очереди на югославскую стенку и гэдээровский палас. А в Питере в те годы можно было откопать все, что угодно.

Ольга говорила, что, когда она вошла в первый раз в их квартиру, у нее перехватило дух. У нее, выросшей в пятиэтажке на окраине Питера, в семье скромных и бедных советских инженеров.

Конечно, жить стали у Юрика. Кроме папы, Романа Борисовича, у молодого мужа была мама. Раиса Степановна. Если Роман Борисович происходил из интеллигентной семьи питерских искусствоведов, то Раиса Степановна приехала в город из глубинки. Этот факт она тщательно скрывала. И имя ей свое не нравилось, а отчество и подавно. И она назвалась Розой Стефановной. Так ей казалось благозвучней и благородней.

В прошлом Раиса-Роза служила балериной в Мариинке. В кордебалете. В молодости, кстати, была очень хорошенькой – маленькая, хрупкая, с тонкой и длинной беззащитной шейкой, с яркими голубыми глазами, вздернутым носиком и легкими белыми кудряшками. В общем, кукольный тип женщины – слабой, нерешительной. Ищущей защиты и широкой мужской спины. Тип, на который очень падки мужчины.

Роман Борисович, нагулявшийся к тому времени по полной программе, влюбился как мальчишка. Прелестная Роза смотрела на него во все глаза. Внимала каждому его слову. Кивала милой кудрявой головкой. После образованных и ушлых роковых питерских дам наивная и доверчивая Розочка казалась ему абсолютным подарком судьбы.

Протанцевала Розочка недолго. Начала побаливать коленка, и был поставлен диагноз – артроз. Розочка впала в транс и сказала, что любое движение ей приносит одно сплошное страдание. И Розочка бухнулась в постель. Как оказалось, на всю оставшуюся жизнь.

С состоянием вечно болеющей, слабой и хрупкой Розочка быстро освоилась и начала находить в нем свои прелести. Например, никто от нее ничего не требовал. В смысле ведения домашнего хозяйства. Бытовой частью заведовала престарелая свекровь и старая домработница. Муж добывал деньги. Сыном, которого она родила как одолжение, «страшно рискуя слабым здоровьем», занимался свекор.

А Роза-Раиса? Она лежала. Точнее – возлежала. На высоких и пышных подушках. Ее постоянно познабливало и всегда, даже летом, в комнате растапливали камин. Розочка жаловалась на плохой аппетит. Капризничала и отказывалась от обедов. Требовала только сладкое – тихим, с дрожью голоском. У нее без конца находились различные болезни, которые лечили лучшие частные доктора. Два раза в год Розочку вывозили в санаторий. А на все лето снимали дом в Крыму.

Роман Борисович быстро понял, как сильно он влип. Но деваться было некуда. Рос Юрик – любимец всей семьи.

Да и как можно оставить болезненную жену? Которая пошла на смертельный риск и родила ему любимого сына, а старикам – обожаемого внука.

От безделья Розочка стала сходить с ума. Начала изводить своих близких. Капризами и необоснованными претензиями. Из серии – дай говна, дай ложку. Роман Борисович завел любовницу и старался пореже бывать дома. Розочка устраивала скандалы и истерики. Требовала, чтобы муж проводил с ней каждую свободную минуту. Грозила суицидом. Роман Борисович не на шутку испугался. Несчастные свекор со свекровью ходили на цыпочках. Юрик заходил к матери, предварительно постучавшись в дверь. В общем, Розочка оказалась профессиональным манипулятором.

Целыми днями она беседовала по телефону и пожирала в огромном количестве сладкое из кондитерской «Север» – пирожные и конфеты.

С возрастом она стала похожа на визгливую и облезлую болонку. Связываться с ней никто не желал. Все тихо вздыхали и молча переглядывались. Она ходила по квартире, держась за стенку, непричесанная, в несвежем кружевном пеньюаре и отдавала приказы.

Иногда запиралась в своей комнате и громко, в голос рыдала. Проклинала свою неудавшуюся жизнь.

Умерли свекор со свекровью. Роман Борисович оставался ночевать в мастерской. У сына была своя жизнь. А Розочка все больше упивалась своими страданиями и именно в этом видела смысл своей, в общем-то, нелепой жизни.

Она могла бы прожить свою жизнь ярко – работать, путешествовать, растить сына, любить мужа. Все возможности и предпосылки для этого были. Но она смогла полюбить только себя. И слышать только себя.

Ольга пришла в дом мужа совсем девчонкой. Поверила искренне в то, что свекровь тяжело больной человек. Мужественно сносила все ее капризы. Потакала всем ее прихотям.

Свекор и муж облегченно вздохнули – их тяжелую ношу взяла на себя она, Ольга.

Теперь, належавшись и «наболевшись», Розочка алкала светской жизни. Короче, лежала, лежала – и очнулась. Как Илья Муромец на печи. Тридцать лет и три года. А потом пошел крушить палицей все, что под руки попадало. Так же и Роза. Требовала, чтобы Ольга выводила ее в свет – рестораны, магазины, увеселительные мероприятия. Ольга говорила, что свою свекровь она очень стесняется – та на старости лет стала одеваться и краситься, как юная девица не самого тяжелого поведения. Короткие юбки, открытые блузки, ажурные чулки и килограммы яркой косметики.

Эдакая девочка-припевочка. Смешное и жалкое зрелище. Но Ольга ее жалела. Понимала, как глупо и бездарно профукала свекровь свою жизнь. Роман Борисович в преклонных годах завел на стороне ребенка и сошелся с той женщиной. Ольгин муж, Юрик, уехал в командировку в Канаду и тоже сошелся там с какой-то дамой. Решил не возвращаться. Развелись через адвоката.

И Ольга осталась с Розой-Раисой один на один. Что делать? Конечно, разменивать квартиру! Делилась она прекрасно – на две полноценные двухкомнатные в центре. Разменять квартиру и зажить своей вольной жизнью. Устроить, наконец, свою женскую судьбу. Перестать быть невольной нянькой и компаньонкой старой и капризной маразматички.

Но… Свекровь стала умолять Ольгу, чтобы та ее не оставляла. Говорила, что одна пропадет. Что жить не станет. Плакала дни напролет.

И сердобольная Ольга ее пожалела. Увидела в свекрови не капризную и вздорную молодящуюся старуху, а несчастную, одинокую, всеми брошенную, нездоровую женщину. И Ольга осталась с ней.

Никто ее не понял – ни бывший муж, ни свекор, ни собственные родители, ни коллеги, ни подруги. Говорили, что Ольга – полная дура и что она бросает псу под хвост свою жизнь.

Конечно, с годами Роза-Раиса чуток подуспокоилась. Но мастерство не пропьешь – временами давала невестке жару, будьте любезны!

Любимым занятием этой страдалицы стали покупки по телевизору «Магазин на диване». Нашла себе развлекуху. Мела все подряд – щетки для окон, швабры для пола, фондюшницы, наборы ножей и супертерок. Кастрюли и скороварки. Пледы и покрывала. Украшения и парфюмерию. Магические амулеты и пищевые добавки. Все знают, что этот бизнес – чистый развод и обман. Цены бешеные. Но как только Ольга начинала свекрови выговаривать, та принималась трястись и плакать. Просить прощения и целовать Ольгины руки. Зрелище не для слабонервных.

А Ольга, святая Ольга, ее жалела и потакала. Говорила, что старуху уже не переделаешь, надо терпеть. И терпела.

Ездила с ней в санатории, водила в театры и на выставки. Уставшая и замученная после рабочего дня. Вывезла ее в Париж и Венецию. Говорила, что та плакала от счастья и что Ольга открыла ей целый мир. И еще свекровь теперь играла роль светской львицы. С успехом, надо сказать.

Ольга говорила, что любить свекровь сложно, а вот жалеть совсем просто. И добавляла, что каждый несет свой крест.

Святая? Дура? Просто приличный и сердечный человек? Или это степень высокой культуры и интеллигентности? Не знаю. Знаю, что так могли бы повести себя далеко не все. Лично в себе я, честно говоря, сильно сомневаюсь.

Впрочем, это скорее не о свекровях, а о невестках. Хотя все это очень тесно и неразрывно связано.

Сын звонит пару раз в неделю. Нет, вру. Он звонит один раз в неделю. Дежурные вопросы – как мы, здоров ли Илюшка. На день рождения к сыну он не приехал – был в командировке в Лондоне. Зато были Ивасюки и все мои девчонки.

Когда он звонит, я не спрашиваю, как у него дела. Не хочу. Мне важно одно – он здоров. А в остальном… Я примерно представляю его жизнь. И очень его жалею. За что? Мне сложно объяснить… Просто «не в свои сани не садись». А это не «его сани». Я-то знаю. Правда, что толку…

И вообще – что горевать? У меня есть Илюшка – любимый и обожаемый. Прекрасный муж. Мамочка. Чудесные подруги. Верная Валечка. Ноги носят. Денег хватает. Ну, почти.

А что болит душа… А у кого она не болит? Покажите мне такую женщину! Думаю, что я не одинока в этом мире.

Мечтаем поехать с внуком на море. Хорошо бы на все лето. Я люблю Крым – сухой, степной воздух. На Кавказе мне тяжело – влажно. Копаемся в Интернете и ужасаемся крымским ценам. Нам это не потянуть. Лалка говорит, что лучше ехать в Болгарию или в Испанию. Деньги те же, а сервис не в пример выше. Не хватает не только на Крым, но и на Испанию с Болгарией.

Что, впрочем, вполне понятно. Мама настаивает, чтобы я позвонила сыну и попросила денег у него. Это правильно и разумно. Я прошу денег на поездку к морю для его ребенка. Думаю, что его семейный бюджет от этого не пострадает. Но что-то меня удерживает. Не могу. Идиотка.

Намекаю Даньке по телефону – типа, хотим на море, пусть Илюшка на год оздоровится и т. д., и т. п.

Сын реагирует вяло:

– Ну смотрите. Как вы считаете нужным. Надо – значит, надо.

Я бросаю трубку, меня трясет. Кого я вырастила – сволочь или идиота? Или так, как мне легче считать. Подойдет и то и другое. Или все вместе. Так – вернее.

И опять я всю ночь реву.

Решили ехать в Грецию. Вместе с Танюшкой сняли маленький домик в три комнаты. Танюшка едет с беременной невесткой Машей. Я с Илюшкой. Готовить будем сами, так экономней. Недостающие деньги я заняла у Саньки. Вернее, Санька предложила сама. И единственная, кто меня поддержал не просить денег у сына.

Прилетаем. Все чудесно. Милый чистенький домик в десяти минутах от пляжа. Устраиваемся. С Танюшкой мне комфортно всегда. А вот про Машу – не знаю. Она девочка сложная, росла без матери, с очень жестким отцом и мачехой. Закрытая и молчаливая. Танюшка ее очень жалеет и говорит, что Маша постепенно оттаивает. И что жизнь у нее была – не приведи бог.

Вижу, как моя подруга с ней нежна, и понимаю, что такое хорошая свекровь. Которая из меня не получилась. Может, я сама виновата? Ни в первый раз, ни во второй ситуацию не приняла. Вернее – принять не захотела. Нетерпимость, гордыня. Отсутствие мудрости. А кого жалеть? Убогую Нюсю или Марьяну, которая в моей любви, а уж тем более в жалости и понимании, не нуждается?

Нет. Дело не во мне. Просто мне крупно, фатально не повезло. И нечего изводиться. Хватит страдать. Мне еще очень нужны силы. Кто поднимет Илюшу? Кому он нужен, кроме меня? Если уж разобраться…

Отдыхаем мы замечательно. Готовим по очереди, не заморачиваясь. Море чистое и теплое. Сказочное море. Илюшку из воды не вытащить. Вечером гуляем по поселку, пьем кофе и едим мороженое. Я начинаю потихоньку приходить в себя. По крайней мере, ночью лучше сплю. Чувствую, как прибавляются силы.

За мужа я спокойна. Незаменимая Валечка готовит ему еду и прибирается в квартире. А ему тоже нужно отдохнуть и прийти в себя. Да и одиночеством он никогда не тяготился. Ему всегда есть чем себя занять. Думаю, что ему без нас неплохо. Хотя говорит, что соскучился.

В общем, живем мы мирно и спокойно. Друг другу не досаждая.

Однажды звоню мужу и чувствую, что что-то не так. Просто уверена в этом. Он долго пытается меня убедить в том, что все в порядке. А потом сознается – вернулся сынок. С вещами. Молчит и ничего не объясняет. На работу не ходит. Лежит в кровати и слушает музыку. Общаться не желает.

Я говорю мужу, чтобы он оставил Даньку в покое. А сама покой теряю. Нет, я рада, просто счастлива, что он ушел от Марьяны. Или его «ушли». Какая разница? Логично, что там он не прижился или не угодил. Корыстным он никогда не был, холуем тоже. А любовь могла и пройти. Да и кто не ошибался по молодости? В Марьяну влюбиться было несложно. В конце концов, у меня же тоже был Терентий!

Просто я очень беспокоюсь, не зная всей ситуации, ведь вход туда рубль, выход – два.

Не съест ли его «кайман»? Отпустит ли с миром? Вот и сходи теперь с ума.

Танюшка без конца повторяет, что я совершенно не умею радоваться жизни и видеть в чем-либо положительное. Разве не об этом я мечтала?

Об этом. Правильно. Но что нас ждет дальше? И я боюсь «каймана». Кто мы против него? Боюсь не за себя, а за сына.

Да и вообще, я – измученная неврозом женщина. Оставьте меня в покое!

Почему у меня не получается быть счастливой? Нет, мне определенно нужен специалист. Психотерапевт. Без него я не справлюсь. В общем, отдых мой, похоже, насмарку. И я опять страдаю.

И опять про свекровей – тема неисчерпаемая. Их даже звали одинаково – Женька и Женька. Впрочем, он сразу ее назвал Женюрой, а она его – Жекой. Встретились они просто потому, что не могли не встретиться. Как говорила Женюрина бабушка – «бог не одну пару лаптей содрал, пока их собрал».

Они и вправду были как два сиамских близнеца. Одинаковые вкусы и пристрастия. Одинаковые взгляды на жизнь. Не было даже повода поругаться – во всем они сходились и были друг с другом согласны. Удивительная гармония! Когда была молодость и бедность, две стипендии на двоих, вместе лепили вареники с картошкой и делали пиццу с дешевым сыром. В доме всегда были гости – просто куча гостей. Двери не закрывались. Он, Жека, был настоящим мужиком и главой семейства. Все вопросы разруливал сам. Она, Женюра, не возражала – раз муж так решил, так тому и быть. Не спорила.

Родился первый сын. Роды были тяжелые. Вернее, не роды – кесарево. У Женюры было плохое зрение, и врачи самой рожать запретили. После больницы Жека не давал ей поднимать ребенка. Сам вставал по ночам. Сам менял подгузники и поил малыша укропной водой. Таскал продукты и готовил обед. Женюра была еще очень слаба, гулять с маленьким ей было тяжело. И гулять приезжала свекровь, Майя Григорьевна. Из Подмосковья, между прочим. Два часа двумя автобусами. Свекровь брала коляску с внуком и наказывала Женюре ложиться спать.

Через три часа она возвращалась с улицы и начинала гладить пеленки и ползунки. Рубашки сыну. Готовила ужин. Протирала влажной тряпкой полы.

Нет, Женюра совсем не была нахалкой! Она тоже старалась как могла. Просто сил было немного – очень болели послеоперационные швы. Да еще мастит, будь он неладен! Поднялась температура – до сорока. Свекровь расцеживала Женюрину грудь и делала ей уколы. В больницу ее не отдала. Ночевала в кухне на раскладушке – квартирка крошечная, однокомнатная.

В мае забрала Женюру с ребенком к себе, за город. Каждое утро наливала в рукомойник теплой воды, чтобы снохе было комфортней умываться. Когда приезжал Жека, забирала внука к себе. Молодые должны побыть вдвоем. Ставила у кровати детей вазочку с полевыми ромаш ками.

Не подумайте, Майя Григорьевна не была одинока! У нее был муж, с которым она проживала в большой любви и уважении, и еще двое сыновей. И так же, как к Женюре, она относилась и к двум другим снохам. Так же помогала и стремилась участвовать в их жизни. Просто сейчас Женюре требовалось больше помощи и поддержки.

К концу лета пришла в себя и Женюра, и окреп и набрал весу и щек малыш.

Уехали в Москву. Женюра уже справлялась со всем сама. Но Майя Григорьевна продолжала приезжать. Правда, теперь не каждый день. У нее было расписание: день у старшего сына, день у среднего, день у младшего. Два дня святых – с мужем. А на выходные приезжали дети. К ним, в Подмосковье. Семьями, с детьми. Было очень шумно, беспокойно и очень весело. Майя Григорьевна пекла огромные пироги с капустой, картошкой, творогом и повидлом. Чтобы было сытно. Денег-то особенно не было.

Женюрины родители обижались – каждые праздники и выходные дочка рвалась туда, в дом мужниной родни. А Женюре там было хорошо! Никто ни на что не жаловался, никто не канючил и не скулил. Все дружно радовались жизни и друг другу.

Дети возились в саду, мужики парились в бане и пили пиво, а снохи трепались о жизни. И Майя Григорьевна сидела вместе с ними. Не занудствовала и не предъявляла претензий. Называла их «мои девочки». Если и поучала, то ненавязчиво и с юмором. Когда собиралась уходить, «ее девочки» кричали: «Мам, не уходи! С тобой так хорошо!»

С собой она собирала каждому внуку подарки – какие могла. Кулечек леденцов, мандарин или ягоды из сада, смешную открытку или крошечную игрушку. Так, сувенирчик. Но дети всегда этого ждали и кричали: «Бабуля, сюрприз!»

Не потому, что они нуждались или у них не было игрушек. А потому, что сюрпризы любят все. И взрослые, и тем более дети.

Постепенно сыновья встали на ноги. Больше всех преуспел Жека. Появились деньги. Жека и Женюра купили большую квартиру и построили дом. Рядом, на одном участке, построили дом для Майи Григорьевны и ее мужа. Со всеми удобствами – газом и горячей водой. Обставили дом красивой мебелью, повесили шторы и люстры и перевезли родителей.

Майя Григорьевна села на стул и расплакалась.

– Сюрприз! – сказал Жека. – Не все же ты – нам. Пришло время, когда мы – тебе.

Зажили. Как всегда, дружно. Майя Григорьевна посадила фруктовый сад и кусты. Через пару лет собирала урожай и варила Женюре варенье из крыжовника, смородины и сливы.

Женюра родила второго сына. В доме по-прежнему царили любовь, взаимопонимание и уважение.

Прибавилось только финансовое благополучие. Стали ездить по странам и континентам, отовсюду привозили свекрови подарки. Теперь вся большая семья собиралась у Женюры и Жеки.

Дом был просторный, хлебосольный. Куча родных и друзей. Женюра уставала, но говорила, что надо жить так, как живет Жека.

И по-прежнему не перечила мужу ни в чем. А он по-прежнему решал все вопросы. И она ему безгранично и бесповоротно верила.

А зря, как оказалось. Если без подробностей – Жеку занесло. В секту. Он объяснял, что вся эта история – психологические тренинги. Как стать успешней, здоровей, счастливей. Не зацикливаться на пустяках, не заморачиваться на чужих проблемах. Радоваться жизни и пытаться ее продлить.

Короче, забить на вся и всех.

И Жека оказался способным учеником. Да что там – учеником! Он стал рьяным последователем этой хрени. Абсолютным адептом.

Успешно забил на все – бизнес и семью. Бизнес потерял. Семью терять начал.

Женюра понимала – что-то не так. Пыталась с ним объясниться. Все было бесполезно.

Он твердил, что хочет радоваться жизни и прожить лет до ста двадцати.

– Зачем? – спрашивала Женюра.

– Чтобы радоваться жизни, – логично отвечал он.

Радоваться, чтобы прожить, и прожить, чтобы радоваться.

Все разговоры были бесполезны. Он продал машину и стал ездить на метро. Донашивал старые вещи и новых не покупал. Говорил, что ему не надо. И это – щеголь и модник Жека. Обожавший красивые тряпки, хорошие машины и французские сыры.

Из общей спальни ушел и спал в кабинете на полу. Друзья из дома исчезли. Кому охота общаться с ненормальным? Слушать идиотские проповеди и постулаты? Занудные речи о том, что они все живут неправильно.

К тому же какие гости? Не на что стало просто жить. И Женюра пошла работать. И стала – кто бы подумал – зарабатывать.

Мужа не попрекнула ни разу. Приняла его таким, каким он стал. Сказала: «Что поделаешь, несчастный случай!» От него не отказалась. Пахала как конь и обеспечивала семью.

А потом Жека ушел. К бабе. Такой же отмороженной, как и он сам, – из той же премилой компании.

Женюре сказал, что она его не понимает. Не разделяет его взглядов. Осуждает и посмеивается.

А там его понимают. И во всем с ним согласны. И очень ему рады. Искренне. А она, Женюра, неискренне.

Та баба, к которой он ушел, оскорбляла любой, самый не эстетский взгляд. Страшна была, как сто чертей в аду. Просто огородное чучело! И это – у Жеки, поклонника всего самого прекрасного! Прежнего обладателя красивой жены, симпатичных детей, уютного дома и хорошей машины!

Но он объяснил, что внешние данные, как и атрибуты прежней, успешной и красивой жизни, его вовсе не волнуют. Главное – душевный покой и гармония с самим собой. И гармония у него, судя по всему, была.

И с собой, и с тем крокодилом – новой подругой жизни.

И покой тоже был – с детьми он не общался. То, как они растут, как учатся и на что кормятся, его не заботило. Жил он со своей дылдой на хлипкой дачке, топил печурку, ходил в лес.

Правда, подруга его жизни все-таки работала. Жить-то на что-то надо! Наверное, у нее мозги отказали не на сто процентов, как у ее возлюбленного. А только на девяносто.

Женюра проплакала три года. Потом взяла себя в руки – надо поднимать детей. Надо просто жить. Не загонять себя в могилу. И все увидели, что слабая и безвольная, покорная Женюра оказалась сильной и умной женщиной. У нее успешный бизнес. Правда, пашет она – будь здоров. А сил не так уж много – годы все-таки.

Но все это – прелюдия. Главная героиня этой истории не Женюра, а Майя Григорьевна.

Которая не отказалась от бывшей невестки. Помогала ей поднимать детей. Когда была нужда, помогала и своей бедняцкой отложенной копейкой. Жалела Женюру и поддерживала – во всем.

Сына осуждала. И, конечно, жалела. Говорила: «Пропал человек». Его новую пассию не приняла и общаться с ней отказалась. Сказала, что у нее одна невестка и одна мать ее внуков. Жили они по-прежнему вместе. В смысле, на одном участке.

Уговаривала Женюру устроить свою жизнь. Женюра отстрадала свое и устроила. Замуж, правда, не собиралась, сказала, что семейной жизни наелась досыта. А друг сердечный появился. Майя Григорьевна приняла его с открытым сердцем. Уговаривала Женюру родить девочку. Говорила, что поможет ее поднять.

Женюрин «друг сердечный» удивился и смутился:

– Как так? Бывшая свекровь!

А Женюра объяснила:

– Какая разница, как она называется? И потом, она – не бывшая. Муж бывший. А свекровь – настоящая. На все времена. Просто родня. Нет, родня – это другое. А здесь родной человек. Родной и близкий. Ближе нет.

И, смеясь, добавляла:

– Не повезло с мужем и Родиной, повезло со свекровью!

Согласитесь – редкое везенье! Не у всех бывает!

Но не будем завидовать, Женюра это заслу жила.

Мы вернулись домой. Илюшка – просто богатырь, загорелый и крепенький, как свежий и румяный персик. Болтает без умолку. Вижу, как муж по нему соскучился.

А Данька… Из комнаты не вышел. Я зашла сама. Лежит, отвернувшись к стенке. Я села на край кровати. Взяла его за руку. Он захлюпал носом.

Я гладила его по голове и приговаривала:

– Ничего, сынок, все обойдется. Человек на многое способен. Да и потом, что страшного произошло? Все, слава богу, живы и здоровы.

Он повернулся. Глаза, полные слез. Сердце оборвалось. Бедный мой ребенок! Нелепый и бестолковый! Самый родной и любимый на свете! Я все ему простила в ту же секунду.

Какие обиды? Он страдает. Остальное не имеет никакого значения!

Обстановочка в доме – врагу не пожелаешь. Муж бурчит, что ему надоели Данькины капризы. Что пора, наконец, становиться мужиком. Что во всем виновата, разумеется, я и только я. Всю жизнь баловала, жалела и во всем потакала.

Он врывается в комнату к сыну и требует объяснений. Кричит, чтобы тот встал с постели и устроился на работу. Занялся ребенком. Прибрал в комнате.

Данька сначала молчит, а потом начинает хамить. Кричит, чтобы отец закрыл дверь с другой стороны. Говорит, что сам во всем разберется. Чтобы все оставили его в покое.

Мужа, естественно, это только распаляет, и скандал набирает силу. Илюшка рыдает и прячется за диван.

Я пытаюсь объяснить мужу, что так действовать нельзя. Что Илюша превращается в неврастеника, что у меня совсем сдают нервы, что Данька тоже не в лучшей форме.

Он не слушает. Говорит, что это я создаю в доме невозможную обстановку. Я!!!

Ох, мужики! Самые умные из вас… Какие же вы толстокожие, право слово! Не могут они прочувствовать ситуацию, не могут усмирить собственную гордыню. Не могут принять то, что без всяких объяснений нужно просто принять. Как факт. И смириться. Два мужчины в доме – наверняка конфликт.

Нет, конечно, муж во многом прав. По сути. А по форме? Но он говорит, что форму искать не собирается. Много чести. И продолжает свои «наезды».

Я боюсь, что Данька уйдет из дома. Куда?

Муж отвечает:

– Пусть катится на все четыре стороны. И учится быть мужиком и отвечать за свои поступки.

А я боюсь, что Данька окончательно сорвется и наделает глупостей. Начнет поддавать. Куда его занесет? Кто знает?

Я прошу мужа пожалеть сына. Он говорит, что я – полная дура и лучше бы мне пожалеть себя.

– Посмотри на себя в зеркало! – кричит муж. – Ты превратилась в старуху!

Неужели это правда? В зеркало смотреть боюсь.

Но я гну свое. В который раз призываю сына пожалеть и поддержать.

Здесь его дом. Родители, которые должны ему помогать. В конце концов, детей любят любых. И неудачных тоже. Даже больше, чем удачных. Но все мои увещевания – мимо.

Мама говорит, чтобы я брала Илюшку и переезжала к ней. Куда там! Без меня они просто поубивают друг друга. Я – буфер. И еще – сливная яма. В меня можно сливать все – плохое настроение, неудачи, раздражение, проблемы со здоровьем.

Я все обязана вынести. Все выслушать, успокоить, убедить, что все не так страшно. Утешить. Примирить. Расставить по своим местам.

Я обязана. Потому что я – женщина. Я мудрее, сильнее, терпеливее. Я все могу. А что не могу, все равно – смогу. И никого не волнует, чего все это мне стоит!

Я пытаюсь объяснить сыну, что ему нужна помощь специалиста, что у него депрессия. Пытаюсь объяснить мужу, что у него невроз и ему нужно попить что-нибудь успокоительное.

В ответ получаю: «Пей сама. У меня все в порядке». Это от них обоих. Слово в слово.

А что? Они правы – мне нужны и специалист, и успокоительное. Только у меня на это нет ни времени, ни сил.

Дальше – больше. Данька начинает по вечерам исчезать из дома. Приходит под утро. Я опять не сплю. Стою у окна.

Выясняется все довольно быстро – доносят соседи. Он ходит к Ларисе Моргуновой во второй подъезд. Лариса – мать-одиночка. Разведенка. Работает кассиром в ближайшем магазине.

Я пошла в магазин. За кассой сидит белая мышь. Или моль. Как угодно. Блеклое, бледное немолодое лицо без косметики. Хвост на затылке. Неухоженные руки. Взгляд как у снулой рыбы. На вид – лет под сорок. Знаю, что тридцать шесть. Эмоций – ноль. Бьет по клавишам кассы, как автомат. Ни на кого не смотрит.

Боже! Что он в ней нашел? Если Нюся была черный хлеб, Марьяна – пирожное, то эта – тухлое яйцо.

Я в ужасе, но мужу ничего не говорю. Представляю, что из этого получится! Подруги и мама успокаивают меня и говорят, что это от безысходности. Скоро пройдет. Остается только надеяться. А что мне еще остается?

Соседка Алевтина предлагает мне пойти к этой Лариске и устроить скандал. Обещает свою подмогу. Алевтина торгует на рынке турецким тряпьем. В ней я уверена. А вот в себе – нет. Я на такое не способна. Пока. А дальше – кто знает?

Даже я не знаю, до чего меня доведет эта жизнь.

* * *

На улице меня окликнули, я обернулась. Кристина. Бывшая Данькина подружка, та, что из кубанской станицы. Сразу ее не узнала – Кристинка здорово поправилась. Объясняет, что это после родов и еще – в бакинской семье ее мужа царит культ еды. Просто нереальный. И свекровь, и золовка часами стоят у плиты. Я спрашиваю, как ей живется. Она вздыхает и отвечает не сразу:

– По-разному, теть Лен. Очень по-разному.

Приняли ее настороженно, не сразу. Русской невестке обрадовались, мягко говоря, не очень. Подозревали в корысти. Когда родился мальчик, понемногу смягчились. Рождение мальчика – большое и серьезное событие. Но ей непросто. Разница в воспитании, другая культура. Права голоса практически нет, все решает муж. А это и хорошо, и не очень. Достаток есть, нужды нет ни в чем, но… Свекровь для сына – главный авторитет. Ее слово – закон. Свекровь – женщина неплохая, но абсолютно чужой человек. Резкий и жесткий. Авторитарный. Все дети – взрослые и женатые – слушаются ее безоговорочно.

И она, Кристинка, там чужая.

Счастливой Кристинка не выглядела. Вздохнула и сказала, что поняла одно – замуж надо выходить по любви. Одного уважения недостаточно и сытой жизни тоже. Это ее выводы. Но у каждого по-своему. Помним и другие примеры. Хотя не согласиться с ней трудно.

Мы расцеловались, и я пожелала ей удачи. Очень искренне пожелала.

Ася называла свою свекровь «Тоня, Поджатые Губки». И вправду выражение лица у Антонины Михайловны было… Ну, всем человек недоволен! Никогда не видела ее не то чтобы смеющейся, а даже просто с улыбкой. Ей не нравилось абсолютно все – кино, книги, передачи по телевизору. Мода – ну, это вообще кошмар и ужас! А современные песни! А реклама на улице! А продукты в магазине! А отсутствие морали в современном обществе! А товарно-денежные отношения? Короче говоря, мир зол, беспросветен и катится в тартарары. Люди алчны, бесстыдны и безнравственны.

Короче, типичная брюзга и ханжа.

Нет, разумеется, она была во многом права. Очень во многом. Но нельзя же воспринимать все так безысходно! Нельзя же во всем видеть один негатив! Нельзя же, в конце концов, так не любить все то, что тебя окружает!

Ведь остались на свете семья. Друзья. Природа. Хорошая музыка. Старые книги. Картины в Пушкинском. Море осталось, осенний лес. Пение птиц по утрам. Первый снег и первый невзрачный цветок мать-и-мачехи, говорящий о том, что пришла весна.

Нет. Для нее не осталось. Все было плохо и очень плохо.

Работала она педиатром в детской поликлинике. Говорила, что врачи – идиоты, мамашки – придурошные, а дети – так те вообще вырожденцы. Куда катится мир? Катастрофа!

Соседки, все как одна, сплетницы. Подруги – завистницы. Ну их! Все родственники неискренны и корыстны. Читать нечего, смотреть нечего, есть невкусно.

Аську она разглядывала с брезгливой миной на лице – что это? Грудь слишком напоказ. Брюки сильно обтягивают задницу. Цвет платья – признак абсолютной безвкусицы. Купальник – верх неприличия. Мелирование? Обычные седые пряди. Наращенные ногти – уродство и удел бездельниц.

Вспоминаю Сонькину девяностолетнюю бабушку. Та восхищалась рваными джинсами, голубым лаком на ногтях и разноцветными прядями в голове правнучки. Сетовала, что в ее юности такого не было. И просила Соньку привезти ей яркую помаду и крупную бижутерию в уши.

Холодец у Аськи застыл плохо. Мясо пересолено. Картошка пересушена. Торт – сплошной крем.

Обои слишком мрачные. Картины, что висят на стене, рисовал явно шизофреник. Кухонный гарнитур – как в больнице. Зачем белый? Ковер маркий. Люстру давно пора помыть. Пластиковые окна вредны для здоровья. И бу-бу-бу. Без остановки. Попробуй вынеси такого человека! Один сплошной негатив. Из всех щелей.

Но Сережа, Аськин муж, мать любил и жалел. Говорил, что она – обиженный богом человек. Не понимающий прелесть и вкус жизни. И что растила его одна, отец сбежал через два месяца после рождения Сережи.

Аська говорила, что вообще странно, что Тоня когда-то легла под мужика. Наверное, и было-то всего пару раз. «Потому что мерзко и противно. Все мужики – похотливые и наглые животные. Ну, кроме ее сына».

Еще Тоня часто повторяла, что она – человек глубоко порядочный. Не идущий на сделки с совестью и не бравший ни разу в жизни взятку. Наверняка это правда. Насчет взятки.

А кто часто говорит о своей порядочности и кристальной честности и неподкупности, тот, наверное, сам в этом сильно сомневается. Или пытается в этом убедить себя. И окружающих, видимо, тоже.

Кстати, когда заболевали ее внуки, она их принципиально не лечила. Говорила, что не хочет портить с ними отношения. Вызывайте врача! Внуков она ни разу не приласкала и не поцеловала. Дарила им только книжки про пионеров-героев, еще Сережины, и развивающие игры. Внуки ее не любили. Что вполне понятно. Аська терпела. До поры. Потом она влюбилась и ушла от Сережи. Вернее, Сережа ушел сам – у него уже давно был роман с коллегой. Так что развелись они мирно и одновременно устроили свои судьбы. Антонина Михайловна требовала размена квартиры. Сережа ей отвечал, что у него есть где жить и что квартиру он оставил детям. Она считала, что это несправедливо.

Когда Аська уехала с детьми на море, эта глубоко порядочная женщина, открыв своими ключами Аськину квартиру, вывезла из квартиры все, что посчитала нужным и что, по ее мнению, заработал непосредственно Сережа.

Когда Аська вернулась с югов, было обнаружено, что из квартиры вывезены микроволновая печь, соковыжималка, электрическая мясорубка, кофеварка, утюг, гладильная доска, телевизор, магнитофон, видеомагнитофон. Стиралка и холодильник. Две телефонные трубки с базой. Ковер из гостиной и палас из детской. Хрустальные бра и торшер. Два сервиза. Бокалы богемского стекла. Три вазы. Два подсвечника. Керамические настенные тарелки. Французский сотейник и сковородка. Мельхиоровые ложки и вилки. Ну, и так далее.

Аська, войдя в квартиру, впала в ступор и потеряла дар речи. Решила, что ее ограбили. Вызвала милицию. Милиция сказала, что замки не повреждены и что дверь открывали «родным» ключом. Аська позвонила Сереже. Он долго молчал, а потом сказал Аське, что, кажется, понимает, чьих это рук дело. Поняла и Аська. И у нее началась истерика. Ржала она как безумная. Говорила, что слава богу, Тоня оставила унитаз. Иначе бы Аська описалась в штаны. От смеха. Спасло ее, как всегда, отменное чувство юмора.

Конечно, Аськин новый муж все купил. Кое-что купил Сережа. Вещи – дело наживное. Чувство юмора – черта врожденная. Или оно есть, или нет. Так же как и порядочность.

Аськины дети с бабушкой Тоней больше не общались. Просто не хотели. А новая Сережина жена ее не привечала. В гости не звала, по телефону ее жизнью не интересовалась. Говорила, что отрицательные эмоции ей ни к чему. На работе хватает. И Сережа ездил к матери один. Потому, что приличный человек и хороший сын. И еще – не дурак. Все про свою мамашу понимал.

Страдал, раздражался, стыдился, гневался. Но не отказывался. Мать есть мать. Даже такая. Выбирать-то ему не дали. Как говорится, что бог послал.

Муж капитулировал первым. Съехал к матери. Сказал, что больше смотреть на «этот ужас и моральное падение сына» не в силах.

Хорошо мужикам! Собрал вещички, компьютер под мышку – и был таков! Нервы, видите ли, не выдержали! Какие же мы нежные! Вот я выдержу все. Деваться мне некуда. Ни от внука, ни от сына. И нервы у меня – канаты. Кто ж сомневается! Вот с этими-то «канатами» – прямиком на Канатчикову дачу. Думаю, пристроят меня там быстренько. Я – их клиент. Если не сейчас, то в обозримом будущем.

Но в доме стало тише. Спокойней стало. Надо честно признаться. Вот и моя семья под угрозой. Отдохнет муженек от скандалов, послушает маменьку, как жена глупая плохо сына воспитала, и задумается мой милый. А на фига ему она? Вон сколько див прелестных и юных! И ребеночка ему еще вполне родят с удовольствием. И будет тот ребеночек не такой, как мой сынок – нелепый неудачник и разгильдяй. Позор и разочарование папаши.

И проживет он еще вторую жизнь с новыми действующими лицами. С молодой и крепкой женой. Со здоровыми нервами.

А я останусь «при своих». Проблемах в том числе. Никому не нужная и замученная тетка. Дерганая и нервная. Короче, то еще добро.

Выводы: все мужики – беженцы и трусы. А мы, как всегда, на своих местах. И по-прежнему за все отвечаем.

На мужа я обиделась, что вполне понятно. Хотя в душе, честно говоря, рада. Теперь я пытаюсь общаться с сыном. Получается не сразу. Но я осторожна и терпелива. В конце концов, он действительно плод моего воспитания, ошибок и комплексов. Все от него отвернутся, а я – никогда. Потому что я – мать. И таков мой удел.

Постепенно он приходит в себя, я это вижу. Подаем резюме в агентства по трудоустройству. Он ходит в магазин и пропылесосил квартиру. Попросил испечь пирог с курагой. Посадил Илюшку на колени и почитал ему «Тараканище». Взял билеты в цирк – три штуки. Я сказала, что у меня болит нога, и осталась дома. Они пошли вдвоем. Пришли, полные эмоций и впечатлений. Не знаю, кто порадовался больше. У цирка катались на аттракционах и фотографировались с удавом. Илюшка попросил повесить фото над его кроваткой.

Осторожно заходит в его комнату и спраши вает:

– Дань, можно я у тебя посижу?

Я это слышу и реву в кухонное полотенце.

Однажды Данька мне сказал:

– Мам, а он прикольный!

Это он про Илюшку. В воскресенье поехал с ним в зоопарк. Потом обедали в «Макдоналдсе». Я не ругала – пусть даже эта чертова вредная закусочная. Главное, чтобы они общались.

Перед сном Илюшка крикнул:

– Пап! Почитай мне книжку!

Данька покраснел и растерянно посмотрел на меня. Я кивнула:

– Нормально, сынок. Вперед!

К Моргуновой он больше не ходит. Ура! Ура! Ура!

С мужем я разговариваю сухо. Он со мной тоже не рассиропливается. Переживем. Главное сейчас – это Илюшка с Данькой.

Данька пошел на собеседование. Назавтра перезвонили и сказали, что берут. Он принес бутылку шампанского и торт. Илюшке какого-то уродского монстра-трансформера. Илюшка совершенно счастлив.

Мы пьем чай и смеемся каким-то глупостям – Данькиным и Илюшкиным шуткам и высказываниям. У нас все хорошо!

И у меня лучший на свете сын! Ну а про внука я вообще не говорю. Таких детей просто на свете больше нет.

Муж попросился домой. Сказал, что очень скучает. Я ехидно спросила:

– Что, отпуск закончился? Мама притомила? Мамины постные супчики поперек горла встали? На работу ехать далеко?

Высказалась. Стало легче. Не надо себе отказывать в таких удовольствиях.

Мужчины приходят с работы, и мы садимся ужинать. Обычный разговор обычной семьи. Бытовой, семейный. Конечно, семейный. Ведь у нас семья. И мы все очень любим друг друга. Несмотря ни на что. Мы – близкие люди. А близким людям можно простить все на свете.

Илюшка – главная радость в нашей семье. У него самый любопытный возраст, и он без остановки выдает перлы. Я записываю в тетрадь – на память.

Догадываюсь, что у Даньки кто-то появился. Во-первых, чувствую, во-вторых, и так все понятно. Не надо быть особенно проницательной. Задерживается по вечерам и купил себе новые джинсы, ботинки и одеколон. Франтит. Нежно воркует по телефону. Полночи стучат эсэмэски – как азбука Морзе. Мне по голове. Я ни о чем не спрашиваю – боюсь. Вижу, что муж тоже на нерве. Но мы ничего не обсуждаем. Наверно, у меня уже фобия.

Я спрашиваю Даньку, где он собирается встречать Новый год. Он испуганно смотрит на меня и спрашивает, можно ли дома?

Господи! Нашел что спрашивать! Я счастлива. Потом он осторожно интересуется, как я посмотрю на то, что он будет не один?

Сердце падает и стучит на всю комнату. Я киваю. А что мне еще делать?

Наверное, опять даю слабину. Не уверена, что права. Боюсь сказать об этом мужу. Он вздыхает и пожимает плечами:

– Может, на этот раз повезет? Все-таки есть надежда, что у этого дурачка мозги, наконец, встали на место? – шутит он. И грустно добавляет: – Если у него они в принципе есть. В смысле, мозги.

Валечка забрала Илюшку к себе. Я танцую у плиты. Варю, жарю, пеку. Стараюсь вовсю. Для своих же!

Тридцать первого Данька звонит и сообщает, что застрял «в дичайшей пробке». Ничего удивительного – такой день.

Потом добавляет, что Полина стоит возле нашего дома и боится зайти.

Конечно, пусть заходит! Что за глупости!

Полина. Ее зовут Полина. Поленька, Поля, Полиша! Какое чудесное имя! Господи! Как я хочу ее полюбить! Как я хочу, чтобы она оказалась нормальным человеком! Стала родной и близкой для нашей семьи! Мое сердце устало страдать. Я хочу открыть его, свое сердце. Я боюсь открыть его. Очень боюсь! Но я открыта для любви. Я хочу быть хорошей свекровью! Честное слово! Я устала быть стервой. Потому что я – не стерва.

На пороге стоит существо с бирюзовыми глазами. Она растеряна и смущена. К ней подбегает Илюшка, и она подхватывает его на руки.

Потом достает из пакета пожарную машину. Илюшка визжит от восторга.

Я говорю ей:

– Входи, Полиша, не стесняйся.

Она кивает и спрашивает, чем мне помочь.

Я не хочу ничего говорить! Ни с кем и ничего обсуждать! Я боюсь сглазить! Боюсь спугнуть свои ощущения. Потому, что верю им. Материнское сердце – вещун!

Ведь оно меня ни разу не подводило! И потом, надеюсь, что судьба притомилась испытывать меня. Хватит. Хорошего понемножку. Я вполне заслужила то, на что так горячо надеюсь. Ведь я же прошла все испытания? Не знаю, правда, достойно ли…

Еще новость! Да какая! Вот уж никто не ожидал! Тамара Аркадьевна разменивает свою трехкомнатную квартиру. В кирпичном доме на Ленинском. На двухкомнатную и однокомнатную. Внуку – двушку, чтобы у Илюшки была детская. Говорит, что Даньке пора иметь свое жилье. Иначе счастливую семейную жизнь не построить. Да и ей большая трешка ни к чему – тяжело убираться и высокая квартплата.

А я, оказывается, плохо знала свою свекровь! Не думала, что она способна на жертвы. Вот и еще одно откровение…

Не знаю, что получится. Как Илюшке будет с новоявленными родителями. Но Полина говорит, что ребенок должен жить с отцом и матерью. Ну а на выходные – пожалуйста, работайте бабушкой и дедушкой. На здоровье!

Ну, не знаю… Психую, конечно. Что поделаешь, такая натура. От себя не уйдешь!

И еще – мне очень хочется на работу! Одеться, накраситься, сделать новую стрижку. Я очень соскучилась по своим девчонкам… Ведь я еще совсем нестарая женщина…

Полина и Данька загадочно переглядываются и торжественно объявляют нам…

Что они ждут ребенка! Господи!!!

Полина тревожно на меня смотрит и с испугом спрашивает:

– Вы считаете меня легкомысленной?

Помните, как в «Иронии судьбы»? Когда учительница Наденька спрашивает немолодую и усталую женщину, мать главного героя: «Вы считаете меня легкомысленной?»

А та ей отвечает, мудро и со вздохом: «Поживем – увидим!»

И мы тоже. Поживем – увидим!

А куда мы денемся…

Я понимаю, что Страна Советов давно канула в Лету, да и вообще, к советам прислушиваться все мы не очень-то любим…

Но я считаю, что имею на это какое-то право – у меня большой и, увы, не очень удачный опыт в этом вопросе. А неудачный опыт, как считается, куда важнее и ценнее удачного.

Проповеди сама ненавижу, советы – почти не приемлю. А тут – решилась. Взяла на себя, так сказать, смелость и ответственность. В общем, без обид!

Итак. Советы свекровям.

1. У нее (невестки) тоже иногда болит голова и бывают критические дни. Как когда-то были у тебя.

2. Она – чья-то дочь. Чей-то ребенок. Воспитанный другой женщиной и, возможно, в других устоях и традициях. Не всегда совпадающих с устоями и традициями твоей семьи.

3. Помни свои косяки и ошибки! Это сейчас ты печешь трехслойные кулебяки и квасишь капусту с клюквой и антоновкой. А свою первую курицу ты сварила с кишками и горлом!

4. Кстати, не все считают, что пылесосить надо каждый день и что сдавать сорочки в прачечную – такой уж большой грех!

5. Помни – твой сын далеко не идеал! Ты же сама об этом рассказываешь подружкам и маме! Он – ленив, гневлив, не очень аккуратен (засох шие огрызки и носки под кроватью).

И к тому же порядком избалован. Тобою, кстати.

6. Ты тоже всегда хотела, чтобы твой муж зарабатывал больше. И не боялся неурочных. (И это тоже не нравилось твоей свекрови.)

7. Ты – будем откровенны – тоже манипулируешь мужем. Как и все умные женщины.

8. Не приезжай к ним без предупреждения. Разве ты любишь, чтобы тебя заставали врасплох?

9. Не спрашивай, что она приготовила на ужин. С голоду не помрут, не сомневайся. Даже если сварят пельмени. Как вы в молодости, бы вало.

10. Делай ей комплименты, восторгайся ее прической, новыми туфлями и платьем. Говори ей почаще, что она хорошо выглядит. Для сына ты первейший авторитет, и он всегда прислушивается к твоим словам.

11. Хвали ее готовку, спроси рецепт нового салата. Учиться новому никогда не поздно. Даже такой отменной кулинарке, как ты. И ты всегда будешь желанным гостем в ее доме.

12. Не поддерживай ее критику в адрес твоего сына. Разведи руками – сама выбирала! Я его тебе не навязывала. Короче, «видели очи, що покупалы…».

13. Не дари ей то, что понравилось тебе. Вы из разных поколений, и ваши вкусы не обязаны совпадать. Помни, деньги – лучший подарок. Пусть купит то, что понравится ей, и вспоминает тебя с благодарностью. И будь благодарна за ее подарок – любой. Повторяю, ваши вкусы не обязаны совпадать. А она наверняка старалась.

14. Восхитись голубым лаком на ее ногтях и джинсам с дырками. (Вспомни свои клетчатые брюки с бахромой и заплатками и фиолетовые тени на веках.)

15. Не будь безапелляционна. Все имеют право на свое мнение. Ты же, в конце концов, терпимый и интеллигентный человек. Или очень к этому стремишься.

16. Ты – деликатная и корректная женщина. Если хочешь дать ей совет, начни со слов: «Знаешь, а мне кажется…»

17. Все имеют право на плохое настроение. Не только ты и твой сын.

18. Делай скидку на ее молодость. Не будь злопамятна – в этом главная мудрость жизненного опыта, которого у тебя в избытке. Помни, обиды разрушают!

19. Не критикуй ее сыну. Пока он в обиде, он подхватит твои слова. А потом они помирятся. И его будут раздражать твои критические и резкие высказывания в ее адрес.

20. Дай ей возможность на самоопределение и идентификацию. Она – личность. И имеет на это право.

21. В любом конфликте не занимай ничью сторону. Только сторону справедливости. Так будет честнее.

22. Постарайся ее полюбить. Ведь она – родной человек. Часть твоей семьи. И мать твоих обожаемых внуков!

23. Подумай о своих перспективах. О старости, например. Ведь все возвращается бумерангом и окупается сторицей. Корысть? Нет, благоразумие! Кривить душой я вовсе не предлагаю.

24. Расставляй приоритеты. Как когда-то не делала твоя свекровь. И очень, кстати, осложнила этим твою с мужем жизнь. Главное – точно важнее. Не занудствуй! Ведь ты ненавидишь зануд! У каждой из нас свой костер инквизиции и, долгий, как товарный состав, список претензий и обид друг к другу. Пусть ее список будет короче твоего. И женская доля – полегче.

25. Ты просто обязана быть с ней в хороших отношениях! Ведь от этого зависит душевное и физическое здоровье твоего сына! Долой амбиции! Ты – благородный человек. Так считают все окружающие.

26. Не требуй назвать внучку в честь твоей бабушки. У твоей снохи была своя бабушка. Кстати, своего сына ты назвала вопреки просьбам родни мужа, помнишь?

27. Все мы – непростые люди. Со своими привычками, воспитанием, образованием, происхождением, уровнем культуры. Со своими вкусами, пристрастиями, здоровьем и наличием «тараканов» в головах. Гражданки свекрови! И гражданки невестки! Уважайте друг друга! Если уж не смогли полюбить…

Ведь все мы – если не свекрови, то непременно невестки.

И еще. Помни! Любая невестка может стать «бывшей». Плохая невестка – еще не приговор и не конец жизни! Кому-то повезло не с первого раза. Бывает.



И – последнее. «Пока мы недовольны жизнью, она, как известно, проходит», – сказал один мудрец. «И еще насмехается над тобой», – добавляю я.
1   2   3