Сын просто уверен, что он главный человек в моей жизни. И здесь он прав. Сама это ему всегда внушала

Главная страница
Контакты

    Главная страница


Сын просто уверен, что он главный человек в моей жизни. И здесь он прав. Сама это ему всегда внушала



страница2/3
Дата06.01.2017
Размер2,98 Mb.


1   2   3
* * *

Это у нас семейное. Моей любимой тетке не везло с невестками. Их было три. Сын – умница и красавец. Молодой ученый. Невестки далеко не дуры. Видели перспективность объекта. Каждая новая оказывалась зубастей предыдущей. Он довольно легко «уводился» из прежней семьи. На него делались высокие ставки, и он, надо сказать, не подводил. Все снохи были отъявленные акулы. И все как на подбор – уродины.

Тетка не могла успокоиться. Почему три и все крокодилы? У красивого и успешного мужика? Загадка, конечно. Но я думаю, что ему все было до фонаря. Его брали – он шел. Кроме науки, его мало что интересовало.

Ну ладно. Нехороши внешне – они в этом не виноваты. Не всем быть красавицами. А душевные качества? Все как на подбор скупы, расчетливы и претенциозны. Хозяйки слабенькие, матери холодноватые. Обидчивы и не гостеприимны. В общем, врагу не пожелаешь. Все, кстати, хорошо образованы и из приличных семей. Так вот, тетка говорила: «Мне ничего от них не надо! Ни образования, ни красоты. Пусть будет хоть доярка или дорожная рабочая. Только пусть когда-нибудь улыбнется! Даже если она мне не очень рада!»

Ну, не надо объяснять, что речь идет об обычной человеческой доброте или проще – доброжелательности!

И это говорю я! Змеища подколодная.

Ладно, надо спать. Завтра молодые уезжают в Испанию. Мы повезем их в Шереметьево. А потом у меня три дня отгулов! Ура, ура, ура! Поедем на дачу. Будем жарить шашлыки и пить вино! Жизнь, наверное, все-таки прекрасна! Несмотря ни на что.

Утром мы заезжаем в гостиницу за детьми. Чемодан, упакованный мною, лежит в багажнике. Я волнуюсь, может, что-то положила не то? Самим надо собирать! Детский сад, штаны на лямках.

Они выходят, невыспавшиеся и невеселые.

Муж подкалывает:

– Что грустим, молодежь?

Не отвечают. Хамы. Может, поцапались? Ну-ну. То ли еще будет. Какая же я милая! Сама умиляюсь!

До Шереметьева молчим. В аэропорту я шепчу Даньке:

– Что-то случилось?

Он пожимает плечами.

– Нет, все нормально. Просто устали.

Ну и фиг с вами. Летите, голуби! Отдыхайте и набирайтесь сил! Скоро начнется проза жизни. Вот тогда и посмотрим, кто сколько стоит!

Едем домой. Настроение улучшается. Наверное, я рада, что Данька побудет на море. Посмотрит Барселону. Поест паэлью. Загорит и окрепнет. Вдоволь наплавается. Море он обожает. Здорово!

А может, я рада, что две недели не увижу Нюсю? Оттяну, так сказать, сладостный миг совместного проживания?

Ладно, свадьбу мы пережили. Детей отправили. Впереди пара дней передыха. Короче, не будем смотреть в будущее. Не будем загадывать. Будем жить сегодня и сейчас!

Как там говорит моя свекровь? «Загад не бывает богат»? Свежая мысль. Вот-вот.

Эти записки – о свекровях. В частности, обо мне. Но на свете есть еще и тещи. Тема не так животрепещуща для меня. В смысле того, что за Зою я почти спокойна. Тетка она не вредная и не избалованная. Думаю, что проблем с ней не будет. С подполковником сложнее. Разбираться будем потом. В процессе. По мере поступления, так сказать. То, что он попытается построить Даньку, я не сомневаюсь. Но он плохо знает моего мальчика. Это с виду он такой зайчик. Ресничками хлоп-хлоп. Но если затронуть его интересы… Покуситься на его жизненное пространство…

Короче, Ивасюк! Ты не знаешь, что ты – на опасном пути! Даже не думай, честный вояка! Мало не покажется. Послушай опытных людей! Для сына есть один авторитет. Уж извините, это мы, его родители. А если начистоту – то, пардон, это его матушка. В смысле – я. С отцом он бодается и спорит. Часто выходит победителем. А со мной силы слишком неравны. И он это знает. Все-таки я дочь своей мамы.

Итак, о тещах. Моя мама – теща неплохая, в смысле – индифферентная к зятю. Да и зять вполне хорош. Второй. Если сравнивать с первым – особенно. Про первого ниже. Мама к мужу понапрасну не придирается, почти всегда на его стороне и всегда считает виноватой меня. Ну, или почти всегда. Да и вообще, она человек справедливый. Не то чтобы считает, что мне крупно повезло и я вытащила счастливый билет, а просто знает, что могло быть и хуже.

Теща есть у моего брата Саши. Младшего брата. Разница у нас небольшая – три года. Сашка – вылитый папа. Человек мягкий и незлобивый. К жизни у него почти нет претензий.

Женился он в двадцать семь. Не рано. И не поздно. Девиц у него было не очень много. Романы всегда бурные, скоротечные, непременно кончающиеся Сашкиной депрессией. Девицы как на подбор – поэтесса, художница-гобеленщица, искусствовед. Все девушки творческие и рефлексирующие, мечтающие об алых парусах и о принце на белом коне. Но Сашка не принц. Он толстый и бородатый увалень. Любитель психологической и сложноватой литературы, Босха и Шнитке. Человек «в себе». Хороший, честный, очень порядочный, но непростой. Далекий от жизненных реалий. Равнодушный к предметам обихода и тряпкам. Обожающий пожрать, но не гурман. Скорее обжора. Я его нежно люблю, но быть с ним в душевных и близких отношениях довольно сложно. В общем, после всех этих худосочных и манерных девиц, словно клонированных, как овечка Долли, Санек намертво влюбился в красавицу узбечку по имени Фарида. Вернее, узбечкой Фаридка была наполовину. По отцу. А мамахен у нее была хохлушка. Из украинского села Зачепиловка. Настоящая красавица – крупная, крутобедрая, черноглазая. С косой до поясницы. С певучим и зычным голосом. Папаша-узбек служил в Малороссии в армии. Там и познакомились. Увез ее с незалежной к себе, в Ташкент. Там у его родителей был большой дом с садом, да и вообще все в порядке. Папа работал начальником отделения милиции, а продвинутая узбекская мама в парандже не ходила и у очага не ломалась – работала директором кафе. Короче, люди они были зажиточные. Матушка красавицы Оксаны рыдала, провожая в дальнюю страну непослушную дочь. Говорила, что запрет ее муж мусульманский в каменном дому и сядет пышным задом в шелковых шальварах ее доне на шею узбекская свекровь. И будет она варить днями плов и лепить манты, и забудет вкус родного, с чесноком и прожилками бордового мясца, сальца. И будет приносить изуверу-иноверцу по ребенку в год. В общем, пропала доня.

Ха! Плохо знала свою Оксану бедная мама! Та быстренько разобралась с мужниной родней и объяснила, кто кому и почему. И еще – что, где и когда. Все притихли. Даже папа-мент. Оксана варила кастрюли малинового борща и квасила капусту. Нет, чужие традиции она уважала, и сала в дом не заносила. Но Золушку из нее сделать не удалось. Ее уважали и побаивались. Ее мнение было решающим. Свекровь быстренько и с удовольствием передала ей бразды правления. Традиции ее не очень волновали. Оксана родила девочку. Уступила в одном – согласилась назвать Фаридой. В честь бабушки. Но окрестить – окрестила. Никто не пикнул. Сняла свекровку с работы и посадила с дочкой. А сама села на ее место. Директором кафе. Объяснила, что молодым везде у нас дорога.

В общем, как в том анекдоте: «Пришел с работы муж-узбек, тюбетейка на затылке. Жди скандала. У меня плохое настроение. А украинская женка руки в боки. А мне плевать, где у тебя тюбетейка! Смотри, в каком положении у меня руки!»

Но жили они хорошо и сытно, ни в чем не нуждались. Фаридка уродилась красавицей – такой замес крови. Родители не подкачали! Учиться захотела в Москве. Перечить ей не стали, характером она пошла в мать.

Поступила в институт культуры. Дед с бабкой радовались – культурная будет!

В какой-то компании познакомилась с моим братцем. Четкая, резкая. Знающая, чего от жизни ждать. Практичная и хозяйственная. И к тому же – красотка, каких мало. Абсолютная экзотика. И Сашка пропал.

То, что «пропал» мой дорогой братец, – неудивительно. А вот что в него по уши втрескалась Фаридка, меня, честно говоря, удивило. Но это неоспоримый факт. Фаридка смотрела на него влюбленными глазами. Подавала чай на подносе. Да что там чай! Подносила тапки! Видимо, проснулся ген покорности мусульманской жены.

На свадьбу, конечно, приехала Оксана с тихим мужем. Заказала самый дорогой ресторан. Фаридке купила роскошное платье и туфли. На свадьбу дочке подарила норковую шубу и ключи от машины. Заодно и прикупила квартирку. Небольшую, трехкомнатную. Сделала в ней дорогущий и помпезный ремонт.

Сашке говорила: «Ты пиши! Докторскую пиши. Книги пиши. Программы пиши. Короче, пиши всё. Ни о чем не думай. Думать буду я. У нас ведь в семье таких умных не было. Одни крестьяне и торгаши». Зятем она страшно гордилась. Людей умственного труда уважала. К моей маме – с почтением. Ко мне – с искренней лаской. К моему мужу – с пиететом. Считала, что ее дочке крупно повезло. Попала в «такую семью»!

В Ташкенте начала строить дом для молодых. Потом развернулась в столице. Бизнес тогда только начал давать свежие всходы. Организовала канал поставки в Москву сухофруктов. Потом просто фруктов. На всех рынках у нее были свои прилавки. Потом открыла ресторан узбекской кухни. Вкусный и недорогой. Поваров привезла из Узбекистана. Через пару лет стала очень богатой женщиной.

Любимая дочка исправно рожала обожаемых внуков. Любимый зять делал успешную карьеру в науке. Денег он не зарабатывал. Ну, почти. Да и какие это деньги при тещином размахе!

Но за все годы он не услышал ни слова упрека. Теща его боготворила, считала, что Фаридка вытянула счастливый билет. Муж не пьет и не гуляет. Детишки растут умненькими и толковыми. Бабушка Оля, моя мама, ходит с ними в театры и на выставки. Детки говорят на французском и английском. Играют на фортепьянах, занимаются бальными танцами, воспитаны в почтении к взрослым. Не капризны и не требовательны.

В общем, полная идиллия. Потом Сашка получил в Бельгии грант. Дальше предложили преподавать в местном университете. Оксана приехала в Бельгию. В течение недели прикупила небольшой особнячок в самом элитном районе. Сашка сопротивлялся, но любимая теща сказала, что «такой гений» должен проживать в «человеческих условиях». Точка. Сашка махнул рукой – связываться с Оксаной дело заведомо проигрышное. Пришлось смириться. Короче, Оксана Сашку боготворит.

Это я к чему? К вопросу о злодейках-тещах и еще о мезальянсах.

Едем на дачу. Муж слушает радио. Я дремлю. Обсуждать ничего неохота.

Звонит Данька. Слышно плохо. Он орет, что все прекрасно. Барселона – чудо. Гауди – чудо. Саграда Фамилия – чудо из чудес. Музей футбола – еще чудесней. Рыбный рынок – опять чудо. Океанариум – улет.

По голосу слышу, что сын счастлив. Ну что мне, казалось бы, еще надо?

– А твоя Несмеяна довольна? – вяло интересуюсь я.

Нюся за границей в первый раз.

Данька обижается:

– Мам, ты опять?

Муж усмехается:

– Ревнуешь?

Я возмущаюсь:

– И ты туда же?

Не просто возмущаюсь, а сильно гневаюсь. Потом почему-то хлюпаю носом и говорю, что раньше сын был со мной. И счастлив был тоже рядом со мной. И все впечатления и ощущения были у нас на двоих.

Муж вздыхает и осуждающе качает головой.

Кто может меня понять? Кто поддержит? Ни родная мать, ни родной до боли муж.

Я – одна. И всю оставшуюся дорогу я в голос реву.

На даче я ем и сплю. И еще выпиваю бутылку белого вина. Что мне совсем не свойственно. Муж, слава богу, меня не трогает. Сидит в обнимку с ноутбуком. И от этого счастлива не только я, но, по-моему, и он.

Через три дня я выхожу на работу. Свою работу я не то чтобы люблю, что можно любить в продаже профнастила, но отношусь к ней терпимо. У нас хороший коллектив. Я почти старшая. Старше меня только бухгалтер Ванесса Ионовна. Тетка яркая и колоритная. С ярким и колоритным прошлым в виде трех браков и океана любовников за плечами. Остальные – молодежь. Алена из Южно-Сахалинска. Лидочка из Полтавы и москвичка Саша.

У всех непростые судьбы. Например, Алена. На Сахалине – мама после инфаркта и бабушка после инсульта. Алена их содержит. Замуж она вышла за москвича. Он парень неплохой, но под каблуком у своей мамаши. Полностью. Тотально. Сам не работает полтора года. С прежней работы вылетел по сокращению. На следующую устроиться не может – не хочет понижать статус. По-моему, просто классический бездельник. Его мамаша на пенсии. Пенсию с книжки не сняла ни разу. Все живут за счет Алены. Обе семьи висят на ней. В самой Алене сорок килограммов удельного веса. Хронический бронхит и язва двенадцатиперстной кишки. Алена еле таскает ноги. После работы идет на рынок за продуктами. Готовит ужин и моет посуду. Муж при ее возвращении домой активно изучает журнал свободных вакансий. Со скорбным и обиженным лицом. Свекровь, до этого четыре часа непрерывно болтавшая по телефону, лежит – что немудрено – с высоким давлением.

Но к ужину выходят все, и на аппетит проблемы не влияют. Алена перемывает посуду и бухается в постель. Ночью муж требует любви и ласки. Алена во сне вяло отбивается. Муж вскакивает и устраивает скандал. Алена окончательно просыпается и плачет. Муж отворачивается к стенке и мгновенно засыпает. Во сне он сильно храпит. Это семейное. За стеной не менее громко храпит его дорогая мамаша. Алена засыпает часов в пять. В семь ей вставать.

В девять она вваливается на работу. Под глазами – синяки. Бледная до синевы и с дрожащими руками. Мы с Ванессой ее жалеем. Лидочка тихо вздыхает и молча сочувствует, а Саша гневно осуждает.

Да, кстати, в отпуск Алена едет на Сахалин, к бабушке и маме. А ее свекровь отдыхает в Турции. Говорит, что морской воздух ей необходим для здоровья. Наверное, у нее что-то с памятью. В смысле того, что она позабыла – астматический бронхит у Алены, а у нее обычный маразм, который морской воздух вылечит вряд ли.

Лидочка – сирота. Родители умерли давно. Вернее, погибли в автокатастрофе. Лидочке было одиннадцать лет. Воспитывала ее тетка, сестра отца. Куском хлеба не попрекала, но и ни разу не приласкала. В двадцать лет Лидочка уехала из Полтавы. В Москве намыкалась – будь здоров! И подъезды мыла, и на вокзалах спала. Потом сошлась с армянином Ваганом. Парень он был хороший – нежный и нежадный. Сняли квартиру и прожили почти пять лет. Потом он уехал к родне в Ереван. Через две недели написал, что его женили. Каялся и просил его пожалеть, писал, что будет любить Лидочку всю оставшуюся жизнь.

Лидочка его очень жалела. И еще раз остро и явственно ощутила, что она одна на всем белом свете и никому не нужна и не интересна. И сама жизнь ей стала не нужна и не интересна.

Лидочка надела старый плащик – новый почему-то стало жалко – и пошла на Большой Каменный мост. Почти перегнулась через перила. И тут ее схватили за полу плаща. Это и был ее будущий муж. Почему-то он решил, что раз Лидочку спас, то обязан на ней жениться. Она не возражала, ей было тогда все равно.

Лидочке сорок два. Муж – москвич, на семь лет моложе. Она его очень ревнует и все время боится, что он не просто гульнет, а свалит насовсем. К молодухе, естественно. У нее для этого есть довольно веские основания. У Лидочки двое детей. Довольно невменяемые пацаны-погодки. С ними сидит Лидочкина свекровь. Золотая женщина. Тихая и неприхотливая. Свекровь растит пацанов, убирает квартиру, готовит еду и ходит в магазин. Еще, соответственно, стирает и гладит. В общем, полностью ведет дом. С Лидочкой отношения самые дружеские. В смысле, мать – дочь. Она жалеет Лидочку, что та много работает и на работу добирается полтора часа. Сына-гуляку осуждает. Говорит, что сильно намучилась с «кобелюкой мужем». Понимает Лидочку как женщину. Явление довольно редкое для свекрови. Утешает, что, если муж «свинтит», она Лидочку не бросит.

Так что свекровь у Лидочки золотая. Когда мы все дружно начинаем своих свекровей обсуждать, Лидочка молчит, краснеет и не поднимает головы от компьютера. Плохого ей сказать нечего. А о хорошем мы, как правило, не говорим. Одна критика и черный юмор.

Саша. Человек-унисекс. Неформалка тридцати лет, похожа на красивого мальчика. Короткая стрижка, ноль косметики, никакого маникюра и цацек. При отсутствии всего этого – глаз от нее не оторвать. Ездит на мотоцикле, ходит в кожаных штанах и «мартинсах», курит крепчайший «Голуаз».

Из очень приличной семьи искусствоведов. Два раза была замужем. Один раз шесть месяцев, второй – три недели. Считает нас клушами и тетехами. Уважает только Ванессу. Меня милостиво терпит. Алену презирает. Лидочку тоже. Но девка не злая, хоть и языкатая. Про себя всем сочувствует – это видно. Но в суждениях и осуждениях строга и конкретна.

Сейчас живет с девушкой по имени Матильда. Матильда из отъявленных бездельниц. Не работает, кормилец в семье Сашка. Считается, что Матильда «на хозяйстве». Матильда рыжая и зеленоглазая. Кудрявые волосы до попы. Русалка. Глаз не оторвать. Жаль, если они – Саша и Матильда – не родят по ребеночку от хороших мужичков. Хорошие бы получились детки от таких красавиц-мамаш! Явное подспорье нашему обедневшему генофонду. Может, одумаются?

Ванесса. Наша «бандерша», как называет ее остроумная Сашка. В молодости Ванесса была красоткой. Поверить в это непросто, но нам были предъявлены вещественные доказательства в виде фотоотчета.

Саша назвала молодую Ванессу «белокурой бестией». Нынешнюю Ванессу Сашка называет «тетя Ванна». Остроумно. Ванесса не обижается и ржет вместе с нами. Сейчас Ванессе к семидесяти. Точнее – не знаем. Вернее, Ванесса не уточняет. Да и какая разница? У Ванессы короткие седые волосы, тяжелые очки на кончике носа и прокуренные зубы. Ни красить волосы, ни пользоваться косметикой, ни отбелить зубы Ванесса не желает. Говорит, что отпелась и отплясалась. Благодарит Бога, что мужики ее больше не волнуют. Отволновалась. Хорош!

– С членами и трехчленами я давно разобралась, – остроумно заявляет освобожденная Ванесса.

Но это не совсем так. У Ванессы есть сердечный друг. Пожилой и вполне симпатичный вдовец Геннадий Семенович. Бывший адвокат. Ванесса объясняет, что он был влюблен в нее всю жизнь. Пережил всех ее мужей и любовников. Они с Ванессой ходят в театры и на выставки. Попивают в кофейнях кофеек и ездят на экскурсии – Таллин, Рига, Варшава, Прага. В общем, живут полной жизнью. Когда Сашка называет Геннадия Семеновича «полюбовником», Ванесса говорит, что Сашка ему сильно польстила и что это большой комплимент.

У Ванессы было три официальных мужа и куча любовников. Со всеми ныне живущими она в замечательных отношениях. Со всеми дружит. Все ей помогают – кто чем может. И она помогает всем. Ездит по больницам, договаривается с врачами, достает дефицитные лекарства и возит в судочках домашнюю еду. А к тем, кто уже упокоился и лежит на кладбище, Ванесса ездит регулярно – прибирается на могилах и кладет свежие цветы. В том числе и бывшим свекровям. Ванесса со всеми дружила. Даже после разводов. Говорит, что они были «прэлестные» женщины. Все? Не знаю. Мне кажется, что дело в самой Ванессе. Несмотря на острый язык, она видит в людях только положительное.

Да, у Ванессы есть дочь. От второго брака. Дочь Лариса проживает в Италии вместе с итальянским мужем и тремя детьми. У нее колбасная лавка и прекрасный дом в Остии.

Ванесса была у нее всего два раза. Про дочь она говорить не любит. Объясняет, что близости и взаимопонимания у них нет. Как это странно! Любить Ванессу и восхищаться ею совершенно несложно! Но, как говорится, в своем отечестве пророка нет…

Алена опять плакала. Это видно по ее распухшему носу и красным глазам. Опять довели бедного ребенка!

Сашка гневается, и я с ней вполне согласна. Она убеждает Алену уйти из этой семейки и снять квартиру. Того, что она тратит на содержание двух бездельников – мужа и свекрови, – вполне хватит на однокомнатную квартирку в Балашихе или в Люберцах. Конечно, Саша права. Она кричит Алене, что та – рабыня Изаура и что ездить на ней будут все и пожизненно, если она не пересмотрит свою жизнь.

Алена плачет и говорит, что они ее прописали. Значит, она им должна. И свой оброк еще не выплатила.

Сашка обзывает бедную Алену дурой убогой и уходит курить. Мы молчим. Переживаем. Я понимаю, что Алена должна дойти до всего сама. Когда подойдет время. Когда закончатся силы и терпение. Такой у нее характер, что поделаешь! К тому же в Москве она одна, как перст. Даже подружек растеряла из-за этих домашних тиранов.

Я наливаю ей кофе, а Лидочка кладет на ее стол шоколадку.

В коридоре Сашка орет на Матильду и требует поджарить на ужин «хотя бы кусок мяса». Потому что «эти суши и пиццы ей осточертели». Правда, она употребляет другое слово, и нельзя не согласиться, что более веское.

Мы присутствуем при обычном семейном скандале. Лидочка краснеет и опускает голову. Мы с Ванессой вздыхаем и переглядываемся. Интересно, кто у них муж, а кто – жена?

Сашка врывается в комнату, оглядывает всех присутствующих и берется за меня.

– Ну? – с вызовом говорит она. – Никаких впечатлений? Совсем нечем поделиться?

Она, конечно, права. Я женила единственного сына и молчу как рыба. Некрасиво!

Я пожимаю плечами.

– Все стандартно, – говорю я. – Ничего примечательного.

Сашку эта скудная информация явно не устраивает. Она требует подробностей. Я достаю фотографии. Сашка хватает пачку. Все терпеливо ждут. Она, бегло просмотрев все, бросает их на стол.

– Ясно! – объявляет наш главный и беспощадный эксперт. – Девка никуда не годная. Мышь дохлая. Но это она с виду такая овца, – констатирует Сашка. – Всех вас построит, не сомневайтесь! Все будете на цирлах ходить. Проживать-то, разумеется, с вами будут? Сыночку-кровиночку от себя не оторвете?

Стерва. Вот так по больному!

– А твое какое дело? – вступается за меня терпимица Алена, тоже сегодня обиженная Сашкой.

– В своем дому разберись! – подхватывает Ванесса.

– А то будешь пиццу жрать до конца жизни!

Сашка краснеет – явление редкое. Лидочка подхватывает какие-то папки и выскакивает за дверь. С Сашкой она не связывается. Силы слишком неравны.

– Да ладно, Лен! – миролюбиво сдает назад Сашка. – Ясное дело – дала хорошо! Больше ей взять нечем. А это дело Даньке быстро надоест. Плавали, знаем. Так что разбегутся, не сомневайтесь. Максимум через год, – заключает она.

– А может, она хороший человек? – пускается в рассуждения Ванесса. – Добрая, может? – растерянно продолжает она свои невнятные предположения.

Похоже, что и Ванесса сомневается, разглядывая свадебные фотографии.

– Ну, или там образованная. Начитанная. Может, хозяйка хорошая? – Ванесса хватается за любую версию, лишь бы меня утешить.

– Ха! – усмехается Сашка. – Какая она добрая и хорошая, у нее на морде написано. И интеллектом лицо не обезображено. И видно, что капризная и избалованная. Короче, полный попадос! – беспощадно заключает она.

От этой невыносимой правды я начинаю хлюпать носом. Ванесса пугается и капает в рюмочку валокордин. Теперь уже Алена заваривает мне кофе. Входит Лидочка и, видя всю эту картину, тоже начинает вытирать подмокшие глаза. За компанию или вспомнив о чем-то невеселом своем.

– Довольна? – Алена кидает на Сашку гневный взгляд.

Сашка пожимает плечами.

– А что тут такого? У вас, Лена, тоже был ранний и неудачный брак. Разве вы о нем вспоминаете? Неужели это для вас осталось душевной травмой на всю жизнь? Неужели повлияло на дальнейшую судьбу? И вообще, хватит реветь и страдать. Пошли покурим, а потом закажем суши. Вы же любите суши, Лена?

– А тебе – пиццу! – неожиданно для всех и, кажется, для самой себя, вставляет Лидочка.

И мы дружно начинаем ржать. Все вместе. Включая, разумеется, Сашку.

А вообще, как говорится, в каждом дому по кому. Во всех шкафах гремят костями свои собственные скелеты.

* * *

В первый раз я вышла замуж в восемнадцать лет. Можно подумать, мне было плохо дома! Бедные мои родители! Как они это пережили! Сколько потеряли на этом, заранее проигрышном деле здоровья!

Сашка права! И я еще смею судить своего сына! Ханжа и тупица! Куда ему тягаться с моим вариантом!

Короче, в шоке были все. Свадебка была не веселее поминок. Но по порядку.

Моего первого мужа звали Терентий. Маман у него была шибко оригинальная. Но все его звали Тарзан. Потому что он был красив, как Тарзан. И, наверное, так же глуп.

Волосы у Терентия были до плеч. Рост под два метра. Фигура античного бога. Глаза серые и брови вразлет. Ямочка на квадратном подбородке. Просто Жан Маре с Аленом Делоном. Плюс брутальность Бельмондо. Внешняя, надо заметить. А по жизни Терентий был полный мозгляк и бездельник. Ничего, кроме пива и дружков, его не интересовало. Работал он сторожем в районном клубе. Два через два. Два дня спал в каморке в клубе, два следующих пил пиво с креветками в компании маргинальных дружков. Но под свою беззаботную жизнь подвел социальную платформу – пахать на это государство он не собирался. Получать образование тоже. Пыхтеть пять лет в вузе, чтобы потом просиживать в конторе инженером за сто двадцать рублей? Увольте!

Мне он казался почти героем и диссидентом. Идти против правил и обывателей! Не считаться с законами общества! Не вступать в комсомол!

Не стараться заработать и считать деньги презренным металлом. Не стремиться обзавестись стенкой, ковром и телевизором! Не мечтать, как всякий мужчина, стать владельцем вожделенных «Жигулей»!

Но, конечно, он не был никаким диссидентом и борцом с режимом. Не слушал «вражьи» голоса и не читал запрещенных книг. Не любил запретную музыку – ту, что слушала тогда вся молодежь. Потому, что ему все было по барабану. Его просто ничего не интересовало. Он был обычным – нет, он был запредельным и тотальным бездельником. А я, наивная дура, пыталась увидеть в нем героя и неформала. Правда, справедливости ради надо сказать, что я поняла свое заблуждение довольно быстро, месяцев через восемь. Но до этого надо было сыграть пышную свадьбу в ресторане и прожить эти восемь месяцев с Терентием в одной квартире.

Да! У него была своя отдельная квартира! Редкость по тем временам абсолютная!

Отселила сыночка его умная маман, сообразив, что, если она проживет с ним еще пару лет, вряд ли у нее останутся силы на эту прекрасную жизнь. А жизнь она очень любила и всяческие ее блага и удовольствия ценила еще как! В отличие от своего неразумного сына.

Звали ее Стелла Рудольфовна. Женщиной она была уникальной. Красавицей – сто процентов. С необыкновенно стройной фигурой и длинными ногами. Носила она короткие юбки, пальто в пол и фетровые шляпы с большими полями. Волосы, распущенные по плечам. Косметики минимум – и так хороша, а сильный макияж не молодит.

Работала она дома, писала какие-то статьи в журналы мод. Называла себя консультантом. В молодости работала искусствоведом в Доме моделей на Кузнецком. У нее имелся муж, отец Терентия. Внешне совершенно заурядный дядька с пузом и лысиной. Он работал в Торговой палате и довольно часто выезжал за рубеж. Ее свободе он никогда не препятствовал и в средствах не ограничивал. Так же, впрочем, как и своего безалаберного сыночка. По-моему, папашка просто жил своей жизнью и не хотел с этой парочкой связываться.

Итак, Терентию купили однокомнатный кооператив. Сделали скромный ремонт и завезли все необходимое. Отмазали от армии. Короче, сбыли с рук. Живи как хочешь. И он и жил. Знал, что голодать никогда не придется. Конечно, никакая женитьба в его планы не входила. На фига ему это было нужно?

Но тут подоспела я. Со своей безумной влюбленностью и маньячным желанием стать его законной женой. Надо сказать, отбивался он, как мог. Всеми силами. Но что сравнится с силой любви? Моей, разумеется. Так как он, я думаю, на сильную страсть, а уж тем более чувства, был явно не способен.

А я мечтала свить гнездо. Навести чистоту в его квартире и повесить занавески в цветочек. Поставить на подоконник горшок с фиалками. На полочку в ванной – духи и дезодорант. В туалет освежитель воздуха «Лимонный». На плиту кастрюлю с борщом и сковородку с котлетами.

В общем, наехать, точнее въехать, в квартиру Терентия по полной.

И мне это удалось. Правда, с титаническими усилиями. Но, будучи человеком слабовольным и бесхарактерным, Терентий в итоге сдался.

Нет, я человек не корыстный, не приведи бог! Конечно, я не стремилась завладеть его площадью. Тем более туда прописываться я не собиралась. Просто было очень заманчиво начать свою семейную жизнь отдельно, без родителей. И к тому же я была безумно и бездумно влюблена. О какой корысти может идти речь?

Мои родители страдали. Пытались открыть мне глаза. Объяснить, куда и как меня заносит. Я была глуха и слепа. И до прозрения оставался почти год.

Свадьбу со всеми сопутствующими пирогами – белым платьем, туфлями на шпильке и рестораном – я не очень хотела. Но Терентий пожелал – есть повод побухать с корешками. Папа пил лекарства и держался за сердце. Мама – как почти любая женщина – стойко переносила очередной удар судьбы. Однажды я слышала, как она говорила с подругой по телефону.

– Черт с ней, с этой идиоткой, – горестно и безнадежно сказала мама. – Больше нет сил бороться. Пусть будет, как будет.

А я ликовала! Я победила в борьбе за свое счастье!

Напоминаю, свадьба была похожа на поминки. Мои родители и родня сидели со скорбными лицами. Веселились только маргинальные дружки жениха. Еще бы – столько халявной жратвы и выпивки!

Конечно, в течение двух часов все смертельно упились. «Молодой» не давал себя обогнать.

Мамина сестра с мужем покинули торжество по-английски. У мужа моей тетки недавно был инфаркт. Тетка боялась рецидива.

Мамина подруга, тетя Женя, большая любительница мужеского пола, посмотрев на Тарзана, вздохнула и сказала:

– Понять Ленку можно. Красив, как Аполлон. Какое богатство фактуры! А какие получатся дети!

В это мгновение она стала маминым кровным врагом. Мама бросила на нее испепеляющий взгляд и змеиным шепотом прошипела:

– Чтоб у тебя язык отсох! Никаких детей!

Мама, как я говорила, человек жесткий. На поводу ни у кого не ходила. Ну, если только у меня. И то всего лишь пару раз в жизни.

Моя свекровь явилась к середине вакханалии. Видимо, не торопилась. Понимала, что ее ждет.

А вот меня – точно не понимала. И смотрела на меня с тихим ужасом и жалостью. Как на убогую, умственно неполноценную девочку. Искренне недоумевала – и зачем мне все это нужно?

Она кивнула моим родителям, вручила мне флакон французских духов и присела на краешек стула. Пригубила рюмку коньяка и закусила долькой мандарина. Она вообще была равнодушна к еде. Как средство радости и удовольствия она ей была непонятна. У этой женщины не бывало чувства голода – такое вот свойство организма. Отсюда и такая фигура. Одна морковка в день, одно яблоко. Один стакан кефира.

Моя мама, однажды и единожды пригласив ее в гости, смертельно обиделась. Сколько было куплено и наготовлено! Сколько времени и трудов потрачено! А Стелла Рудольфовна съела кусочек семги и половинку свежего огурца.

Мама не просто обиделась, она горько плакала. Мыла посуду и вытирала слезы обиды. И никакие объяснения не принимались!

Как свекровь Стелла была восхитительна. Не звонила чаще одного раза в неделю и в гости не напрашивалась. Наличие пыли на мебели белым платком не проверяла.

Мне она потом даже симпатизировала. Видела, как в чисто стало в квартире, с неподдельным удивлением наблюдала, как я наливаю ее сыночку полную тарелку густого, горячего борща.

И все же она продолжала смотреть на меня с жалостью и явным непониманием. Тяжело вздыхала и дарила мне разные симпатичные вещицы – тряпки и украшения. Наверное, так она проявляла свою ко мне симпатию.

Утром, нажарив сковородку сырников или оладий, я убегала в институт.

Мой Тарзан сладко похрюкивал и причмокивал, вытягивая в трубочку губы.

Вечером я заставала на кухне человек пять или шесть Тарзаньих корешков, до самых бровей накаченных пивом «Жигули». На столе и под столом валялись рыбьи останки. Воняли пустые консервные банки из-под бычков в томате. Половник сиротливо болтался в пустой кастрюле из-под борща. Сковородка из-под котлет была девственно-чиста и вымазана до блеска, видимо хлебной горбушкой.

Тарзан радостно и недоуменно вскрикивал:

– О, моя пришла!

Каждый раз искренне этому удивляясь. Он предлагал мне составить компанию и поговорить «за жизнь».

Я уходила плакать в комнату.

Тарзаньи друзья поначалу тушевались и предлагали хозяину меня успокоить. Тарзан гордо отвечал:

– Ничего, пусть привыкает!

Я понимала, что еще немного, и я умру. Меня просто не будет. Конечно, я уже осознала, во что влипла. В полной мере осознала.

От своих родителей я все это скрывала, как могла. Потому что было очень стыдно. Пыталась разговаривать по телефону бодрым голосом. Но материнское сердце не обманешь.

Они – мама и отец – приехали в Тарзанью квартиру в мое отсутствие. Веселье шло по полной. Дружки плюс две девицы-малярши, делающие в подъезде ремонт и, естественно, приглашенные к столу радушным хозяином.

Мои родители, не говоря ни слова, начали собирать мои вещи. В бой Тарзан не вступил. То ли понимал, что с тещей в гневе он определенно не справится, то ли просто не возражал, что я исчезну из его жизни. Вероятно, я его все-таки здорово напрягала.

Родители взяли чемодан и молча выкатились из квартиры. Ждали меня в машине у подъезда. Я шла от метро, опустив голову и еле перебирая ногами. В руках волокла тяжеленные сумки.

Папа мне гуднул. Я увидела родителей. Сумки выпали из моих рук, и я начала реветь – громко, в голос, с подвываниями. Они усадили меня в машину, мы молча доехали до дома. Мама раздела меня и повела в ванную. Я стояла под душем, и она, как в детстве, терла меня мочалкой и мыла мне волосы. Потом меня уложили в постель. В мою постель! В моей комнате! Папа принес чай с ватрушками. Он сидел на краю кровати, отламывал по кусочку от сладкой ватрушки и осторожно клал мне в рот. Я пила чай, жевала ватрушку, и слезы текли по моему лицу. Без остановки. Потом я уснула.

Проснулась почти через сутки – абсолютно бодрая и здоровая. Физически и душевно. Мне стало казаться, что все, что со мной произошло, мне просто приснилось. Кошмарный и душный сон.

В общем, из этой истории я выскочила с минимальными потерями. Слава богу, я не успела забеременеть и родить. В загс на развод отправилась моя мама. Тарзан пришел с друзьями и бутылкой пива в руках. Они сидели, развалясь, тянули пиво и громко ржали. Развели нас без проблем. Когда мама вышла из здания загса, к ней подошел какой-то пожилой мужчина и предложил свою помощь – мама была бордового цвета. Давление, наверное, было под двести.

Больше Тарзана я не видела. Да и вообще о нем не вспоминала. Однажды, лет через пятнадцать, на Калининском я встретила свою бывшую свекровь – узнала ее со спины. Сразу. Та же стройная фигура, волосы по плечам, шляпка на голове. Я прибавила шагу и поравнялась с ней. Она шла медленно, с достоинством, подняв подбородок. Я жадно разглядывала ее профиль. Мне показалось, что она совсем не изменилась. Впрочем, на улице были сумерки, и у меня не очень хорошее зрение. Она повернула голову и мазнула по мне взглядом. Долю секунды. Конечно, не узнала. Видимо, я в отличие от нее все-таки здорово изменилась.

Про Терентия-Тарзана я узнала случайно, встретив его соседку по лестничной клетке. Тоже прошло лет десять. Она рассказала, что Тарзан женился на голландке. Немолодой и мужеподобной. Она вцепилась в него клещами, а он, как всегда, не мог сопротивляться. Да и надо ли было? Голландка увезла его в Голландию. Жили они в большом собственном доме. У голландки были большие деньги, много недвижимости и даже своя яхта. Тарзана она обожала. Отказа он не видел ни в чем. Бедная тетка ревновала его ко всем подряд. Даже к своим дочерям. Отказала им от дома. Тарзан налево не особенно и рвался, ценил то, что имел, да и был он не из гуляк. От отсутствия любви не страдал, вряд ли он понимал, что это такое.

В общем, Тарзан удачно продал свою богатую фактуру.

Думаю, что и Стелла Рудольфовна не ожидала от него такой прыти и не верила в такой счастливый конец. Сы́ночка ее на этот раз не огорчил.

Плохого я о ней вспомнить не могу. Сказать – тоже. Да и про него вспоминаю со смехом. Если вообще вспоминаю.

О том, сколько потеряли здоровья мои родители, стараюсь не думать.

Но вот что странно и даже необъяснимо: в кого мой сын уродился таким красавцем? Мы с мужем совершенно обычные люди. Без ярких внешних признаков. А вот с мозгами у сыночка… Дураком ему быть не в кого. Но все-таки странно, да?

С Тарзаном я развелась за четыре года до рождения сына. Это я так, к слову.

Как говорит моя подруга Танечка, нужно почаще вспоминать себя в молодости. И тогда поступки наших детей не покажутся нам такими ужасными, а поведение – безрассудным.

Надо прислушиваться к умным людям! В этом и заключается зрелость ума. Так-то, Леночка!

Это я о себе.

* * *


Я вытираю слезы. Алена припудривается. Лидочка всхлипывает совсем тихо. Через полчаса привозят суши. Лидочка, в отличие от нас, разогревает в печке котлетки с пюре. Суши она не ест. Ванесса пытается освоить палочки. На предложение Алены есть суши вилкой обижается. Говорит, что палочки все равно освоит. Сашка ее поддерживает.

Потом я бегу в кулинарию и покупаю роскошный торт и бутылку итальянского шампанского. Ванесса достает из шкафчика бутылку коньяка. У нее всегда есть запасы. На все случаи жизни. Мы выпиваем и шампанское, и коньяк. Ужас! Пьянство на работе! Так я вообще сопьюсь. Столько, сколько я выпила за последнюю неделю, я не выпила за всю жизнь.

В кабинет заглядывает начальник. Мы зовем его Проша – производное от фамилии Прохоров. Ему двадцать восемь лет, и мы его совершенно не боимся. Он смотрит на нас ошалелыми глазами. Такой наглости от нас не ожидал.

– Ленка сына замуж отдала! – кричит пьяная Сашка.

Так. Приехали. Я уже «Ленка» и мой сын «вышел замуж».

Мы взрываемся от хохота. Громче всех заливается юная душой Ванесса.

Лидочка громко икает и поправляет Сашку:

– В смысле – женила!

Проша осуждающе качает головой и произносит:

– Ну, вы совсем обнаглели! – Выходит за дверь. Потом просовывает голову и с угрозой напоминает: – На дворе, между прочим, финансовый кризис. Рабочих мест на всех не хватает!

И это почему-то нас опять очень веселит.

Данька не звонит. Пишет эсэмэски. Какие-то вяловатые. Восторги закончились, кажется. А может, просто поцапались?

Я звоню ему сама. Он говорит шепотом. Я плохо его слышу и все время переспрашиваю. По уличному шуму догадываюсь, что он вышел на балкон и голос его немного окреп.

Оказывается, у Нюси месячные. Болят живот и голова. На море она, понятное дело, не ходит. Лежит в номере. Еду ей приносит Данька. Тоже в номер.

– Почему? – не понимаю я. – Ей так плохо, что она не может спуститься в ресторан?

Данька тоже не ходит на пляж. Чтобы не оставлять Нюсю одну в номере. Я возмущаюсь:

– Почему? Сходи хотя бы на час, искупайся!

Он говорит, что Нюся обижается. Я расстраиваюсь и кладу трубку, чтобы не наговорить ничего лишнего. Или то, что я хочу сказать, вовсе не лишнее?

Нет, наверное, все не так. У них пока все пополам. Даже месячные. Все трудности. Так сказать, вместе. Рука об руку. И это правильно. Кто же поддержит маленькую и слабенькую хворающую жену, как не муж?

Но я не понимаю, хоть убейте! Почему при этой «хворобе» нельзя спуститься в ресторан на первый этаж? Почему не отправить любимого на море? Хотя бы на час или два? Чтобы он смог поплавать и позагорать? Чтобы ему было хо-ро-шо?

Разве если любишь, не хочешь, чтобы любимому было хорошо?

Засунуть в задницу свои капризы и недомогания? Ведь никто, слава богу, не болен. Обычные бабские ежемесячные дела.

Или я не права? А Нюся – умная и дальновидная женщина? Не то что я – вечно скрываю от всех свои болячки, а потом обижаюсь, что меня никто не жалеет?

Да. Я не права. Потому что я – злобная и противная свекровь. Обычная склочная тетка.

Бедный мой сынок!

На старой работе у меня была приятельница Нинка. Выросла она в поселке под Москвой. В большой и трудовой семье, где никто не пил, и все пахали – мать, отец, сестры и брат. У них было большое хозяйство – корова, овцы, свиньи, гуси, куры и индюки. Огромный огород. Теплицы с огурцами, помидорами и баклажанами. Кусты смородины и крыжовника. Трудились целыми днями. В поселке их презирали и не любили, еще бы! Они явно выделялись из общей пьющей, ленивой и завистливой массы.

Еще они делали творог, сметану и масло. Неописуемой вкусноты! Куры несли яйца размером в ладонь, с ярко-оранжевыми желтками! Желе из их черной смородины вкуснее любого французского десерта! Соленые огурцы и маринованные помидоры с патиссонами! Грузди и маслята, засоленные в деревянной бочке! Рассыпчатая синеглазка, белая как первый снег! Нигде и никогда мы не ели вкуснее картошки!

Конечно, они все это продавали. Нинка привозила в понедельник на работу неподъемные сумки. Всем желающим не хватало. Попасть в Нинкины клиенты было большой удачей. Мы расхватывали пакетики с творогом и банки со сметаной. Ругались из-за коробочек с яйцами. Кормили своих отпрысков эко-продуктами и радовались этому несказанно.

Замуж Нинка вышла за москвича. Муж ее был человек спокойный и невредный, чего не скажешь про свекровь – вдову начальника строительного треста, даму зажиточную и избалованную. Больше всего она любила рассуждать о любви к внукам, коих было двое – Гриша и Надя. Погодки.

Нинку она считала простоватой деревенщиной, позабыв, что сама прибыла в столицу из города Зарайска несколько десятков лет назад.

Поначалу она невестку стоически терпела. Но только до поры.

У свекрови была дача в Кратове – серьезное место во все времена. Участок почти сорок соток, лес и поляна для бадминтона и принятия солнечных ванн в полосатых шезлонгах.

Нинка вывезла детей на дачу, прибралась в доме, перестирала постельное белье, пролежавшее долгую зиму, перемыла кастрюли и окна и призадумалась, сидя у окошка.

Сколько пропадает земли! Наутро она перекопала поляну, сделала десять грядок под редиску, морковь, чеснок и свеклу. Оставшееся пространство засадила картошкой. Оглядев всю эту рукотворную «красоту», Нинка плюхнулась на стул – усталая, но абсолютно счастливая.

Дождей в то лето не было, и Нинка мужественно таскала для полива тяжеленные лейки.

Наконец взошли первые хилые ниточки укропа и петрушки. Появились острые стрелки зеленого лука. Нинка с гордостью оглядывала освоенные территории.

Но, кроме лука и петрушки, появилась еще и Нинкина свекровь. Сначала она увидела чистоту и порядок в доме. Милостиво покивала головой. Поела зеленых щец с яйцом и тоже не расстроилась. Но потом вышла на веранду и увидела свою любимую поляну позади дома.

– Стул… – прошептала она бескровными губами. Стул был, слава богу, рядом. Свекровь на него тяжело осела. Прижала руку к груди. Как рыба стала ловить ртом воздух.

Нинка ничего не поняла, но за свекровино здоровье сильно испугалась. Накапала тридцать капель корвалола. Через минут пятнадцать свекровь кивнула на поляну и скорбно спросила:

– Что это?

Нинка радостно стала перечислять:

– Лук, редиска, укроп, картошка.

Свекровь прикрыла глаза. Нинка опять испугалась.

Потом свекровь взяла себя в ухоженные руки и спросила Нинку:

– Ты в своем уме?

Нинка растерянно пожала плечами. Она совсем не понимала, в чем она провинилась и почему ее подозревают в отсутствии ума.

Тогда свекровь, набрав в легкие побольше воздуха, объяснила бедной Нинке, что «она законченная деревенская дура, каких мало». Далее, что поляна предназначена для отдыха, что эта дача не предполагает озимые и посевные. Что «все это» надо срочно ликвидировать, чтобы не позориться перед внушительными соседями. Она смотрела на Нинку почти с жалостью. И еще ей было очень жалко себя. И своего сына. Даже больше, чем Нинку.

Нинка убежала к себе и всю ночь проплакала. Наутро была суббота, и на дачу приехал Нинкин муж Владик. В доме царила гнетущая атмосфера. Отчетливо пахло скандалом. Владик зашел к матушке. Она лежала, уставившись глазами в потолок, и скорбно молчала. В соседней комнате рыдала опухшая Нинка.

Владик осмотрел участок и оценил масштабы бедствия. Потом тяжело вздохнул и пошел к магазину. Там всегда тусовались местные алкаши. Через пару часов картофельное поле было уничтожено. Половина грядок тоже. Владик нашел компромисс и оставил пару грядок – в утешение любимой жене.

Вечером Владик пожарил шашлык и открыл бутылку вина. Голодные дамы выползли из комнат, всем своим видом показывая, что делают друг другу огромное одолжение.

В общем, мир был восстановлен. Слава умным и терпеливым мужьям! И хорошим сыновьям, кстати! Что немаловажно!

Владик попросил Нинку не принимать самостоятельных решений. Хотя бы на территории маман.

Матушку он попросил быть терпимее и снисходительнее к молодой невестке.

Он ясно им продемонстрировал, что горячо любит их обеих. И попросил не ставить его перед тяжелым выбором – жена или мать.

Свекровь милостиво разрешила Нинке разводить цветы. Сына она очень любила.

Нинка простила все обиды и постаралась свекровь понять. Она очень любила своего мужа Владика. И очень скоро поняла, что при отсутствии компромисса ни за что не построишь счастливую семью.

Нинка была далеко не дура. И ее свекровь, по-моему, тоже.

Мои прибыли из Испании. Данька взахлеб делился впечатлениями и показывал фотографии. Нюся сидела на диване с индифферентным лицом.

Я со злостью подумала: ну что, в конце концов, может порадовать эту цацу? Способна она на положительные эмоции в принципе? Что может ее обрадовать или развеселить? Вызвать искреннюю улыбку?

Может, мне гопак станцевать? Или польку-бабочку?

«Спасибо» мы тоже не услышали. Сувениров не удостоились. Никогда никто из нашей семьи не приезжал откуда-либо с пустыми руками! Мы всегда старались порадовать друг друга. И приучали к этому сына.

Видимо, плохо приучали. Мы с мужем переглянулись и оба вздохнули.

Обед прошел в холодной и недружественной обстановке.

В тот день я окончательно поняла, что ничего хорошего не получится. Слабые надежды улетучились окончательно.

Значит, надо просто терпеть.

А я вообще-то не из самых терпеливых.

Началась обычная, повседневная жизнь. В бытовом плане для меня она совершенно не изменилась. Я по-прежнему готовила обед и ужин. По-прежнему стирала, гладила и убирала квартиру. Почему я не привлекала свою невестку? А нипочему! Неохота унижаться! Если человек не понимает, что после ужина надо вымыть посуду? А после стирки – погладить? И унитаз моют ершиком и чистящим средством? И пылесос стоит в кладовке не для украшения этой самой кладовки? И что картошку можно почистить и отварить – так она точно вкуснее. А курицу вытащить из морозилки и разморозить для завтрашнего ужина?

Человек не по-ни-ма-ет! Или не хочет задуматься. В общем, если надо объяснять, то не надо объяснять! Авторство себе не приписываю – Зинаида Гиппиус.

Молодые по-прежнему запирались в своей комнате и выползали оттуда всклоченные. Я называла их «кролики». Глаза красные и трахаются, прости господи, не переставая. Кролики, ей-богу. И любовь у них кролячья. Ударение на первом «я».

Короче, настроения не было никакого. Домой идти не хотелось. В квартиру я заходила с перекошенным от раздражения лицом. Данька вышел на работу. Уставал – ехать надо было в другой конец Москвы. Нюся была на пятом курсе. На занятия ходила через пень-колоду. Кто ходит на лекции на пятом курсе? Данька предложил отдавать половину зарплаты. Мы отказались. Что мы, не прокормим собственного сына?

Наверное, я во всем не права. Деньги надо было брать, чтобы они почувствовали свою ответственность. С Нюсей я тоже, вероятно, была не права. Так, во всяком случае, мне объясняла Танюшка. Молодые. Многого не понимают. Не понимают, что мы в возрасте, что многое нам уже тяжело. Танюшка настаивала, что надо все терпеливо и доброжелательно объяснять. Не злобиться от того, что пашешь на всех на них, а быть мудрее. Или – хитрее. Например: «Нюсенька, детка моя! Ты не могла бы приготовить ужин? Что-нибудь несложное, картошечку отварить или макароны? Что-то я себя неважно чувствую! Спасибо, детка!»

Во-первых, прикинуться «шлангом», в смысле поныть загробным голосом, для меня проблема. Во-вторых, «Нюсенька, детка моя» – это для меня слишком. Я человек искренний и абсолютно лишенный актерских способностей. Что на уме, то и на лице. И на языке.

– Лучше тихо злобиться? – удивляется Танюшка.

Ладно. Обещала попробовать. Звоню с работы. Говорю, что приболела, простыла, наверное. Спрашиваю, не трудно ли будет ей отварить к ужину картошку? И поджарить куриные грудки. Кстати, уже замаринованные!

Грудки – это моя самодеятельность. Танюшка говорила только про картошку. Грудки – это моя жестокая месть!

Иду с работы и думаю, а может, зря я про грудки? Может, для первого раза хватило бы и картошки?

Но оказывается, сомнениями я мучилась зря – ни грудок, ни картошки! И она спокойно спит. Сладенько причмокивая! Я тихонько заглянула в комнату.

То, что я позвонила и попросила, – фигня. То, что придет с работы ее любимый и голодный муж, – тоже.

И вы прикажете мне ее любить? За что, не объясните? Ведь просто так любят только своих детей и кровных родственников!

Или я не права?

Я зашла на кухню. В мойке сковородка от яичницы, вилка и чашка с кофейной жижей, разлитой по поверхности раковины. Данькины грязные рубашки на полу в ванной.

О какой терпимости вы говорите? И о какой любви? Смешно, ей-богу!

Я понимаю любовь так: любовь – это забота о близком человеке. Любовь – это внимание. Любовь – это желание доставить любимому радость и удовольствие. Даже в ущерб своим интересам. Любовь – это чувство долга. Короче, не «вздохи на скамейке и не прогулки при луне». А такой пофигизм – это равнодушие и скудность души.

О такой невестке я мечтала? И найдется та женщина, которая скажет, что я не права?

Ну а дальше я встала к плите. Почистила картошку и поджарила многострадальные грудки. Запустила стиралку с рубашками. Вымыла посуду и пол на кухне, липкий от апельсинового сока. Нюся пьет по утрам апельсиновый сок. Желательно с мякотью. Потом я вытерла пыль и плюхнулась в кресло. И мне так стало жалко себя! И своего дурачка сына. И я разревелась. Минут на десять. Потом посмотрела на часы и пошла умываться. Через четверть часа должен прийти с работы муж. А следом за ним – сынок. Моя бедная и бестолковая детка.

Влюбляться Данька начал лет с пяти. С детского сада. Влюбившись, объявлял, что готов жениться. Это все, конечно, ерунда. Первая серьезная девочка у него появилась в девятом классе. Звали ее Катя. Катя была хорошенькая и пугливая. Все время здоровалась и говорила «спасибо». Мне хотелось ее обнять и приласкать. У Кати не было мамы, а была мачеха – неплохая женщина, не безразличная. Мы встречались с ней на классных собраниях. Она изо всех сил старалась быть хорошей матерью. Так старалась, что это бросалось в глаза. Катя просиживала у нас все вечера. Родители ее были спокойны за дочь. Катя с нами ужинала и пила чай. Помогала убирать со стола. На день рождения дарила мне цветы. Из поездки в Тбилиси привезла замечательную глиняную посуду. Ездила к нам на дачу. Когда приехала первый раз, я не знала, как им стелить. Данька заржал и сказал.

– Вместе. – И добавил: – Мам, ну ты даешь!

Я очень переживала за Катю. Но подруги меня успокаивали и говорили, что сейчас это нормально. К тому же ребята объявили, что после окончания школы поженятся. Верилось в это с трудом, но Катюша была мне родным человеком.

На выпускном балу все ими любовались. Катюшка жалась к Даньке, а он нежно ее обнимал. Мы и ее родители сидели рядом и улыбались друг другу. Потом вместе выпили шампанского и пошли в кафе.

Поступили они в разные институты. Катюшка пошла в медицинский – так распорядился ее отец.

Встречались они еще примерно год. А потом начались разборки. Недовольство друг другом. Ревность и претензии. Расставались они бурно и тяжело. Никак не могли друг от друга оторваться. Но все же расстались. Что, кстати, вполне закономерно. Разве часто кончается браком первая любовь?

На третьем курсе Катюшка вышла замуж, перевелась в Киев, к мужу. С Данькой они и по сей день в прекрасных отношениях, общаются по скайпу. У Катюшки уже двое детей.

Дальше появилась Даша. Дашина мать была бизнес-леди. Баловала дочку как могла. Даша была девочкой хорошей, но очень нервной и импульсивной. Хотела, чтобы Данька проводил с ней каждую свободную минуту. Что поделаешь, ей было всего восемнадцать. Она не понимала, что мужчине иногда нужно давать свободу и личное пространство. Данька у них практически поселился – Даша его от себя не отпускала. Ее мать замечательно к нему относилась. Однажды мы приехали к ним в гости. Был накрыт богатый стол, все заказано из ресторана. Готовить Дашиной маме было некогда – это понятно. Мы душевно посидели и вполне расположились друг к другу. Хотя люди мы совершенно разные. Когда мы сели в машину, я заревела белугой.

Мой сын, мой маленький мальчик оторвался от нас! Живет в чужом дому и по чужим законам. Нет, его там любят и никто не обижает! Но я увидела тоску в его глазах, когда он нас провожал. Я поняла, что больше всего ему хочется прыгнуть сейчас в нашу машину и поехать домой. С нами.

И завалиться в свою комнату. И оттуда вопить:

– Мам! Сделай мне пару бутербродиков! Один с сыром, другой с копченой колбаской.

И я бы принесла ему бутерброды. С сыром и колбаской. Как он любит. Сбоку на тарелочке тонко порезанный соленый огурчик. И большая кружка чая с лимоном. Его кружка. С Микки-Маусом.

По вечерам он начал приезжать домой, к нам. Даша обрывала телефон и требовала, чтобы он «быстро ехал домой». Он вздыхал и нехотя собирался.

Дашина мама старалась удержать Даньку изо всех сил. Лишь бы дочка не страдала. Я ее понимаю. Она покупала Даньке брендовые тряпки и удивлялась, почему он их не надевает. Вечерами тащила детей в ресторан. На Новый год подарила тур в Прагу. Он отказывался изо всех сил. Ему, студенту, было неудобно пользоваться щедрыми дарами Дашиной мамы. Хотя я уверена, что все это она делала от чистого сердца, тетка она была неплохая. Дочку обожала и во всем ей потакала и старалась угодить.

Однажды она мне позвонила и сказала, что решила сварить борщ. Аргумент – борщ Данька обожает. Перечислила все, что на борщ закупила. Теперь оставалось только его приготовить. Она не умела. Ну, ни разу не варил человек борщ! Зато у нее огромная строительная компания! Женщина она богатая. Зачем ей уметь варить борщи?

Хотя странно. Ведь не всегда она была богатой и успешной!

Я сказала:

– Бери ручку и записывай.

Она удивилась в первый раз. Я начала перечислять поэтапно:

– Порезать, натереть, потушить отдельно и вместе, добавить…

Тут она меня прервала:

– Все, хватит. Дальше не надо. Слишком сложно. Лучше я закажу суши.

Данька сбежал прямо после Праги. Говорил, что Прагу он не разглядел – все было очень плохо и Даша рыдала дни напролет.

Со счастливыми глазами он бродил по квартире и даже пропылесосил и вымыл посуду. Правда, все это прекратилось на следующий день. К хорошему быстро привыкают.

Но я видела, что дома он совершенно счастлив. Впрочем, как и мы.

Бедная покинутая Даша звонила в течение месяца. Звонила и ее мама. Они недоумевали и не понимали, что же произошло. Ведь «как сыр в масле», повторяла растерянная Дашина мама.

Но и эта история закончилась. Я не знаю, что сейчас с Дашей. Устроила ли она свою жизнь. Счастлива ли? Во всяком случае, я ей этого искренне желаю. Люди они хорошие и ничего плохого нам не сделали.

Кстати, суши с тех пор Данька не ест. Говорит, что наелся на всю жизнь.

Дальше была Кристина. Кристина приехала из поселка городского типа, что под Краснодаром. Точнее, из станицы. Росла она с бабушкой и двумя сестрами – Анжеликой и Каролиной. Родители ее искали счастье по белому свету отдельно друг от друга. В детстве Кристина полола огород и пасла корову. И огород, и корову, и сам поселок городского типа она ненавидела всеми фибрами своей души. Хотела вырваться и забыть про сельскую жизнь раз и навсегда. Девочкой она была неглупой и упорной. Работала в магазине и снимала комнату. Экономила на всем, но посылала деньги бабушке и сестрам. Потом поняла, что без образования не выжить. Поступила в институт на вечерний. Научилась делать акриловые ногти и этим подрабатывала. По субботам и воскресеньям работала в баре официанткой. Сняла отдельную квартиру. В общем, была трудягой.

Приходя к нам, она искренне стремилась нам помочь и понравиться. Помогала мне на кухне и первая вскакивала после обеда к раковине, чтобы вымыть посуду. Однажды испекла пирожки с картошкой, вкусные кстати.

Кристина очень и очень хотела любыми путями выйти замуж за москвича. Это было написано у нее на лбу крупными буквами. Данька еще не очень отошел от полусемейной жизни с Дашей и объявил Кристине, что жениться не собирается. По крайней мере в обозримом будущем.

Тогда в ее глазах заплескались беспокойство и тревога. Даньку она любила. Нас уважала и ценила, но цель у нее была определенная. Она понимала, Данька – мальчишка. На ногах еще не стоит. Когда встанет – непонятно. К тому же красавчик. Девки шеи сворачивают. Не муж, а сплошные переживания. Мы люди хорошие. Но до обеспеченных в ее понимании явно недотягиваем.

Она заметалась, не понимала, что ей делать. Но знала одно – это в нее вложила ее непростая жизнь – надо бороться. Мест под солнцем не так много. Под лежачий камень вода не течет. Судьба человека в его руках. Ну, и так далее. К тому же ей было двадцать лет. На родине уже все с колясками.

Она наступила на горло собственной песне и честно все объяснила Даньке. Он ее услышал. Не обиделся. Наверное, не любил. Да нет, наверняка.

Расстались они легко – без взаимных обид и претензий.

Через год Кристина мне позвонила и радостно сообщила, что выходит замуж.

Муж – бывший бакинец. Человек зрелый и обеспеченный. Квартира на Соколе и строится большой дом в Подмосковье. Кристина ждет ребенка, предположительно мальчика. Ее муж счастлив. Она тоже.

Я ее поздравила и от всей души пожелала им счастья. Совершенно искренне.

И еще подумала, что счастливы не только Кристина и ее бакинский муж, но и я. Что эта история так благополучно закончилась. И для Кристины, и для нас. Думаю, меня можно понять. И даже – не осудить.

Дальше была Юлечка. Очень хорошая девочка из очень хорошей семьи. Ничего против Юлечки я не имела. Не девочка, а сплошные положительные эмоции. Сплошной позитив. Образованна, умна и хорошо воспитана. Но Юлечка была нацелена на карьеру. Вообще, она была какая-то слишком правильная и принципиальная. Данька называл ее «пионэрвожатая». Юлечка говорила, что рожать соберется лет в сорок, не раньше. Домашнее хозяйство считает полным бредом и потерей времени. Я возражать не пыталась, не все должны понимать эту жизнь так, как я. И проживать ее так же.

Но… Думать о Юлечке как о потенциальной невестке мне почему-то не хотелось. Да и не пришлось – Юлечка уехала в Англию. Продолжать образование. Дай бог, чтобы у нее все получилось! Она этого вполне достойна. Она по жизни – борец! И жизнь таких уважает.

А потом появилась Тамрико, красивая, как богиня утренней зари. Черные глаза и черные косы. Стройная и легкая, как серна. И такая же пугливая. Серну я, правда, не видела, но представляю.

Тамрико была грустная и молчаливая. Очень стеснительная – кавказское воспитание!

Правда, я слышала, что после свадьбы эти тихие невесты превращаются в весьма решительных жен. Хозяек положения. Я сама такая и это только приветствую. Женщина всегда тоньше, чувствительней и логичней мужчины. И никто меня в этом не переубедит. И еще – женщина выносливей, жизнеспособней и сильней.

А может быть, мне просто не везло с мужчинами?

Даньку принимали в доме Тамрико. Кормили чахохбили и чакапули. Передавали нам чурчхелу и вяленую хурму. Но смотрели на него настороженно. Я предупредила его, что ничего не получится. Грузинская жена – прекрасная жена, но, увы, не для тебя, сынок.

Он горячился и отчаянно спорил. Говорил, что межнациональные браки набирают обороты. Что различие культур и обычаев в современном мире – полная фигня.

Ха-ха! Летом Тамрико уехала к бабушке в Тбилиси, и там ее быстренько сосватали за очень состоятельного и зрелого человека.

Горевал сынок недолго. Вскоре появилась Нюся…

* * *


Господь меня накажет! За мою нетерпимость и мерзкий язык!

Нюся беременна. Срок – два месяца. Поэтому она и спит дни напролет.

Данька растерян. Мы – тем более. Молча переглядываемся и вздыхаем.

Я пытаюсь взять себя в руки. Ношу Нюсе в комнату свежевыжатый сок и очищенный гранат. Пропускаю через мясорубку курагу, чернослив, орехи и лимон. Варю по утрам овсяную кашу и сама делаю творог.

Нюсю тошнит. Я помню, как это ужасно. Нюся не хочет гулять. Я вывожу ее по вечерам после работы. Данька приходит поздно и совсем без сил.

Мне жалко сына, жалко Нюсю и почему-то жалко себя. Даже не понимаю почему. Наверное, меня страшит перспектива моей будущей жизни. В смысле, прощай, покой!

И еще, наверное, я жуткая эгоистка. Мне стыдно.

В субботу Ивасюки зовут к себе на дачу. Говорят, что у них глухие леса и полно грибов.

Едем мы долго, часа четыре. Потому что с остановками. Потому что Нюсю укачивает. И тошнит. Мы встаем на обочине, и Нюся дышит воздухом. Я пересаживаюсь назад, впереди тошнит меньше.

По дороге я кормлю Нюсю солеными черными сухариками – помогает от тошноты. Мне, по крайней мере, помогало. А вот Нюсе нет. Говорит, что после сухарей тошнит еще больше.

Бедная Нюся! Потом она засыпает, и мы выключаем радио.

Ивасюки счастливы, что мы приехали! Это заметно. Накрыт стол, и протоплена баня. В доме тепло, и в печке уютно потрескивают дрова. Мужики идут париться, а мы с Зоей треплемся, сидя в креслах у камина. Она переживает за дочь. Говорит, что сама рожала тяжело. А у Нюси такой узкий таз! И Данька такой огромный! Какой будет ребенок!

Да, Данька родился весом четыре килограмма. Но этого я ей не говорю. Ей и так неспокойно. Потом мы садимся за стол. Все очень вкусно! Нюся капризничает и ест только маринованные помидоры. Это понятно – первые три месяца я банками ела соленые огурцы.

Спится очень сладко. В доме так натоплено, что мы раскрываем окно. За окном густой еловый лес. Воздух такой, что кружится голова. Мы накрываемся настоящей деревенской периной – жаркой, но легкой как пух. Впрочем, почему как? Перина набита настоящим утиным пухом – Зоино приданое. Перину шила Зоина бабушка – на свадьбу внучке. Сейчас таких не делают.

Я шепчу мужу:

– Правда, они славные?

Муж кивает. Они и вправду люди душевные и искренние. Широкие и хлебосольные. Работящие и стойко переносящие все тяготы жизни. А жизнь у них была непростая.

Интересно, как у них получилась такая Нюся? Просто вопреки всем законам логики!

Нас будят рано, пора идти за грибами. Выдают штормовки и резиновые сапоги. Берем корзинки и гуськом шагаем в лес. Ивасюк ведет нас в сокровенные места.

Столько грибов я не видела никогда в жизни! Просто поляны подосиновиков и белых. Маслята – крошечные и скользкие. На поваленных деревьях россыпь опят! За пару часов у нас полные корзины. Ивасюк счастлив, что нас удивил.

Но дома мне становится не по себе! Боже! Как со всем этим справиться! Меня успокаивает Зоя:

– Оставляй! Я все почищу и разберу. Белые высушу на суп. А маслята и опята – засолю и замариную.

От избытка чувств я ее целую. Какая же она чудная тетка!

Нас кормят обедом и провожают в дорогу. Набивают полный багажник подарков – компоты, соленья, яблоки и сливы. Машина с трудом трогается с места.

На следующий день я приношу Зоины гостинцы на работу. Мы варим на плитке картошечку и едим ее с солеными грибами и маринованными помидорами. Все стонут от удовольствия. Какие тут суши?

Только почему-то грустит Сашулька. Глаза на мокром месте и все время жмет кнопки мобильника. Но ответа нет. Потом раздается телефонный звонок, и Сашка выскакивает в коридор. Ее долго нет, и я отправляюсь на поиски. Нахожу ее на улице. Под дождем. С глазами, полными слез. Я обнимаю ее и глажу по голове. Она ревет еще пуще и рассказывает мне, что от нее ушла русалка Матильда, коварная изменница. Ушла к мужику.

Я утешаю Сашку и веду ее в комнату. Ванесса без слов наливает ей стопку оставшегося коньяка. Сашка выпивает ее залпом, а потом допивает остатки прямо из бутылки.

Пьянеет моментально и уже через полчаса ржет в полный голос. Такой вот замечательный характер! Лидочка варит ей кофе.

Алена опять жалуется на своих домашних тиранов. На этот раз свекровь потребовала, чтобы Алена не отсылала деньги родным и отправила ее «на воды». Желательно, в Карловы Вары. У свекрови разбушевался гастритик.

Сашка предлагает Алене переехать к ней – жилплощадь-то освободилась.

Алена заливается густой малиновой краской. На ее лице – ужас. Наверное, она думает, что лучше мерзкая свекровь и бездельник муж, чем опасная и непонятная Сашка.

Лидочка тоже вся в переживаниях. Болеют дети и мается давлением мама – так она называет свою свекровь.

У неунывающей Ванессы тоже настроение хуже некуда. Она получила письмо от дочери с просьбой оформить на нее завещание на квартиру.

– И чего ей не хватает? – горько удивляется Ванесса. – Дом в три этажа, квартира в Риме.

Завещание давно написано. Просто очень обидно.

Я тоже не в лучшем настроении. Живо представляю себе домашнюю обстановку после рождения ребенка. Но пока надо пережить еще Нюсину беременность. А это тоже не для слабонервных. Домой ноги по-прежнему не несут. Я звоню мужу и предлагаю встретиться после работы в центре и где-нибудь поужинать. Надоело перед всеми танцевать и всем подавать. Я тоже, между прочим, работающая женщина.

И еще – большая эгоистка. Это уже понятно.

Дома все то же. Данька с работы не торопится. Я его понимаю. По всей квартире расставлены тазы. На случай если Нюсю затошнит. Меня тоже тошнило. Очень сильно. Четыре месяца. Но до туалета я почему-то добежать успевала. Как будто у нас квартира метров двести. И до туалета – километр. Мы натыкаемся на тазы, и они гремят под ногами.

Я вижу, как мой терпеливый муж тихо звереет. Сынок делает вид, что все это к нему не относится. Иногда ловлю его взгляд, полный беспросветной тоски. У меня к нему два чувства – злость и жалость. Или жалость и злость? Пока не поняла. Хреново в обоих случаях.

По утрам я по-прежнему натираю морковь с яблоком и делаю свежий сок – сельдерей со свеклой и грейпфрутом. Отвожу ее поутру в консультацию на анализы. Сыну нельзя опаздывать на работу. Мне – можно.

Короче, я сама во всем виновата. И вообще, добрые дела надо делать с открытой душой. Иначе – грош им цена.

А у меня на душе только кошки скребут. И это называется – «я делаю все это от души?».

У меня есть приятельница Светка. Точнее – соседка. Живет в квартире напротив. У нее такая история. Пять лет Светка жила со свекровью. Было непросто. Свекровь – женщина хара́ктерная. Светка с мужем решили взять ипотеку и купить квартиру. Свекровь, не стесняясь, говорила, что мечтает о том же, чтобы они поскорее съехали и она зажила вольной жизнью. Светка ходила по своей квартире и гладила руками стены. Ревела от счастья. Денег совсем не было. Ремонт сделали своими силами. Мебель закупили в «ИКЕА». Самую дешевую. В отпуск на море ездить перестали. Ездили в Подмосковье на озеро и жили в палатке. И все равно были оглушительно счастливы.

Но до поры. Однажды свекровь решила, что она очень скучает по внукам. И начала приезжать каждую субботу. В девять утра. Как штык. Ровно в девять. У нее была бессонница, и вставала она рано. Поутру в Светкину квартиру раздавался долгий и требовательный звонок.

Светке хотелось в выходной поспать. Потом поваляться и понежничать с любимым мужем. Потом выпить кофе и опять поваляться. Они имели на это право – чтобы выплачивать ипотеку, оба вкалывали на двух работах.

Но не тут-то было! Светка со стоном сползала с кровати и с лицом, словно перекошенным от зубной боли, шла открывать дверь.

Свекровь заходила и плюхалась на диван. Диван жалобно и протяжно вздыхал – Ольга Васильевна была дамой весьма корпулентной.

Потом Ольга Васильевна сообщала, что проголодалась. Просила чего-нибудь «простенького». Например, оладушек с яблоками. Или сырников с изюмом.

Светка вставала к плите. Из своей комнаты выбегали близнецы – Толик и Люся. Свекровь встречала их коронным жестом – приветственно махала правой ладонью. Как когда-то приветствовал с трибуны свой народ генсек Леонид Ильич Брежнев. Дети пробегали мимо нее. Она просила их не шуметь и поплотнее прикрыть дверь в своей комнате.

Потом она долго и со вкусом завтракала. Выпивала три чашки кофе. Интересовалась, что на обед. Тактично напоминала, что любит гороховый суп с копченой рулькой. Или, в крайнем случае, сборную солянку. И говорила, говорила, говорила…

В двести пятьдесят восьмой раз она рассказывала про то, как тяжело ей дался сын Витя. Как она отрывала от себя последний кусок. Как отказывала себе во всем подряд. Как проводила бессонные ночи у его постели. В общем, не мать, а необыкновенное и выдающееся явление природы.

Дальше шли рассказы о родственниках, знакомых и прочих малоизвестных Светке людях. Обязательно вспоминалась тетка Нина из Севастополя, завещавшая свое имущество «какой-то подруге, а не родной племяннице». Обида, не проходящая годами. Потом она вспоминала свою покойную свекровь и говорила, что та была «женщиной крайне бестактной». Правда, слава богу, виделись они нечасто, так как нетактичная свекровь проживала в городе Свердловске.

«Аллилуйя свекровям, проживающим в иных городах и весях!» – думала бедная Светка.

Светка скрипела зубами и варила гороховый суп. Конечно, с рулькой. Она была хорошим человеком и очень любила своего мужа Витю.

Кстати, Витя часа через полтора после приезда матушки срывал с вешалки куртку и сквозь зубы бросал, что он в гараж. К обеду его не ждать. Ольга Васильевна повторяла коронный жест правой ладонью. После обеда она ложилась отдыхать. В Светкиной спальне.

А Светка на кухне глотала слезы. По пятницам теперь у нее было ужасное настроение. Особенно к вечеру. Ночью спалось с кошмарами. Просыпаться и вовсе не хотелось.

Она молила бога, чтобы обесточился московский транспорт – троллейбусы и метро. Чтобы у свекрови заклинило замок или сломался лифт. Просто чтобы старую грымзу прихватил хронический радикулит. А ведь Светка была человеком незлобивым. Просто доведенным до отчаяния.

Она сидела на кухне и вспоминала, как свекровь ни разу не вышла с коляской во двор. Не прочла малышам ни одной книжки. Не рассказала на ночь ни одной сказки. Она сидела и перебирала, как четки, свои обиды. Есть непреложная истина – если ты хочешь что-то получить, нужно сначала отдать.

Видимо, Ольга Васильевна об этом не знала.

Вечером, просмотрев и прокомментировав все увиденные телепередачи, она выпивала пару чашек чая и собиралась домой. Вез ее на машине сын Витя. Нет! Это вполне нормально и абсолютно естественно! Просто Витя за неделю очень уставал, и ему хотелось вечером выпить пива.

Иногда, правда, не так часто, где-то раз-два в месяц, Ольга Васильевна оставалась ночевать.

Об этом подробно не будем – слишком травматично.

Светка иногда жалела, что Ольга Васильевна не правоверная иудейка. Ведь правоверные иудеи соблюдают субботу – шабат – и не могут передвигаться на транспорте.

В воскресенье утром Светка просыпалась с мигренью. Вставать с постели не было сил. Пойти в кино или в парк с детьми – тем более.

Светка понимала, что еще пару месяцев – и она окажется в психушке с диагнозом «острое нервное расстройство». И она решила спасать семью. Посадила мужа напротив себя и тихо и четко все изложила. Муж, естественно, со всем согласился. Он очень любил свою маму. Но и жену он тоже любил. И разводиться никак не собирался. И они решили действовать.

Витя поехал к матушке. Сказал, что есть серьезный интимный разговор. Ольга Васильевна обожала серьезные и интимные разговоры.

Витя рассказал ей, что отношения со Светкой у них совсем испортились, потому что они пашут как кони и совсем не отдыхают. Потому что с близнецами очень сложно. Потому что Светку достала готовка и все домашнее хозяйство. Что она стала злобной и раздражительной. Что у них – прости, мама, – давно нет супружеских отношений. Что жена предлагает развестись и поделить детей. Люся ей, а Толик – ему. Одна она детей не поднимет. Он, Витя, в принципе, не возражает, потому что тоже задолбался. И вообще, у него есть на примете одна молодая девица. Из Кишинева. Работает у них в конторе буфетчицей. И они даже – по секрету – уже ходили с ней в пивной бар.

В общем, заключил Витя, я, наверное, мамуль, скоро переберусь к тебе. С Толиком, разумеется. По выходным буду брать Люсеньку. Ребятам ведь будет непросто друг без друга. И еще пообещал познакомить Ольгу Васильевну с Аурикой. Той, которая буфетчица из Кишинева.

Ольга Васильевна слегла с давлением. Жестоко, но по-другому было нельзя.

Потом она принялась обзванивать подруг. Все поносили Светку и называли ее неблагодарной стервой. И даже еще покруче. Для Ольги Васильевны это был мед и бальзам. Свою дозу счастья она получила. Напоследок она позвонила подруге Инессе – самой умной из своих приятельниц. Инесса ее внимательно выслушала и объявила, что она, Ольга, полная и клиническая дура. Что ни в коем случае нельзя допустить развода.

– Да, может быть, Светка – не подарок. Но от нее знаешь чего можно ждать. Она порядочный человек, если терпит тебя, Оля, старую каргу, все выходные. Ты должна им помочь! Сделать все, что можешь, и даже больше!

– Что? – испугалась Ольга Васильевна.

В принципе, она считала, что все уже сделала. Например, родила Светке прекрасного мужа Витю!

Разве мало?

Инесса терпеливо начала объяснять, что в случае развода к Ольге Васильевне придет на ПМЖ сын Витя, прописанный на этой жилплощади, к слову. И внук Толик. А это означает многое. Например, готовку, уборку, стирку и глажку. Гуляние с ребенком. Дальше – школу, уроки и учителей. Домашние задания. Сопли и инфекции. По воскресеньем – Люсечка. Детей уже двое.

Но это еще цветочки! Ягодки – это буфетчица с нежным именем Аурика, которая пренепременно захочет проживать в этой квартире, увы, без лишних помех. То есть без Ольги Васильевны.

– Так что коротать последние денечки будешь, подруга, в доме престарелых, – безжалостно заключила Инесса.

Ольга Васильевна положила трубку, не попрощавшись, и часа три просидела на диване, оценивая скорую жизненную перспективу.

Потом опять набрала номер Инессы и взвыла:

– Что делать? Спасай!

Инесса тяжело вздохнула и принялась объяснять:

– Во-первых, прекрати туда шастать. Дай им побыть вдвоем. Для этого, во-вторых, забирай внуков на выходные. Хотя бы через раз. В-третьих. Достань из-под жопы свою сберкнижку и купи им путевки на море. Для них это будет романтическое путешествие, которое восстановит их былой трепет. А денег у тебя и так – задницей ешь.

На это Ольга Васильевна решила сначала обидеться, но потом передумала.

Она внимательно выслушала Инессу и гордо сказала, что подумает.

– Не опоздай! – бросила напоследок коварная подруга.

На следующие выходные Ольга Васильевна предложила сыну привезти к ней внуков.

Ей, конечно, было непросто – все-таки немолодой человек. Но выход нашелся. В соседней квартире жила одинокая и бездетная женщина Тася. За символическую плату три часа она гуляла с детьми во дворе. Отвозила их в цирк и Уголок Дурова. Билеты покупала Ольга Васильевна. По совету все той же Инессы. С готовкой проблем не было – Толик с Люсей, как все дети, обожали макароны. С сыром и даже без. На завтрак и ужин и вовсе ерунда – творожки, йогурты и глазированные сырки.

По телевизору шли по выходным бесконечные мультики. Дети сидели перед ящиком, как приклеенные, – дома смотреть телевизор в таких масштабах им не позволялось.

На годовщину свадьбы Ольга Васильевна торжественно преподнесла сыну и снохе путевку в Хургаду. Светка ее целовала и говорила, что больше таких свекровей на свете нет.

Из поездки, загорелые и счастливые, Светка с Витей привезли ей золотого скарабея на золотой же цепочке. Все были счастливы.

А главное, Ольга Васильевна сильно привязалась к своим внукам – Толику и Люсе. Да нет, не просто привязалась, горячо полюбила.

Ведь когда что-то вкладываешь…

Только вот «серый кардинал» Инесса осталась без подарка и благодарности.

Впрочем, один подарок она когда-то получила, при рождении, – хорошие мозги.

А кулон с цепочкой она и сама себе купит. Она дама небедная.

Какая свекровь Ольга Васильевна? Хорошая или плохая? По крайней мере вменяемая. Пусть даже все это она делала из чистого эгоизма. Все мы – живые люди. Плохого и хорошего хватает у всех. Все, в той или иной мере, заложники своих пристрастий и привычек. Не будем никого судить! Главное – результат!

Мы пьем соки, гуляем и готовимся к родам. Я поднимаю всех знакомых, чтобы найти хорошего врача-акушера. С ужасом вспоминаю свои роды. Кошмар кошмарный. В смысле, роды по-советски. С окриками врачей и акушерок, но без обезболивания. Было ощущение, что мы все, рожающие и замученные, враги народа. Нас открыто ненавидели и даже не пытались это скрыть. Я рожала больше суток. Про меня все забыли, никто не подходил. Когда отошли воды, я позвала на помощь. Была глубокая ночь. Акушерка сказала, чтобы я ждала до утра. Ничего со мной не случится. Акушеры – тоже люди. А люди хотят по ночам, как ни странно, спать. Я плакала и звала на помощь маму. Тихо-тихо. Мама, наверное, услышала. Она примчалась в роддом в семь утра. И подняла кипиш. Да такой, что ко мне подлетел главврач. Я родила. С божьей и маминой помощью. А если бы мама не подоспела?

Потом нам не выдавали чистые пеленки. Экономили. Пеленки лежали в закрытом шкафу в коридоре. Я взяла нож и взломала замок. Гнить не хотелось. Мне пригрозили досрочной выпиской. Я рассмеялась им в лицо и настучала маме в записке. Завотделением пришла и села на край моей койки. Вымученным голосом она пыталась выяснить, что меня не устраивает. Шкаф с пеленками больше не запирали. Починили бактерицидную лампу в палате. Столяр отогнул полуметровые гвозди на форточке. Мы смогли проветривать палату.

Когда я выписывалась, мне казалось, что я вырвалась из ада.

Теперь полно прекрасных частных клиник, с человеческими условиями пребывания, где чистота и хорошее питание. Но главное – свой врач и акушер. Это залог успеха. Врача нашла мама. Врач сказал, что надо лечь дня за два-три до родов. Нюся категорически отказалась.

Мы с мамой обиделись. Какой эгоизм! Думать о себе, а не о ребенке. Танюша мне терпеливо объясняла, что в Нюсе еще не проснулись материнские чувства.

Я предположила, что они могут не проснуться и после родов. Танюша сказала, что я очень недобрая и что открываюсь ей с новой стороны. Понятно, что не с положительной.

Роды начались ночью. В субботу. Все, как я накаркала. Кассандра, блин. Наш врач был на даче. Дача в ста километрах от Москвы. Пока он, бедолага, добирался, Нюся почти родила. Родила, слава богу, довольно легко.

У меня внук! Вес – три семьсот, рост пятьдесят четыре сантиметра. В своего папашу – не короткий. Мы стоим под окном палаты и радостно вопим. Нюся к окну не подходит. Сообщает по телефону, что она спит. И что мы ей мешаем.

Я сдерживаюсь, чтобы не разреветься. Данька растерян. По-моему, он не очень понимает, что произошло. И что нас ждет впереди, кстати, тоже!

Вечером приезжают Ивасюки, и мы выпиваем за здоровье малыша и его родителей.

И никто не испортит мне праздник!

У моей бабушки была родная сестра Любочка. За два года до войны Любочка вышла замуж и родила дочку Маришку. Муж ушел на войну и погиб через четыре месяца. Конечно, она горевала. Но замуж вышла без особой любви и полюбить мужа не успела. Любочку с дочкой эвакуировали в глухое татарское село. Поселили в доме у старой татарки тетушки Зифы. Крошечная и круглая, как колобок, в кипенно-белом платочке на голове. По-русски она почти не говорила. У Зифы был сын Шамиль. На фронт его не взяли как больного туберкулезом костей. Кроме него, в колхозе оставались еще пару стариков. Шамиля назначили председателем. Он еле передвигался на двух костылях.

Татары приняли Любочку с дочкой как родных. Ели за одним столом. Девочке – лучший кусок. Через год Любочка сошлась с Шамилем. Не от тоски, у них случилась большая любовь. Та, что случается в жизни нечасто. Как единственный молодой мужчина, пусть и инвалид, Шамиль был в селе завидным женихом. Молодые красавицы были не прочь выйти за него замуж. А тут – русская. Чужая. Да еще с ребенком. Любочка шла по улице и опускала глаза.

Единственно, кто принял ее всем сердцем, – это татарская свекровь. Она называла Любочку дочкой, а Маришку – внучкой. Научила готовить татарские блюда – беляши, кыстыбый, чак-чак.

Только русский язык никак освоить не могла, но они понимали друг друга без слов. А вот Маришка уже вовсю болтала на татарском и крутилась возле бабушки. Зифа укладывала ее спать и пела колыбельную. Маришка ее не отпускала и целовала морщинистые щеки.

Шамиль и Любочка расписались. В город Любочка решила не возвращаться. Мечтала родить мальчика, но не довелось. Шамиль умер.

Любочка поехала в Москву. Маришка осталась с бабушкой. Когда Любочка за ней вернулась, та не захотела уезжать. До восьмого класса Маришка росла в селе. Потом Любочка ее уговорила уехать в город учиться. Каждое лето, до самой смерти бабушки, они приезжали в Татарию.

Замуж, кстати, Маришка вышла за татарина. Потому что считала себя татаркой. Свою дочку она назвала в честь бабушки – Зифой.

Такая вот история.

Мы дома. В том же составе плюс мальчик по имени Илюша. Наш внук. Илюша – копия маленького Даньки. Я могу смотреть на него часами. Смотреть и умирать от счастья.

Но смотреть на него долго не получается. Дел невпроворот. Я беру отпуск. Три раза в неделю приезжает на помощь Зоя, мы спим с ней на одной кровати. Зоя гуляет с ребенком, а я готовлю и глажу. Нюся лежит и смотрит телевизор. Или спит. Я понимаю, сон для кормящей матери – это святое. Весь ее вид говорит о том, что она нам сделала великое одолжение и доставила огромное счастье. Последнее – чистая правда. Илюшу мы все дружно обожаем.

Но… Совесть-то иметь надо! Или хотя бы иногда ею пользоваться. Но это в том случае, если она, конечно, есть…

Илюша, как и положено младенцу, по ночам не спит. Когда крики становятся невыносимыми, я врываюсь в комнату и хватаю его на руки. Нюся говорит: «Пусть орет. Не надо ему потакать».

Кому? Месячному ребенку? Я боюсь, что он накричит пупочную грыжу. Что у него расстроится нервная система. Про то, что нервная система у всех нас уже расстроилась, я не говорю.

Даньку еле держат ноги, муж тоже не высыпается. А ведь им на работу! Мне, кстати, скоро тоже. Думаю об этом с ужасом. Предлагаю сыну спать в комнате отца. Какой смысл не спать всем одновременно? К тому же внука я готова на ночь брать к себе. Жалко мужа и сына. Кормильцев, между прочим.

Нюся возмущается и обижается. Отец должен спать с ребенком. Вставать к нему по ночам. Словом, разделять все тяготы. Иначе он не прочувствует свое отцовство.

Я объясняю ей, что сама она добирает сна днем. Но это не аргумент. Так же как и то, что кормящей матери нельзя есть виноград, свежие огурцы и котлеты с булкой из «Макдоналдса».

Нюся опять обижается и говорит:

– А мне хочется.

Вот это, я понимаю, аргумент. Железный. Не поспоришь. А потом она сообщает, что вообще заканчивает грудное вскармливание. Потому что надоело. Хочется пива и покурить.

Я ничего не отвечаю. У меня нет слов. Я призываю в сообщники Зою. Но это не помогает. Нюся пьет таблетки от грудного молока и кормление завершает.

Я не ангел. Ни в коем случае! Даже не претендую. Я тоже была измучена, раздражена, цапалась с мужем. Сама готовила, прибиралась и стирала. Целыми днями гладила детское – с двух сторон. Мне никто не помогал, все работали – и свекровь, и мама. Мама приезжала по выходным и уходила с коляской гулять, чтобы я хоть пару часов поспала. Но всегда находились дела. «Поспать» оставалось заветным словом и несбыточной мечтой. Памперсов в свободной продаже еще не было. А были ведра с замоченными пеленками.

Но я помню, какое это было ни с чем не сравнимое счастье – кормить сына грудью! Как он чмокал, а потом закрывал глазки и засыпал. Как я тормошила его за щечку и пыталась разбудить. Как от него вкусно пахло грудным молоком. Как я плакала, когда оно закончилось! Мне казалось, что я сына чем-то обделяю. Что-то недодаю.

Нюсе так не кажется. И я совершенно бессильна! Ни на что повлиять не могу! Внук мой. Я все для него делаю. Только не могу принимать решения. У него есть родители. Ну, тогда, если вы нас не слушаете и наше мнение не учитывается, обходитесь без нас!

У Илюши начинается диатез. Я кидаю на Нюсю уничижительные взгляды. Она их не замечает. Крепкие нервы!

Мама говорит, чтобы я не вмешивалась и поскорее выходила на работу, «чтобы не видеть хотя бы пару часов весь этот кошмар».

И я выхожу на работу. Ура! Или – не ура?

Я счастлива, что снова в строю. Хотя из-за бессонных ночей я все время зеваю и меня пошатывает. Домой я стараюсь звонить пореже. Как ни позвоню, обязательно бужу Нюсю.

Девчонки мои мне очень рады. Я потихоньку прихожу в себя, все-таки положительные эмоции.

У Сашки новый роман. Девица по имени Фекла. Где она их берет? То Матильда, то Фекла…

У Алены, похоже, что-то меняется. В сознании. А это – уже начало. Мы слышим, как она орет по телефону на свекровь и шваркает трубку. Сашка поднимает вверх большой палец.

У Лидочки все то же. Она не очень-то делится. А вот Ванесса, похоже, приобрела нового кавалера. Какой-то вдовец из соседнего подъезда.

– Шустренький! – смеется довольная Ванесса.

Интересно, что она имеет в виду? Неужели…

Ну, дай им бог!

Я прихожу домой с работы. Честно говоря, валюсь с ног. Наверное, перечислять то, что меня встречает дома, уже не стоит. Мою посуду, запускаю стирку и готовлю ужин. Почти безропотно. Спрашиваю Нюсю, гуляла ли она с Илюшей. Гуляла. На балконе. А какая разница? Она удивляется. Потом она сообщает, что надо идти в поликлинику на прививки.

Я теряю дар речи. Что, ребенок уже идет в детский сад? Гуляет в песочнице? Ребенку три месяца, какие прививки? Притом что от искусственного вскармливания он весь в диатезе. Да и вообще, к прививкам я отношусь далеко не однозначно. Во всяком случае, не в этом возрасте.

А она долдонит:

– Врач сказал, значит, надо.

Я потихоньку звоню сватье. Пытаюсь привлечь ее в союзники. Но Зоя тоже считает, что надо, раз врачи говорят.

– А свои мозги для чего? – рявкаю я.

Наверное, Зоя сейчас очень жалеет свою дочку. Такая ей досталась злючая свекровь! И лезет во все. Все ей надо! Делала бы все, что положено. И не вмешивалась в чужую жизнь!

Но я подключаю сына. Я очень настойчива и категорична. Данька объявляет Нюсе, что на прививку идти не надо.

Нюся отвечает:

– Ясно. Ясно, чья это работа.

Мне наплевать. Интересы ребенка дороже.

Я жалуюсь маме. Возмущенная мама говорит, что Нюсе надо оставлять задание, например отварить макароны на ужин. Прокрутить котлеты.

Мама считает, что я сама во всем виновата. Сначала посадила всех на голову, а теперь злоблюсь. Привет от Танюшки! Дрессировщики!

Она права. Перед сном я вежливо, но твердо прошу Нюсю сварить на ужин макароны.

Потом окончательно наглею и еще предлагаю заодно запечь курицу.

Нюся смотрит на меня с недоумением:

– Ну, я же здесь не хозяйка!

– Не хозяйка, – подтверждаю я. – Но ты тут живешь. И у тебя есть муж.

– Муж – да, – соглашается она. И предлагает питаться отдельно: отдельная полка в холодильнике, отдельные кастрюли.

Я не понимаю:

– Отдельно от чего?

– Друг от друга, – спокойно объясняет она.

Мне кажется, что меня хватит удар. Отдельно от меня? От моего мужа? А нам – отдельно от нашего сына?

– Так многие живут, – пожимает плечами Нюся.

Я делаю шаг вперед. К ней. И тихо и внятно говорю по складам:

– Запомни! Так не будет. Ни-ко-гда. В моем доме! Ясно?

Она пятится назад. Снова пожимает плечиком и бросает:

– Ясно.


Я ухожу к себе. Курю в форточку, и меня трясет. Решаю, что сыну я ничего не скажу. Мне его жалко. Не как сына, а как человека.

А может быть, сказать надо? Может быть, он что-то поймет?

Но есть Илюша! И это неоспоримый факт!

Кстати, ни макароны, ни курицу на следующий день Нюся не приготовила.

Интересно, кто кого? Хотя ответ мне, кажется, уже ясен. Я проиграла.

Но не всегда отношения с невесткой – война.

С этой женщиной я была знакома лично. Так что рассказ из первых уст.

В тот год, по наводке моей бестолковой приятельницы, мы поехали в Геленджик. На машине. Было здорово – мы молодые, машина новая, дорога интересная. Данька впервые увидел горы. Сняли халупу у семьи местных греков. Халупа – не то слово! Шанхай! Домик дядюшки Тыквы. В каморке – две кровати с панцирными сетками и раскладушка для Даньки. И таких халуп – штук десять в ряд. Построенных, по-моему, из картонных коробок. Душ один на всех. Так же как и туалет «типа сортир». В смысле, дырка в полу. Жуть! Но на другое у нас денег не было. А ребенку нужны море и фрукты. У греков была русская невестка. День напролет в маленькой комнатухе без окон она варила самогон. Надышавшись парами, выпадала из комнатухи мордой об землю, и ее никто не поднимал, пока она сама не приходила в себя. Страшноватое зрелище, честно говоря. Данька сначала пугался и плакал, а потом привык.

Сами хозяева жили в новом трехэтажном кирпичном доме. Во дворе, под навесом, была кухня. Пять столов и три плиты. Еще и два холодильника, из которых непонятным образом исчезали добытые в тяжелых боях продукты. Море было грязное. Пляж кишел народом. Цены на фрукты, как в Москве. Но ребенок дышал морским воздухом! И мы мучились дальше.

В нашем дворе люд был со всей империи: Питер, Краснодар, Мурманск, Вологда, Киров и Минск.

По ночам было шумно – гудели студенты из Питера. Муж из Мурманска ревновал свою жену, поднимал на нее руку. По-моему, было за что. Как только он засыпал, она мигом просачивалась к питерским студентам. У пары из Минска истошно вопил двухлетний ребенок. Сварщик из Тюмени, страдающий астмой, надрывно кашлял ночь напролет.

В общем, отдых по-советски. Секс для бедных. Не знаю, многие говорят, что раньше отдых был доступный. Но моя семья, например, никогда не получала дармовых путевок. Ни на море, ни в Подмосковье. Мои родители, кстати, тоже. Всегда отдыхали дикарями. Со всеми вытекающими, малоприятными моментами и подробностями. Так что, когда мы смогли себе позволить Турцию, Испанию и Египет, нашему восторгу и счастью не было конца. Отдельный номер! С туалетом и душем! Прекрасная кровать, холодильник и телевизор. Балкон с видом на море. Еда на любой вкус! И никакой грязной посуды! Мы наконец почувствовали себя людьми!

Но до этого было еще далеко. А пока – мы в Геленджике. Хозяева пьют и без стеснения выясняют отношения. Соседи – описано выше.

В соседней пристройке жила одинокая женщина. Очень тихая и приятная. Примерно лет сорока. Из города Донецка. Вернее, из-под Донецка, из шахтерского поселка. Мы, что вполне естественно, познакомились. Она даже предложила помощь – отпускала нас в кино по вечерам, а сама приглядывала за спящим Данькой. Как-то к слову, совсем не специально, она рассказала свою историю.

Муж и сын – шахтеры. Здоровье подорвано, труд каторжный. С продуктами, впрочем, как и везде, сложности. Экология ужасная. Аварии на шахтах. Все выживают, как могут. Государству, как всегда, наплевать. Ее сын знакомится с девочкой. Девочка детдомовская, сирота. На свете никого нет. Она, Рая, говорит, что «девонька чудесная». Она приняла ее всем сердцем и стала для нее матерью. Живут все вместе и очень дружно. Девочку она называет дочкой. Всегда на ее стороне. Ругает сына, если он не прав. Девочку жалеет.

Но приходит беда. Раина невестка заболевает – онкология, рак крови. Девочку везут даже в Москву. Для этого Рая относит в ломбард все свое нехитрое золото. В Москве диагноз подтверждают. Уезжают домой. Проходят все круги ада. Рая не выходит из больницы. Кормит сноху с ложки. Дальше – курсы химиотерапии. Девочка почти не встает с постели. Под окнами ставят раскладушку, и муж выносит ее на руках во двор. В хорошую погоду. Рая ее моет и выносит горшки. Достает дефицитные лекарства, для чего пишет письма в столицу. Бьется за ее жизнь так, как не всякая мать.

И девочка живет! Даже начинает понемногу ходить. Проходит три года. Раин сын, молодой и здоровый парень, находит себе зазнобу. Что вполне понятно. Рая все понимает, но приказывает сыну ночевать приходить домой. Чтобы не расстраивать больную жену. Сын, конечно, все выполняет. С женой он ласков и терпелив. Она ни о чем не догадывается. А если и догадывается, то гонит от себя нехорошие мысли. В их доме ничего не изменилось. Все по-прежнему. Ее семья – самые родные и любимые люди. Никто не дал ей ни разу в этом усомниться. Когда у девочки рецидивы, Рая поднимает на ноги всю местную медицину. С ней предпочитают не связываться.

Соседки Раю и жалеют, и осуждают. Мол, не дает сыну устроить нормальную жизнь. Чужое дитя дороже своего. Соседки есть соседки! А она удивляется – какое «чужое»? Дите ведь, человек! Как от нее отступиться?

Простая русская баба. С нелегкой судьбой. Про величие души и богатство сердца говорить не будем.

Вечером она показывает мне подарки для девочки – кофточки и брючки. Совсем маленького размера.

– Пусть порадуется, – говорит Рая и улыбается.

И еще каждый вечер бегает на почту. Отстаивает двухчасовые очереди, чтобы поговорить со снохой.

Без комментариев.

Я не могу на нее смотреть! Я больше не могу работать над собой. Я не хочу смотреть на сына. Мне его уже не жалко. Устроить себе и нам такое! Кретин недоделанный! Что я упустила в своей жизни? Что не смогла ему объяснить? Что не смогла донести?

Я совсем перестала спать по ночам. У меня обострилась язва и каждый день болит голова. С мужем мы почти не общаемся. С сыном тоже. Ужинаем поодиночке. Прячем друг от друга глаза. Обстановка в семье невыносимая! Что мне делать? Как поступить? Как спастись и спасти своих близких?

Никогда я не была в таком отчаянии! Шутки кончились. Острить на тему моей невестки больше не получается. С подругами по телефону я не общаюсь. Просто лежу в своей комнате и смотрю в стену. Ни сын, ни муж ко мне не заходят. Им самим хреново. Утешать меня у них нет никакого желания. На выходные муж уезжает к матери и работает там. Я понимаю – там покой и тишина.

Данька берет халтуру в субботу, ездит на работу, чтобы поменьше находиться дома. Говорит, что хочет побольше заработать. Ха-ха. А куда деваться мне?

Хватит. Я не позволю так коверкать свою жизнь. Надо принимать решение. Иначе – пропасть. Яма без дна.

Я еду к маме. Плачу у нее на плече. Она тяжело вздыхает и почти не комментирует. Говорит, что я состарилась на десять лет и что мой муж от меня в итоге слиняет. Мама не очень умеет утешать. Зато она говорит правду и все расставляет на свои места. Без иллюзий.

И она предлагает выход. Снять этим придуркам квартиру. Оказывается, все проще простого!

Но я пугаюсь.

– А Илюша? Как эта справится с ним? Загубит ребенка!

Мама говорит:

– Ерунда. В конце концов, у нее есть мать, пусть приезжает и помогает. Пусть нанимают няню.

– Какую няню? – снова пугаюсь я.

Потом вспоминаю про деньги. Где взять деньги на съемную квартиру.

Мама говорит, что поможет. Что у Даньки зарплата. Что есть Ивасюки. Есть баба Тома. Короче, если всем миром…

Я остаюсь ночевать у мамы и в первый раз за много дней сплю как убитая. Без снотворного.

* * *

После краха моего бессмысленного первого брака я не могла ни с кем встречаться года полтора. Родители не на шутку разволновались. Решили меня с кем-нибудь познакомить. Бросили клич по родственникам и друзьям. Начали поступать предложения. Особенно старалась мамина тетя Анеля. Анеля была бездетна и имела за плечами три вполне удачных брака. Все ее мужья уходили из жизни и оставляли Анеле неплохое наследство. Всю жизнь Анеля изображала из себя беспомощное и не приспособленное к жизни дитя. Внешне она была похожа на куклу – нежные кудряшки, круглые глазки и хрупкая фигурка. Анеля хлопала глазками и говорила, что ничего не понимает в этой сложной жизни. Не может сопротивляться невзгодам и принимать решения. Мужчины с готовностью принимались решать ее проблемы. С такими женщинами они чувствуют себя весомее и значительнее.

Мама говорила, что у Анели железная воля и что «щучка она еще та». Я думаю, что искусство понесло непоправимую потерю, не приобретя в лице Анели великую драматическую актрису.

Словом, мужья нежили, холили и старались доставить ей радости и удовольствия. Анеля заявляла, что она типичная чеховская «душечка», а на деле была расчетливой, далеко не бескорыстной штучкой.

На старости лет, потеряв последнего мужа, она впервые в жизни устроилась на работу. Не потому, что нуждалась в деньгах. Ей просто наскучило сидеть дома. Недалеко от ее дома находился кожно-венерологический диспансер. Пешком – три минуты. Анеля устроилась в регистратуру. Она говорила, что работа очень интересная, с людьми. Много «потрясающих, жизненных историй». Много интересных персонажей. Она обожала послушать истории про чужие судьбы.

В общем, на работу ходила как на праздник. Говорила знакомым, что «может посодействовать в решении венерологических проблем». Все от нее шарахались.

Вот она-то и принялась искать мне жениха. Очень активно. Анеля, надев на нос очки, внимательно изучала обложку медицинской карты. Если мужчина был не стар и имел московскую прописку, тетушка высовывала физиономию в окошко и с заговорщицким видом шептала ошарашенному «претенденту», что у нее очень важное и строго конфиденциальное дело.

Мужчина пугался и беспокойно оглядывался по сторонам, полагая, что этой даме в белом халате известно что-то страшное о его болезни. Что она хочет его о чем-то предупредить или предостеречь. Тетушка железной дланью вцеплялась в его пиджак и выволакивала в пустую рекреацию.

Там она начинала жарко шептать, что у нее есть замечательная родственница. Чудесная девочка. Из прекрасной семьи. Показывала мою фотографию и пыталась всучить мой телефон. Претендент отпрыгивал в сторону и пытался вырваться из цепких Анелиных рук. Получалось не у всех. Когда я у нее спросила, не боится ли она предлагать мне кавалеров с венерологическими проблемами, она легкомысленно отмахивалась и авторитетно заявляла, «что теперь все лечится».

Конечно, она же была сотрудником лечебного учреждения с богатым медицинским опытом! Человек в белом халате!

Слава богу, мне никто ни разу не позвонил. Видимо, потенциальные женихи справедливо решали, что у такой сумасшедшей тетушки, наверное, не менее сумасшедшая племянница.

Или были целиком сосредоточены на процессе излечения триппера или сифилиса.

Через два года после развода я познакомилась с Павлом, своим будущим мужем. Познакомилась в метро, очень банально. Он не выглядел ловеласом и в дальнейшем мне признался, что так знакомился в первый раз.

В тот же день мы прошатались по улицам часа четыре. Нам было очень интересно болтать. Обо всем на свете. У нас оказались схожие вкусы на очень многое – книги, кино и музыку. На следующий день мы пошли в Пушкинский. И там тоже удивились: нам нравилось практически одно и то же. Потом пошли в кафе на улице Горького и выпили бутылку шампанского. В тот же вечер Павел сделал мне предложение. Я почему-то не очень удивилась и почему-то сразу же согласилась. На второй день знакомства.

Я не была безумно влюблена. Мне нравился Павел как человек. Не был противен как мужчина. И еще я понимала, что надо устраивать жизнь. Короче говоря, я поняла, что с этим человеком можно делить время. И подумала, что я не прочь родить от него ребенка. А ребенка мне очень хотелось. Очень-очень.

Мы познакомили родителей. Все отнеслись друг к другу вполне терпимо. А мои расценили будущего зятя и вовсе как подарок небес. Им было с чем сравнивать.

Да и по поводу моих умственных способностей они волноваться перестали. Ярлык «идиотка» с меня был торжественно снят.

Мы сыграли скромную свадьбу у нас дома. Были только самые близкие. Пришлось позвать и Анелю. Так, бедолага, старалась! А справились без нее.

Жить мы стали у моих. Так что мне ломать себя не пришлось. И Павлику тоже. Его искренне полюбили и приняли как родного сына.

Жили мы хорошо, дружно, без скандалов.

А мужа я полюбила года через три. Несмотря на то, что его человеческие достоинства и истинно мужской характер были обнаружены и оценены мною довольно давно. Гораздо раньше, чем я смогла его полюбить. Не как человека, а как мужчину. И я со временем поняла, что есть только одно местоимение – мы. И такое, оказывается, бывает.

* * *


Квартиру для молодых мы сняли за две остановки от нас. Данька был обескуражен нашим решением, но я попыталась все ему объяснить. Сказала, что это необходимо, иначе будет только хуже. Мы окончательно разучимся друг друга понимать, мягко говоря. Он вздохнул и согласился. Нюсе, разумеется, квартира не понравилась. Не тот ремонт, не та мебель, не тот вид из окна.

Но думаю, что причина ее недовольства крылась в том, что в квартире не было балкона. Я постаралась специально. Так что она поняла – с ребенком придется, увы, гулять.

Конечно, приезжала Зоя. Готовила, гладила и стирала.

Приезжала и я, привозила продукты и гуляла с Илюшей во дворе. В воскресенье вечером мы с мужем отпускали молодых родителей на свободу – в кино или в кафе. С Нюсей у меня были отношения сдержанные и дипломатические. При встрече мы не целовались, но мужественно друг друга терпели.

А дома у нас наступил медовый месяц! Да что там медовый месяц! У нас дома наступил рай! Блаженство. Умиротворение. Покой.

Короче, абсолютное и безоговорочное счастье.

Честно говоря, я даже не очень скучала по сыну. И не очень переживала о том, как он питается и в каких рубашках ходит на работу.

Нет, я все-таки эгоистка.

Ну и ладно – что выросло, то выросло. И мне почему-то не стыдно. Совсем.

* * *

Теперь снова о своем прошлом. Жили мы дружно и спокойно, пока не заболел мой папа. Тяжело и безнадежно. Я была беременна. После рождения Даньки мы переехали к свекрови, чтобы не беспокоить отца.

Тамара Аркадьевна приняла нас сдержанно. Тогда я ее осуждала, а теперь понимаю. Мы здорово нарушили ее жизненный уклад. К тому же она патологическая чистюля. А тут – пеленки, тазы с пеленками, ведра с пеленками, кастрюльки, бутылочки, марля на веревках, коляска с грязными колесами.

Конечно, это все ее раздражало. Стремление к чистоте у нее было нездоровое, патологическое. Например, она любила всем рассказывать, что из ее унитаза «можно пить». В смысле его чистоты. Моя мама однажды поинтересовалась:

– А что, у вас чашки закончились?

Я старалась поддерживать чистоту, как могла. Но Тамара была недовольна. Я протирала пыль, она брала чистую тряпку и шла вслед за мной. Я мыла полы, она перемывала. Посуду она терла пальцами. Если скрипит, значит, вымыта хорошо. Я честно – очень старалась. Но боялась, что впаду в маразм. У меня началась неврастения. Я стояла над обедающим мужем с кухонной тряпкой. Как коршун. Хватала тарелку и начинала яростно протирать стол. Муж смотрел на меня с ужасом. А однажды шваркнул тарелкой и встал из-за стола. Я поплакала и поняла, что надо над собой работать. Сначала ставила на стол ужин и выходила из кухни. До окончания ужина убирала все кухонные тряпки. Когда хотелось вскочить и что-нибудь подтереть, я густо мазала руки жирным кремом. Ждала, пока он впитается и заодно пройдет мой приступ.

Муж все видел. Однажды сказал:

– Забудь. Наши чувства и наши нервы дороже.

И стал заваривать мне литровую банку трав – валерьяновый корень, пустырник и пион.

Надо сказать, что моя свекровь совершенно не умела готовить. То есть она, конечно, готовила, но все это было, мягко говоря, малосъедобным. Ведь умение готовить – это тоже дар. Талант. Или хотя бы способности. Как шить, вязать или разводить цветы. Кухня обмана не терпит. Так же, как суеты и пренебрежения. «На авось» тут не получится. А Тамара Аркадьевна готовить не любила. То есть теорию знала, кулинарные книги читала. Но не любила. А когда не любишь – душу не вкладываешь.

Она умудрялась испортить все – вырезку, отбивные, жареную картошку, сырники, шарлотку. Все то, что не требует особого труда и затрат времени. О сложносочиненных блюдах я и не говорю! У нее хватало ума просто к ним не притрагиваться.

А Павел уже успел разбаловаться. Сначала у моей мамы. Потом – у меня. Все женщины в нашей семье готовили хорошо. Бабушка, бабушкина сестра Аня. Анины невестки – Зина и Света. Моя мама. Сашкина жена Фаридка. Ну и я, наконец. Причем готовка была для нас удовольствием, а не оброком.

Готовить я не успевала, Данька почти весь первый год не спал – ни днем ни ночью.

Готовила Тома. А есть мы не могли. Но как объяснить человеку, что это просто невкусно?

Ладно я. Я могу выпить кофе с сыром и буду вполне довольна. А Павел? Ему нужно пообедать и поужинать. Он мужик. Тома ставила перед ним тарелку щей. В щах плавала редкая капуста и крупно нарезанная сыроватая картошка. Солить она не солила. Почти. Говорила, что соль – это яд. Перец вреден для желудка. Сметану в мясной суп класть нельзя. Варенье – вред, сплошной сахар. Сливочное масло – катастрофа. Ну а сосиски и колбаса – это вообще за пределами здравого смысла.

Конечно, она была по большому счету права. Но мы были молоды и здоровы. Нам хотелось и сосисок, и колбасы, и пирожных, и маринованных огурчиков.

Она считала, что я не берегу здоровье мужа, плохо на него влияю, что он привык к «другой системе питания».

А Павел уже не мог хлебать ее пустые щи. Мою еду она принципиально не ела. Я очень расстраивалась. Но однажды, приготовив перцы с мясом и рисом, наутро обнаружила недостачу. Тома съела перцы поздно ночью. Холодные! Четыре штуки!

Не поверите, я была счастлива. С тех пор, не особенно, правда, нахваливая, она стала ужинать вместе с нами.

А муж мне однажды признался, как многого он был лишен, не получая удовольствия от еды все детство и юность. Наверстал, слава богу! Теперь ему вкусно только дома – еще одна проблема. Снисходит он только до моей мамы.

Ну а вообще, жизнь в чужом дому была не сахар. Свекровь гостей не любила, прийти к нам никто не мог. От музыки у нее болела голова. После ночи с Данькиными воплями она целый день не вставала и пила корвалол. Мы переживали и извинялись. Она начала обижаться на все подряд, уже не помню на что.

Меня раздражали ее привычки. Например, телефонные аппараты стояли и у нее в комнате, и у нас. Я всегда любила потрепаться – с мамой, с подружками. Ну, какие еще при грудном ребенке у меня были развлечения?

Тома снимала свою трубку каждые пять минут. И выразительно вздыхала. Подруг у нее не было, родни – тоже. Ну кому ей надо было срочно в тот момент позвонить? Я злилась и швыряла трубку. Она обиженно поджимала губы. Еще она ревновала, когда муж меня обнимал или чмокал в щеку. Почему-то злилась, когда я что-нибудь себе покупала, например новую юбку. Она критично осматривала меня и говорила, что юбка мне не идет. Не та длина, не тот цвет и вообще – полнит.

Ну а когда мне Павел подарил на Новый год остродефицитные французские духи, она так обиделась, что не разговаривала с нами три дня. Я чувствовала себя виноватой.

Мы стали размышлять, что делать. Потому что все это усложняло нашу семейную жизнь. Мы стали копить обиды и раздражаться друг на друга.

Тогда родители решили дать нам первый взнос на кооператив. Мама, конечно, хорошо зарабатывала, но уже долго болел отец, и выделить нам деньги родителям было непросто. Тома в этой акции не участвовала, пропустила мимо ушей. Сделала вид, что не заметила.

Получить кооперативную квартиру в хорошем районе помогла Сашкина теща Оксана. У нее уже везде были крупные связи.

Через полтора года мы въехали в новую трехкомнатную квартиру.

Покажите мне человека, который был счастлив так, как я!

Поймет меня только та советская женщина, которая пожила со свекровью. Пусть даже каких-нибудь пару лет!

И, конечно, непреложная истина – дети должны жить отдельно от родителей.

Я бы спокойно разменяла свою квартиру. Если бы была хоть на один процент уверена, что они будут жить вместе.

А я уверена в обратном. И это вполне меня оправдывает.

* * *


Нюся кормит Илюшу консервами из баночек. Я попробовала индейку с рисом – несъедобно. Я не преувеличиваю. То же самое телятина с горошком. Ей даже лень греть. Пытается всунуть ему холодное.

Я в ужасе. Пытаюсь объяснить, что это неправильно. Она говорит, что так делают все и что я отстала от жизни.

Илюша выплевывает индейку с рисом и телятину с горошком. Даже теплую. Я варю кусочек рыночного мяса. Перетираю картошку, кабачок, морковку и репку. Потом взбиваю в блендере и немножко присаливаю. Это глупости, что ребенок не понимает вкуса.

Илюшка открывает рот, как голодный пеликан.

Я торжествующе смотрю на Нюсю. Она смотрит на меня с презрением и, по-моему, опять тихо ненавидит. Наплевать! Я созерцаю довольную физиономию внука, и я счастлива.

Может быть, я отстала от жизни. Прогресс шагает вперед. Может быть, все молодые мамаши кормят детей консервированной едой. Но никто и никогда меня не убедит, что только сваренное парное мясо и пюре из свежих овощей менее вкусно и полезно, чем готовая еда из банок. С консервантами, между прочим. И ребенок к тому же аллергик. Это я так, к слову.

Да, мы в свое время протирали сквозь сито мясо и овощи. Блендеры были еще редкостью. Делали из кефира творог и подвешивали его в марле над раковиной. Терли яблоко с морковкой. Варили морс из смородины и клюквы. Мололи в кофемолке геркулес и гречку. И не померли от усилий, между прочим.

А еще стирали и гладили подгузники и пеленки. О памперсах не слышали. Мы были лишены элементарных удобств, и никто нам не облегчал жизнь. Я не говорю, что женщины моего поколения были героинями. Наша дорогая Родина знавала времена и похуже. Хотя, думаю, что женщин всех поколений нашей страны можно смело назвать героинями.

Согласна, памперсы – чудесное изобретение человечества. Я ярый сторонник прогресса и инноваций. Но кормить своего внука консервами не позволю.

Я вспоминаю, когда родился мой сын, был дефицит всего: зеленки, ваты и детского крема. Это было ужасно! Я ездила на рынок и покупала триста граммов парной телятины и три зеленых яблока на неделю. В магазине зеленых яблок не было. Был только венгерский «Джонатан», вызывающий страшную аллергию. Довольно, кстати, вкусный. Но от него дети покрывались коркой экземы.

Я чистила яблоко самым острым ножом, с минимальными потерями. У меня текли слюнки. Но я съедала только шкурку. Само яблоко я позволить себе не могла.

А позже открылся первый «Данон». На Тверской. Раз в неделю мы с подружкой Наташкой тащились туда. Рано утром, когда мой Данька и ее Вика были в школе. Покупали по счету – шесть «Растишек» и шесть йогуртов. Детям на завтрак. Получалось довольно дорого. Мне так хотелось съесть розовую «Растишку»! И один раз я ее съела. Удовольствия не получила, терзали муки совести. Наверное, я идиотка. Вполне может быть. На первом месте в нашей семье всегда был ребенок.

Вот и вырос эгоист, прости господи!

* * *

Мою маму воспитывали в строгости. Домой она должна была возвращаться не позже девяти вечера. Даже уже будучи студенткой, мама вступала в дебаты со своей матерью, но всегда терпела поражение. У бабки Лизы был крепкий характер. Еще она не разрешала маме красить ресницы и ногти. Не говорю про помаду.

Косметика маме не особенно требовалась. Она была и без того красавицей, к тому же яркой шатенкой. Конечно, молодые люди на нее заглядывались и пытались ухаживать. Но довольно долго маме никто не нравился.

А потом появился Марк. Это была любовь с первого взгляда. Мгновенная вспышка, поразившая их обоих. Как только они встретились глазами. В электричке. Мама ехала от подруги с дачи.

Вышла она на платформе Кунцевская. Он выскочил за ней. Она шла и улыбалась. Он шел следом. Потом она обернулась, и они опять встретились глазами. И оба окончательно пропали.

Марк был хорош собой, высокого роста, с широким разворотом плеч, сероглазый и темноволосый. К тому же он был интеллигент и умница. И еще – большой эрудит. С ним никогда не было скучно или неинтересно.

Они гуляли целый день, до позднего вечера. Мама пришла домой в час ночи и смело посмотрела своей матери в глаза. Та не сказала ни слова, видимо, мамин взгляд говорил о многом, и тихо ушла в свою комнату.

Марк честно рассказал маме, что он помолвлен. Помолвку расторгнуть нельзя, невеста – дочь фронтового друга его отца. Друг спас отцу жизнь. Марк сказал, что его невеста – замечательный человек. Что он ее очень ценит и уважает. Что он ее не любит, но обидеть не сможет. И подвести родителей тоже.

– Когда свадьба? – спросила мама.

– Через три месяца, – ответил Марк.

– Значит, у нас с тобой есть целых три месяца! – обрадовалась мама.

Марк опешил и тяжело вздохнул. Потом обнял маму и поцеловал ее волосы.

У них действительно было всего три месяца. Или – целых три месяца? Мама считала именно так.

Три месяца абсолютного, сумасшедшего счастья. Они не говорили о будущем. Будущего у них не было. Они не горевали. Они были счастливы. Просто оттого, что встретили друг друга.

А дни, денечки таяли, истекали. У них был уговор – после свадьбы Марка они забывают друг о друге. Им, наивным, казалось, что это возможно. В последний вечер они простились. Первой убежала мама, вырвала свои руки из его рук и убежала.

Неделю она пролежала с высокой температурой. Бабка ни о чем не спрашивала. Я думаю, что это и называлось прежде «любовной горячкой».

Очень скоро мама поняла, что беременна. Сказала об этом бабке.

Та, к ее удивлению, восприняла эту новость довольно спокойно. Ее интересовало, будет ли горе-папаша платить алименты. Мама твердо сказала, что нет. И вообще, про ребенка он никогда не узнает.

Мама была счастлива, что сможет родить от любимого. Остальное ее не волновало. Она была на шестом месяце, когда познакомилась с мужчиной. Вот такая она была красавица, что мужчины знакомились с ней даже в ее положении.

Мужчина был невысок, довольно хилого сложения, в очках с большими диоптриями. Словом, заурядная внешность типичного научного работника среднего звена.

Мужчина сделал ей предложение. Она честно сказала ему, что любит другого. И сомнительно, что когда-нибудь полюбит кого-то еще. Мужчина сказал, что его все устраивает. Что будущему ребенку нужен отец. Мама вздохнула и согласилась. Она понимала, что, кроме любви, есть еще организация жизни.

За месяц до родов они расписались. Через месяц родилась я.

Всю жизнь я называла этого человека отцом. Кем он, собственно, мне и был. Самым настоящим, самым любимым и самым трепетным отцом.

Носила его фамилию. С гордостью. А фамилия, между прочим, так себе. Обычная фамилия – Петракова. Фамилия Марка – Белоцерковский. Красиво и величественно. Ничего не скажешь. Я подумала, что могла бы быть Белоцерковской, всего однажды. Подумала и забыла. И больше не вспоминала.

Зачем мама рассказала мне всю правду? Я не знаю. Во всяком случае, жизнь мне она этим не облегчила. Но она сказала, что я должна была знать правду. Какую правду? Отец у меня всю жизнь был один. Другого мне было не нужно. Но таково мамино решение, и я должна была его принять. Она показала мне фотографию Марка. Я очень на него похожа. Но это вряд ли что-нибудь меняет.

Когда мне было четыре года, мама узнала, что Марк умер. Какая-то скоротечная онкология. Она пошла к его родителям, чтобы рассказать им, что у них есть внучка. Она надеялась, что это хоть как-то их утешит. В квартиру мать Марка ее не пустила. Сказала, что она, мама, аферистка и хочет претендовать на богатое наследство. Все. Больше ничего о той семье я не знаю. На могиле у Марка не была. Маме так и не удалось узнать, где он похоронен.

С отцом она прожила прекрасную жизнь. Он ее обожал и носил на руках. В прямом и переносном смысле. Человеком он был негромким. Больше всего любил читать и всю жизнь собирал монеты и марки. Все вопросы масштабного значения решала мама. Он не возражал и говорил, что она – самая умная и что ей виднее. Наверное, он был слабее ее. И она всю жизнь от этого страдала. Говорила, что устала быть сильной. Но я думаю, что природа распределяет все грамотно. У моей мамы невероятно сильный характер. И если бы рядом с ней был сильный мужчина, они, скорее всего, не ужились. Или жили бы очень шумно и неспокойно. А так – баланс был соблюден.

Мама страдала от того, что была в семье главной, но, скорее всего, страдала бы еще больше, если бы ее подавляли.

Странная закономерность – мое жизненное наблюдение: почти у всех сильных и значимых женщин вполне заурядные мужья. И ровно наоборот. И еще – мама говорила, что всему нашему женскому роду по судьбе написано быть сильными. Может быть, поэтому так инфантильны мой брат и мой сын?

Наверное, в этом наша вина.

Однажды я сказала отцу, что такого мужчину, как он – нежного, спокойного, нетребовательного, уступчивого, внимательного и не скандального, – я никогда не найду.

– Ты перечислила все те качества, что отличают «немужчину» от мужчины, – улыбнулся отец. – Ты, конечно, любишь меня, но вряд ли хотела бы встретить такого же мягкотелого слабака и подкаблучника!

– Ты самый настоящий сильный и умный мужчина, – уверенно сказала я. – Если ты столько лет выдерживал нашу маму!

А с отцом она, я думаю, все же была счастлива. Спокойно, по-семейному. Без ярких всплесков и фонтанов страстей – да. Но так ли это нужно в семейной жизни?

Я думаю, что мама умела расставлять приоритеты и организовывать свою жизнь. Человеком она всегда была разумным.

А когда папа заболел и болел несколько лет, тяжело, с больницами и сиделками, мама зарабатывала приличные деньги, чтобы обеспечить ему достойный уход, лучших врачей, да и просто продлить жизнь.

Когда папы не стало, она была безутешна. Говорила, что от нее отрезали половину. Ту, где сердце.

Интересно, прожила бы она счастливо с Марком? Человеком ярким, сильным и значительным?

А может быть, все быстро перегорело бы и превратилось в пепел, в золу? Страсть, как известно, продукт недолговечный…

Никто не знает.

Иногда она подолгу пристально смотрит на меня и вздыхает. Я понимаю, о ком она думает. Я очень похожа на отца. Вернее, на Марка.

* * *


У детей все плохо. Вечерами Данька торчит у нас. Я его гоню изо всех сил, а его домой не несут ноги. К сыну он, по-моему, равнодушен. Объяснение этому найти можно, но все равно меня это расстраивает и пугает. Заварил кашу, кретин! А ведь уже есть человек по имени Илюша. Как быть с этим?

Я глажу Даньке рубашки и кормлю ужином. Конечно, неправильно. Но это мой сын. И я его жалею.

В душе понимаю, что их отношения с Нюсей в стадии агонии. Но терпеливо объясняю ему, что надо приспосабливаться. Во имя сына.

А надо ли? Сама не знаю…

Наступает лето. Надо вывозить ребенка на дачу. Нюся сопротивляется изо всех сил. На даче скучно и нет удобств. Какие удобства? Ребенку нужен воздух!

Решают ехать к нам, к Ивасюкам далеко. Даньке тяжело каждый день добираться. А она требует, чтобы он приезжал ежедневно после работы.

Когда я с маленьким сыном сидела на съемной, кстати, даче, то умоляла мужа не мотаться и ночевать в Москве. Приезжать только на выходные. Мне было его жалко.

Ей Даньку не жалко. Может быть, права она, а не я? Надо поменьше жалеть мужиков и поменьше брать на себя? Чтобы потом не ныть и не жаловаться на жизнь?

А кто тогда нас пожалеет, как не самые близкие люди? Впрочем, в том, что они с моим сыном близкие люди, я сильно сомневаюсь.


У моей подруги Соньки первый муж был немец. Западный. Звали его Олаф Шульц. И первая Сонькина свекровь тоже, что, впрочем, вполне закономерно, была немкой.

Олаф и Сонька познакомились в Питере, на экскурсии. Случилась любовь. Олаф был рыжий, с рыжими бровями и ресницами, высоченный и довольно полный, добродушный и простоватый. Моя мама называла его «айсбан» – «свиная ножка». Поженились в Грибоедовском Дворце бракосочетания, не без проблем и волокиты. Сонька оформила все бумаги, и они поехали в Мюнхен. Сонька нервничала и везла свекрови кучу подарков: черную икру – один килограмм; мельхиоровые ложки – двенадцать штук; льняные полотенца и скатерть, а также самовар «петух» и гжельскую вазу. Все, что удалось достать с невероятным трудом.

Подъехали к двухэтажному каменному дому, стоящему в глубине густого фруктового сада. Встречать их никто не вышел. Сонька шла по дорожке, выложенной цветной плиткой, и вдыхала аромат разноцветных флоксов. На пороге появилась маленькая и сухонькая рыжеволосая женщина. Она заговорила резким голосом с сыном, при этом совершенно игнорируя его спутницу. Потом она повернулась и пошла в дом.

«Негостеприимно как-то», – подумала Сонька.

Свекровь уже сидела в кресле-качалке и вышивала на пяльцах. Сонька знала немецкий в объеме школьной программы. Она подошла к мамаше Олафа и протянула руку.

Рыжая тетка подняла на нее глаза, прищурила их и по-русски сказала:

– Ке-дже-би – это плёхо!

– Еще как! – согласилась Сонька.

Обедом их не накормили, свекруха продолжала вышивать райских птиц.

Олаф деловито пошуровал в холодильнике и заказал по телефону пиццу.

Пиццу доставили через пятнадцать минут. Горячую, разумеется. И такую вкусную, что Сонька моментально забыла про свекровь.

Потом они разобрали вещи, и Сонька отнесла в гостиную подарки. Свекровь головы не повернула.

Олаф пожал плечами и растерянно улыбнулся. Потом они поехали в центр. Гуляли по городу, заходили в костелы, пили кофе с яблочным штруделем. Сонька стонала от восторга. Далее купили ей две пары туфель и красный лаковый плащ.

«Наплевать на свекровь», – оптимистично подумала Сонька. Главное – они с Олафом и их любовь. И еще все прекрасное, что их окружает, – город, цветы, магазины, красивые машины.

Это были сильные впечатления после голодной и темной Москвы. Сонька купила свекрови букет ромашек и два пирожных. Когда они пришли домой, фрау Шульц уже спала. Сонькины подарки лежали там, где она их положила. Олаф поставил ромашки в вазу, и они пошли спать.

– Так будет всегда? – поинтересовалась не слишком любопытная Сонька.

Олаф сказал, что завтра они переедут в его квартиру. Сонька не знала, что у Олафа есть своя квартира, и это ее совсем не огорчило.

Они проснулись поздно. Сонька вышла на веранду, увитую плющом, и сладко потянулась. Фрау Шульц стояла в саду. В позе огородника с тяпкой в руке. Сонька с ней поздоровалась. Свекровь повернулась к ней костлявым задом.

Сонька пожала плечами и пошла варить кофе.

«Жизнь ты мне не испортишь, старая рыжая курва. Просто не имеешь права!» – подумала она, намазывая толстым слоем черной икры свежий и хрустящий багет.

В тот же день они переехали в квартиру. Слава богу, жилищный вопрос в Германии стоял менее остро, чем в СССР. Квартира была маленькая, запущенная, холостяцкая. Прибирались вдвоем – равенство полов. Сонька это оценила. Еще один плюс к иностранному мужу. Потом пошли в магазин. Купили новые занавески и посуду. Вечером налили пива и плюхнулись на диван. Сонька была абсолютно уверена, что выиграла счастливый лотерейный билет.

Но жизнь, как известно, везде жизнь. И даже в раю бывают дождливые дни.

Олаф оказался бездельником, привыкшим жить на мамашины деньги. Мамаша его, надо сказать, была женщиной не просто не бедной, а очень даже состоятельной. В наследство от родителей ей досталась небольшая, но очень прибыльная кожевенная фабрика.

Папаша Олафа тоже был бездельник и прожигатель жизни. Собственно, сын пошел в него. Но папаша довольно рано преставился. Посему ему не удалось окончательно спустить все капиталы жены.

Фрау Шульц сына обожала. Рыжий, кабанообразный Олаф ни в чем не ведал отказа.

Но вот содержать еще и его жену, тем паче из страшного Советского Союза, в ее планы не входило.

Маман просто перестала сына субсидировать. Поставила ему жесткие условия: или деньги и все прилагающиеся к ним удовольствия плюс хорошая немецкая, с капиталом, жена, или – пучеглазая Сонька, похожая на молодого вороненка.

Олаф гордо отказался от дотаций. Сказал, что начнет зарабатывать сам. Мамаша только посмеялась. Она примерно знала, сколько продержится на одной «любви» ее отпрыск.

Ошиблась она на пару месяцев, не больше.

Сначала Олаф оформил пособие по безработице. Соньке оно не полагалось. Еле хватало на пиво и яйца с хлебом. Сонька устроиться на работу не могла. По понятным причинам. Нет гражданства и практически нет языка.

Немного помогали Сонькины родители. Но это были капли в море. За квартиру, кстати, полагалось немало платить. Ситуация была на грани катастрофы. Сонька понимала, что возвращаться с таким муженьком в Москву и сажать его на шею своим бедным родителям – тоже не выход. Но через полгода пособие платить перестали, и пришлось переехать к рыжей и злобной фрау Шульц.

Когда на ужин подавалась свинина, фрау Шульц с милой улыбкой интересовалась, позволяет ли Соньке есть свинину ее вероисповедание. Несмотря на то, что Сонькина фамилия Рабинович и отчество Исааковна, к тому, что имела в виду ее свекровь, она не имела никакого отношения. Какое вероисповедание было у советских людей? У дяди Изи, пламенного борца с царизмом? Или Сонькиного отца, Исаака Абрамовича, истинно и свято верующего в социалистические идеалы и вступившего в коммунистическую партию еще в институте? Естественно, никакой кашрут (правила приготовления еды у верующих иудеев, где много сложностей и точно нет свинины) в их семье не соблюдали. Сонькин отец родом с Украины, из Бердичева. Когда он рос, евреи в основном уже вовсю ели хохляцкое сало. Нежное, домашнее, с бордовыми прожилками мяса. Не ел только дед маленького Исаака, будущего Сонькиного отца. Он сидел в своем кресле в черной бархатной ермолке и плакал, глядя на отступника сына и маленького внука.

А в советские времена ели все, что могли достать. И колбасу, и свинину. И никто ни о чем не размышлял. Советская власть этого не любила. И очень старалась, чтобы люди поскорее забыли про свои корни.

Фрау Шульц не могла открыто показать свою нелюбовь к евреям. Немцы давно покаялись и попросили у еврейского народа прощение. Но с тем, что плотно сидело в ее душе, она ничего поделать не могла. К тому же ее нелюбовь к евреям подпитывала семейная история.

В конце двадцатых годов ее предок полюбил девушку из богатой еврейской семьи банкира. Он посватался. Девушка обещала подумать. Она была необычайно красива и очень молода. Поклонник – Ганс или Фриц – ждал ее ответа четыре года. А потом она сбежала в Америку со своим возлюбленным. Тоже немцем. К тому же абсолютно нищим. Ее родители не хотели о нем даже слышать. А Ганс или Фриц начал глушить шнапс от горя и тоски. И через полгода, будучи в белой горячке, повесился на конюшне. Понятно, что во всем винили дочь банкира. У них были на то основания.

Когда они садились завтракать или ужинать, Сонькина свекровь садилась напротив и считала за Сонькой куски. Кушать в столовой Сонька перестала. Олаф втихаря носил ей бутерброды в комнату. У Соньки разыгрался гастрит. Началась тошнота, головные боли и сумасшедший пульс. Еще стала подниматься температура. Сонька – дочь врачей. Она понимала, что все это происходит на нервной почве. Решила уехать в Москву, но опасалась, что в таком состоянии до дома просто не доедет. Окочурится по дороге. К врачу она обратиться не могла – ни страховки, ни денег. Когда перестала вставать с кровати, свекровь испугалась или сжалилась и пригласила семейного доктора. Семейный доктор все понял и вставил фрау Шульц по полной. За долгие годы он успел хорошо ее узнать. Она здорово струхнула. Сонька начала принимать витамины и успокоительное. Олаф выжимал свежие соки и кормил Соньку печенкой с кровью. Гемоглобин у нее был ниже границы дозволенного.

Сонька через месяц поднялась. И решила умотать домой. Пиццей, штруделями и сосисками с кислой капустой она уже вполне наелась. Новые туфли и тряпки носить было некуда, и на них никто не обращал внимания. Сонька вспоминала, как она была счастлива в Москве, имея одну пару джинсов и несколько кофточек.

Но дело, конечно, не в этом. Соньке надо было спасать собственную жизнь. К тому же она уже окончательно разочаровалась в своем муже. Что тоже вполне понятно. Сонька попросила свекровь купить ей билет в Москву. Свекровь, не помня себя от счастья, позвонила своему агенту. Конечно, ей хотелось отправить Соньку в тот же вечер. Ну, максимум на следующий день. Но агент сказал, что через десять дней начнется акция и огромные скидки. Свекровь тяжело вздохнула и согласилась. Немецкая расчетливость и рационализм – национальная черта. И она заказала дешевый билет. Сонька объяснилась с мужем. Наверное, в душе он был рад Сонькиному отъезду. Намучился он с ней немало, чувства поостыли и еще очень хотелось покоя и прежней радостной и беспечной жизни, которую мамаша ему обещала наладить – как прежде. Они с Сонькой поплакали, пообнимались и пожелали друг другу удачи и счастья. Еще он купил ей кожаный плащ и двухкассетный магнитофон. Фрау Шульц была на седьмом небе от счастья, сообразив, что дурочка невестка, не зная суровых и справедливых немецких законов, ни на что не претендует. А хочет только одного – поскорее уехать и забыть эту рыжую семейку.

Счастливая фрау посоветовала сыну не скупиться и купить самый лучший плащ из самой тонкой кожи и самый лучший магнитофон.

Сонька тоже была счастлива и считала часы до отъезда. Папе она купила кроссовки, а маме оливковую водолазку из перламутрового трикотажа. Даже мне купила подарок – лифчик и кружевные трусики небесной красоты. Мы такие и в руках-то тогда не держали.

Но тут, как это часто бывает, в их планы вмешалась судьба. За три дня до Сонькиного отъезда ее свекровь сломала шейку бедра. Сделали операцию. Конечно, была сиделка, как же иначе? Через неделю свекровь забрали домой. Соньке почему-то ее стало жаль, и еще она посчитала, что уезжать в такое время как-то не очень удобно. Олаф сдал билет. Свекровь не сопротивлялась. У нее были сильные боли, и ей все было до фонаря. Приходила сиделка на весь день, делала уколы и массаж. Кормила с ложечки. Но больной она категорически не нравилась. Фрау Шульц говорила, что у нее грубые руки и резкие движения. Сиделка ушла в отставку. И Сонька предложила не брать новую. Дескать, все, что нужно, она сумеет сделать сама. Все-таки она была дочкой медиков. И у нее были действительно «легкие» руки. Свекровь была счастлива – уколы Сонька делала безболезненно. Массаж замечательно. Памперсы надевала в три секунды. Судно подкладывала почти незаметно. К тому же она варила вкуснейший бульон и жарила необыкновенные тонкие блинчики.

От себя она Соньку почти не отпускала. Даже спать попросила в ее комнате. Когда Сонька сидела рядом с ней на стуле, Аннегрет, так теперь было велено называть фрау Шульц, что говорило о высочайшей степени доверия и близости, держала ее за руку. А однажды прижалась к Сонькиной руке губами. Обе разревелись.

Однажды Сонька предложила сварить настоящий украинский борщ. Свекровь немного скривилась и сказала, что вряд ли ей понравится вареная свекла с капустой.

Сонька только посмеялась. В субботу она отправилась на фермерский рынок. Купила телячью грудинку с нежными косточками и белыми прожилками молодого жирка. Ну и, конечно, все необходимые овощи – морковь, лук, свеклу, капусту и сладкий перец. Уходя с рынка, приглядела крошечные, с пупырышками, свежие огурчики. Только с грядки. Похожие на наши луховицкие. Прихватила пять килограммов. Плюс кучу укропа, сельдерея, петрушки и молодого чеснока.

Нашла пятилитровую кастрюлю, сварила телячий бульон. Потушила и пережарила овощи. Словом, сварила борщ. Отправила муженька за сметаной. В тарелки меленько-меленько накрошила свежую зелень. И парад-алле! Все от этой вкусноты почти рехнулись. Съели по две тарелки и через пару часов попросили еще. Свекровь позвонила своей соседке и пригласила «на борщ», что, в принципе, у них не очень-то принято. Соседка ела борщ и с уважением посматривала на «русскую невестку». А вечером Сонька замолосолила огурчики: срезала попки, положила много зелени и чеснока плюс стручок острого перца.

Через два дня малосольные огурчики были готовы. Съели их за два дня. Фрау Шульц сказала, что это вкуснее пирожных и конфет. Сонька махнула рукой – это что! Вы еще не ели мой форшмак и пирог с капустой.

Этот талант у Соньки наследственный. Ее мама, тетя Миля, тоже необыкновенная кулинарка.

В недоумении и растерянности был только непутевый Олаф. Его планы категорически рушились. Когда свекровь поднялась и начала передвигаться на ходунках, Сонька засобиралась домой. Аннегрет рыдала и умоляла ее не уезжать. Потом она попросила пригласить к себе нотариуса. Олаф занервничал. Сонька ничего не поняла и была беспечна и счастлива от того, что скоро окажется дома.

А потом нотариус пригласил Соньку в спальню Аннегрет. Сонька, к тому времени вполне понимающая немецкий, поняла, что свекровь записала все на нее. А это составляло: дом в Мюнхене, дом-дачу в Швейцарских Альпах, две машины – «Мерседес» и «БМВ» и кожевенную фабрику. Да, и еще счет в банке.

Но при одном условии. Она не разводится с ее сыном. И всеми средствами распоряжается она, Сонька. Урожденная Рабинович. Туш!!!

Умная свекровь поняла, что на Соньку можно рассчитывать. В беде она не бросит. Не транжира и не корыстная. Готовит прекрасно и можно сэкономить на кухарке. И даже на горничной. Профессия Сонькина тоже из перспективных – в Москве она была косметичкой. Можно сдать экзамен и открыть свой косметический кабинет. Опять же доход. Все в семью. Под ее влиянием сынок-бездельник деньги сразу не растранжирит.

Короче, на невестку из ужасного Советского Союза можно положиться!!!

Олаф смотрел на мамашу с тихим ужасом. Все – деньги, свобода от Соньки и вся его вольная жизнь – в эту минуту могли накрыться медным тазом.

Сонька стояла замерев и вытаращив глаза. Потом она пришла в себя, громко сглотнула, откашлялась и сказала, что она глубоко признательна Аннегрет за доверие, но… Но у нее другие планы. Она тяжело вздохнула и объяснила, что ей нужен билет в Москву. На ближайшее желательно число. Хорошо бы на послезавтра. Ей нужен один день, чтобы собрать вещи.

Фрау Шульц растерянно посмотрела на нотариуса. Тот недоуменно пожал плечами. Олаф громко и с облегчением выдохнул.

Билет Соньке взяли на послезавтра, как она просила. Прощаясь с ней, Аннегрет повесила на тощую Сонькину шею колье с сапфирами. Со словами, чтобы она о свекрови помнила. Сонька клятвенно ее в этом заверила. Прощались долго и бурно. Такси отвозило Соньку в аэропорт. На улице стояла, опираясь на ходунки, маленькая и сгорбленная фрау Шульц и утирала платочком слезы. Толстый Олаф с благодарностью и плохо скрываемым нетерпением усердно делал «ручкой», слава богу, бывшей жене. Сонька тоже расплакалась. Кончался еще один этап в ее жизни. Она помахала рукой своим «прошлым» родственникам и вытерла слезы. Впереди ее ждала Родина и новая жизнь. В которой были родители, друзья, любимый город и много чего впереди.

Сейчас, наверное, никто бы так не поступил. Или, скорее всего, мало кто так поступил бы. Но мы еще были из племени бескорыстных. Такими нас воспитали родители и родное советское государство. И спасибо им за это, между прочим. Без иронии.

А в самолете непьющая Сонька здорово напилась. От счастья.

Перед отъездом на дачу Танюшка проводит со мной ежевечерний тренинг. Главный вопрос звучит так:

– Ты Илюшку любишь?

Понятно, что я отвечаю утвердительно.

– Тогда будешь все терпеть.

Танюшка уже не советует, а настаивает. Сонька реагирует по-другому. Типа бедная ты моя девочка! Как ты вынесешь все это? У тебя опять начнутся головные боли, и ты перестанешь спать по ночам. Ты ведь только перевела дух, только стала приходить в себя!

Я всхлипываю и очень жалею себя.

Лалка, как всегда, конкретна. Даже чересчур. Она советует «послать всех на хрен» и уехать с ней на море, в Баку. Там у Лалкиных родителей прямо на берегу моря, в престижном местечке Бельгя, дачка. С павлином и инжирными деревьями. С домработницей Зарой, которая делает необыкновенные кутабы (что-то похожее на наши чебуреки) и виртуозно, за полчаса, накрутит огромный казан долмы с бараниной.

Я представляю, как бы нам с Лалкой там было сказочно хорошо, и тяжело вздыхаю.

Так, хватит распускать сопли! Прежде всего я мать, бабушка. И вообще, человек долга. Это, кстати, меня и губит. Хотя для моих близких это прекрасно.

Назначаем день переезда на дачу. На десять утра. Ждем у подъезда их дома в машине до двенадцати. Муж нервничает и умоляет меня подняться в квартиру. Я сижу как пень и смотрю в окно.

Когда они, наконец, выкатываются, мы здороваемся сквозь зубы и всю дорогу молчим.

Я поздравляю всех с открытием дачного сезона. Естественно, про себя.

Доехали. Выгружаем вещи и открываем дом. В доме прохладно. Распахиваем окна, проветриваем и потом топим печку. Все проголодались. Я настаиваю, что сначала надо прибраться и разложить вещи.

Все недовольны. Потом я слышу, как возмущенным шепотом Нюся говорит Даньке, что «все это можно было сделать раньше. Без них. А они бы с ребенком приехали в чистый и прогретый дом».

Сначала я закипаю и еле сдерживаюсь, чтобы не влететь к ним и, наконец, все высказать и выпустить пар. Но потом задумываюсь. А ведь, в принципе, она не так уж не права! Странно, что никому из нас это не пришло в голову!

И у вас, дорогая и разумная Елена Викторовна, бывают косяки!

Я накрываю на стол. После дороги, уборки и обеда хочется спать. Что, собственно, и делают молодые.

Муж берет грабли и собирает прошлогодние листья. Я домываю посуду и мою полы. Данька, позевывая, выползает из своей комнаты. Наверное, ему неудобно пред нами. Принимается помогать. А Нюсина совесть крепко спит. Бесстыжая, хладнокровная и железобетонная Нюсина совесть. Спит. Вместе с Нюсей.

Проходят выходные, и уезжают мужики. Я обнимаю и целую мужа. Нюся подставляет щеку для поцелуя. Данька вяло прикладывается. А я наблюдаю, и мне невесело.

И назавтра мне невесело. Мужественно терплю до одиннадцати Илюшкины вопли. Скоро обед, а ребенок еще не завтракал. Стучу в Нюсину дверь, хочу забрать внука.

– Спи, если не выспалась, – бросаю я. – А у ребенка должен быть режим.

Она широко зевает и отворачивается к стенке. Я хватаю Илюшу и кормлю его кашей.

Кто меня осудит? Ну, если по справедливости? Почему и за что я должна ее любить? Или даже проще – хорошо к ней относиться?

За «просто так» мне есть кого любить на этом свете. Надо было рожать еще. Двух, трех. Тогда бы это все не было так болезненно и обидно! Просто на всех бы обидок не хватило! Смех сквозь слезы…

Я вспоминаю свое детство. Снимать дачу нам было не по карману. Да и сидеть с нами на даче было некому. Бабушки работали и жили своей жизнью. И нас с братом Сашкой отправляли на лето в Пестово. Сначала в детский сад, а потом в лагерь.

Из детского сада я помню компот с осами, эмалированные горшки, на которые нас высаживали и почему-то часами не разрешали с них вставать. Влажные постели и бесконечные дожди. Такое было лето. Я стояла у окна, смотрела на мокрую, разъезженную дорогу, на словно распухшие унылые деревья и плакала. Ждала маму. Мне казалось, что, если я буду неотрывно смотреть на дорогу, она это почувствует и приедет. Сашка распухал от комариных укусов. Он аллергик. Расчесывался до крови и все время плакал. На него орала воспитательница. Нянечка стегала мокрым полотенцем по спине и орала: «Заткнись, чертово семя!»

Однажды я не выдержала и вцепилась ей в руку. Зубами. Прокусила до крови. Меня лишили ужина и поставили в угол. Я не расстроилась. Есть макароны с селедкой мне совсем не хотелось.

Нянька орала, что мне надо делать укол от бешенства.

На выходные приехали родители. Добирались на попутных грузовиках. Привезли две сумки еды. Мы, как волчата, набросились на гостинцы. Потом бегали в кусты. Ревели на два голоса и просили, чтобы нас забрали домой. У папы тряслись руки. Мама растерянно смотрела то на нас, то на него. Они с папой отошли и начали о чем-то горячо спорить. Мы с братом затаили дыхание. Потом мама вернулась и сказала, что в городе с нами сидеть некому. Детский сад закрыт. Бабушки на работе. Они с папой тоже. Она плакала. Моя железная мама! И умоляла нас потерпеть еще три недели. Мы не понимали, три недели – это много или мало? Мама сказала, что совсем немного. А потом мы поедем на море! У родителей будет отпуск. Все вместе! На двадцать два дня!

Мы поревели и успокоились. Я настучала на злобную няньку. Мама пошла с ней разбираться. Все оставшиеся дни это чудовище была тише воды и ниже травы. Дожди почти перестали. Мы стали ходить в лес. И компот с осами больше не пили. Просто потому, что сообразили, что можно опрокидывать стакан. Когда нас забирали, мама просила меня попрощаться с персоналом. Я обернулась и показала всем язык. Няньки и воспитатели стояли с кислыми улыбочками и махали нам руками. По-моему, они были счастливы не меньше нашего.

Потом был лагерь, тоже в Пестове. Опять помню дожди и холод. Уборную – десять дырок в полу. Едкий запах хлорки. Потолок в палате, черный от комаров. Мы спали, накрыв головы влажными одеялами. Одеколон «Гвоздика» невыносимо вонял, но комаров не отпугивал. Ноги и руки были в кровавых болячках. Баня – низкая и душная – раз в неделю. Зато мыть ноги на улице ледяной водой нас заставляли каждый вечер. В длинном, как лошадиная поилка, жестяном корыте. Там же мы чистили и зубы. Помню обжигающий холод воды и запах тягучей и вязкой мятной зубной пасты. Утренние линейки с торжественным поднятием флага – награда и почесть за примерное поведение. Галстуки и пилотки. Застывшая манная каша и суп с пшеном. Мы были вечно голодными и воровали в столовке хлеб. Еще раз в неделю грузовичок привозил от родителей передачи. Как в тюрьме, ей-богу! Разрешалось передавать только печенье, карамельки и яблоки. От счастья мы визжали как поросята. Все дружно делилось на всех и, конечно, тут же съедалось. Были, разумеется, и жлобы, жравшие гостинцы под одеялом или в кустах. Но это были отверженные.

Да, еще были «песенники». Тетрадки, куда девчонки вписывали популярные песни и оформляли эту писанину кто как умел. Ценился красивый почерк и красочные картинки. Вырезанные из журналов цветы и женские и мужские лики. Песни переписывались, песенники гуляли по рукам. Еще была игра «Зарница». Свои и чужие. Разведчики и диверсанты. Мальчишкам было интересно. Нет, конечно, было и хорошее – кино и танцы в клубе, влюбленности, кадрежка. Вполне реальные страсти и страдания. Ожидания, пригласят ли на танец или обойдут стороной. Свои красавицы и королевы. Красавцы и прекрасные принцы. Были концерты. Кружки. Походы со встречей зари и печеная картошка – самая вкусная на свете. Купание в озере – короткое, но веселое. Вожатые, герои девичьих грез. Все это было. Но почему-то, вспоминая все это, мне бы не хотелось, чтобы мой ребенок через это прошел.

И мы снимали дачи. Месяц сидела мама – в свой отпуск. И по месяцу мы с мужем. Иногда вырывались на море. Если удавалось что-нибудь скопить. Или подбрасывали родители.

На дачах у Даньки были развеселые компании. Те же влюбленности и песни под гитару. Походы в лес и печеная картошка. Купание в речке.

Но! У него был всегда горячий обед, фрукты и чистая сухая постель. И еще – никакого унижения! И ущемления человеческого достоинства!

А потом мы решили построить свою дачу. Маме дали на работе участок. Из Новгорода мы привезли сруб. Посадили фруктовый сад. Елки и березки на участке были. Я развела нехитрые цветы. Вообще-то садовод из меня никакой. Слабоватый, прямо скажем. Но стало уютно. И на участке и в доме. В доме сложили камин, купили деревянную светлую мебель. Повесили картинки и симпатичные занавески в цветочек. По-моему, неплохо! А, Нюся? Капризная наша принцесса. Или мы опять тебе не угодили? Ну, тогда еще раз извини…

Дальше было все, как я и предполагала. Всю работу по дому делала я. Готовила тоже я. Стирала и гладила опять же я. А что, собственно, могло измениться? Только сама Нюся. Но, похоже, она себя устраивала. Вполне.

Да и я уже ничего не ждала. Пусть все идет, как идет. Она победила. Оставалось только мужественно признать свое поражение. И я уже была к этому готова.

* * *


Моя свекровь, Тамара Аркадьевна, считает себя женщиной культурной и очень душевной. О ее душевности говорят те факты, что она «дружит» с участковым врачом, уборщицей в подъезде и молодыми мамашами, гуляющими с колясками во дворе.

С врачом понятно. Весьма определенная заинтересованность. С уборщицей тоже. Так она проявляет свою лояльность. С мамками с колясками – от скуки. Надо же с кем-то обсудить дворовые сплетни. Всех этих «подружек» она называет уменьшительными именами: Дашенька, Машуленька, Светусик. Наверное, все культурные и душевные женщины называют малознакомых людей именно так.

Не знаю. Меня она всегда называет Лена. Если хочет указать на какую-нибудь оплошность, тогда «Леночка, детка». Обязательно с добавлением «детка».

Меня это выбешивает, как выражается мой сын.

Никогда она не сказала мне приятного слова. Никогда не похвалила и не сделала ни одного комплимента. Да ладно – я. По-моему, она спокойно относится и к своему сыну. Не говоря уже о внуке. Ни разу она не сходила с ним в музей или в театр. Ни разу не съездила на море. У ее сестры прекрасная дача в Дубултах. Она выезжает туда каждое лето, Даньку она с собой не брала никогда.

Ладно, это мы уже проехали. И мои слезы и обиды тоже. Когда она звонит, непременно интересуется: «Как Нюсенька?» Видимо, это ее здорово волнует. Про Илюшку спрашивает через раз.

В жизни ей, конечно, досталось, что говорить. Муж, отец Павла, был человеком очень нездоровым. Язва, астма, гипертония и еще куча всего. На инвалидности он был с сорока восьми лет. Причем без права работы. А такой, не приведи господи, «бонус», как инвалидность, получить в нашем государстве непросто. Денег, разумеется, не хватало. Свекровь пахала на двух работах. А еще надо было поднимать сына. Готовила она сыну и мужу раздельно. Муж был на строжайшей диете. Двойные хлопоты. Плюс у мужа-астматика была аллергия на домашнюю пыль, тополиное цветение и на кучу всего еще. Влажную уборку она производила четыре раза на дню. Павел говорил, что еще чуть-чуть – и в доме развелись бы мокрицы.

А что ей оставалось? А потом и вовсе беда – заболели Тамарины свекры. Почти одновременно. У него инфаркт, у нее онкология. Пришлось забрать их к себе. Безропотно терпела все капризы больных и немолодых людей – выносила горшки, стригла ногти и подавала еду. Тамара не роптала. Ни одного слова жалобы! Никакого нытья! А ведь тогда она в прямом смысле валилась с ног. Упала в метро в обморок. Еще раз в неделю ездила к своему отцу в Коломну – прибраться и приготовить еду.

Как она все это выдерживала? Ума не приложу! Восхищаюсь и уважаю. От всего сердца. И когда вспоминаю все это, обиды мои проходят. А может быть, у нее просто нет сил, не осталось просто, чтобы любить меня и Даньку? Чтобы проявлять о нас заботу и внимание? Ну, имеет же она право немного пожить для себя? И на всех забить? Тоже из лексикона моего сыночка.

Вот так, наверное, в каждом человеке всего пополам, поровну – любви, тепла, участия. И равнодушия, безучастности, душевной черствости. Или не очень пополам. Пропорции добра и зла у всех разные. Поэтому есть люди хорошие и не очень. Но все-таки во всех есть что-то белое и что-то черное.

* * *


У Нюси нашлось развлечение. Развлечение в виде подружки Насти, молодой мамаши с маленьким ребенком. Теперь они вместе катят коляски по поселку, грызут семечки и потягивают пивко. Ржут на всю улицу, им почему-то весело. Вот вам и царевна Несмеяна! Настя эта, на мой взгляд, плохо воспитана, туповата и простовата. Закончила ПТУ по специальности «маляр-штукатур». Но работу свою не любит и работать не собирается. Говорит, что лучше пойдет торговать на рынок. Там веселее и навар покрупней. Мужа у Насти нет. И не было. Живет она с мамашей, большой любительницей выпить. Иногда происходят у Насти с этой самой мамашей рукопашные бои, в прямом смысле слова. Так они выражают недовольство друг другом.

Я поинтересовалась у Нюси, что у нее общего с «такой, как Настя»?

Нюся обиделась не на шутку:

– С какой – «такой»? Хорошая девчонка.

М-да, хорошая. Для Нюси, видимо, да.

Ко мне подошла соседка Вера. Сильно смущаясь, сказала, что у нее есть ко мне разговор. Оказалось, что Нюся меня поливает на чем свет стоит. И вредная я, и придираюсь «не по делу». И сына воспитала кое-как. Болвана, короче. Вот здесь я с ней совершенно согласна! Не просто – болвана! Законченного, клинического идиота.

Вечером я попросила Нюсю быть поаккуратней, в смысле языка. Доходит все здесь моментально.

Она, надо сказать, смутилась и даже покраснела. Но быстро пришла в себя. Дернула плечом и сказала, что «обсуждать разговоры придурошных старух» не намерена.

А кто старухи? Сорокалетняя соседка Вера? Нет, наверное, все-таки я. Наверное, Нюся имела в виду именно меня.

Ну и хрен с ней! Обедаем мы теперь вдвоем с Илюшей. Нюся ест позже, когда я укладываю Илюшу спать.

Вот так. Господи, когда же кончится это лето? Нет никаких сил!

Все-таки я размазня. Нытик и кулема. Оказывается, меня очень легко прогнуть под себя. Даже не думала, что так легко. Считала себя женщиной с характером и сильной волей. А не смогла защитить своего сына. Себя. Своего внука. Обезопасить свою семью. Значит, грош мне цена. Я не тигрица, оберегающая свой прайд. Я слабая и безвольная. И все это неуважение и хамство я вполне заслужила. Так. Хватит скулить! Вспомни свою свекровь, Лена! Ей было тяжелее, чем тебе!

И вообще, победителей не судят. А моя невестка Нюся – победитель. Однозначно!

А вот еще одна история. Капитолина Ивановна была женщиной кустодиевской красоты. Высокая, полная, с гладкой, шелковистой, очень белой кожей и нежным румянцем на щеках. К тому же она была женщиной невредной, беззлобной, жалостливой и очень доброй.

Она отчетливо понимала, что жизнь у нее сложилась крайне успешно. Ценить хорошее она тоже умела. Что, безусловно, говорит о добром нраве и нормальных мозгах.

Замуж она вышла удачно. Гагик Суренович занимал высокую должность в райпотребкооперации. А тогда это было более чем круто. Человек он был тихий, непритязательный и не жадный. Все в дом, все в семью. Чтобы обожаемая красавица жена и прелестный сынок Суренчик ни в чем не нуждались. Дом, конечно, был полная чаша. Квартира в сталинской высотке. Хрустальные люстры, ковры, дорогая посуда, картины на стенах, вазы на комодах. В холодильнике «Розенлев» дверцы закрывались с усилием. Была, разумеется, и домработница. Суренчик учился в спецшколе и играл на скрипке. Так постановила умница Капитолина. Никакой торговли – только прекрасное образование и хорошая специальность. Как не спит по ночам ее любимый муж и двадцать лет страдает от язвы, она помнила всегда. Такая жизнь не давалась легко – это факт. Своему обожаемому, единственному сыну подобной участи они точно не хотели. Суренчик их не подводил. Рос толковым и не наглым. Любил учиться и читать книжки. Родители ходили с ним в театры и в консерваторию. Словом, абсолютно счастливая семья. А такое бывает нечасто.

Но и Капитолина Ивановна не зарывалась. Понимала, что ей просто повезло. Мало, что ли, на свете красавиц? А сколько горе мыкают? Мужья пьют, дети – балбесы, и бедные бабы копейки считают до зарплаты.

И она старалась делать добро. Абсолютно искренне, кстати. Помогала всей своей обширной родне. Высылала деньги родне мужа в Ереван. Домработнице Маше дарила подарки. Не то, что в доме завалялось, а специально для Маши купленные. Старенькую одинокую соседку Берту Лазаревну всегда угощала деликатесами и поздравляла с праздниками. Дворничихе Люсе и вахтерше Клаве тоже подкидывала дефициты. То баночку икры, то батончик сухой колбаски. Все любили Капитолину Ивановну. И даже если завидовали, то по-доброму. Ничего плохого ей не желая.

Еще у Капитолины Ивановны была неодолимая тяга к прекрасному. К красивым и ценным вещам. Во всех московских комиссионках она была совершенно «своя». Просто «свой человек из Гаваны» – был такой фильм. Товароведы оставляли для нее самое лучшее и ценное. Знали, что она никого не обидит. Все останутся довольны. И в антикварных магазинах она была «своим» человеком. Мела все подряд. Все, что глаз радовало. А радовало ее многое. Старинные чашки из тончайшего фарфора, статуэтки дам, кавалеров, ангелочков и животных. Вазы и бокалы. Обеденные столовые и десертные приборы. Кружевные скатерти. Настольные лампы и канделябры. Консоли и ломберные столики. Гобелены и рамки для фотографий. Подсвечники и зеркала. И, конечно, все то, чем можно себя украсить, нацепить и навесить. Кольца, серьги, цепочки и броши. Современные ювелирные изделия она презирала.

Надо сказать, что вкус у нее был хороший. И чутье тоже было. Квартира, конечно, выглядела богато и помпезно, но вещи попадались редкие и красивые. Антиквариат, одним словом.

Гагик Суренович, конечно, нервничал. А вдруг? Не дай бог, не приведи господи…

Но отказать любимой Капе не мог. Только еще горестней вздыхал и опять не спал и ворочался до рассвета.

Капа о плохом старалась не думать. Неприятные мысли от себя отгоняла. И еще сговорилась с Бертой Лазаревной, что та ее прикроет. В случае чего. Что все это – подарки одинокой соседки. Кстати, дочери купца первой гильдии. Даже оформили акт дарения.

А Суренчик тем временем вырос и поступил в институт. В Бауманский, между прочим. А туда дураков, как известно, не берут. На втором курсе Суренчик влюбился. Девушку звали Диной, и была она большая умница и легенда курса. В смысле способностей. Практически гений. Ей прочили большое и светлое будущее. Все предпосылки для этого у Дины были.

Решили пожениться. Суренчик привел невесту домой. Знакомить с родителями.

Бесцветная и неухоженная Дина Капитолину Ивановну, конечно, разочаровала. Не о такой невестке она мечтала. Но счастье сына важнее мечтаний и ожиданий. И мудрая Капитолина, глубоко вздохнув, приняла выбор сына и сказала себе, что с этого дня Диночка для нее – любимая дочка.

Свадьбу решили отгулять широко. Со всей рязанской и ереванской родней. В ресторане «Прага» сняли зал. Невесте пошили роскошное платье. Она не сопротивлялась. Ей было почти все равно. Просто надо было пережить это событие и все. Уважить родителей любимого жениха.

Свадьба отгремела – роскошно и шумно. Богато. Придраться не к чему. Родня осталась довольна. Свекор со свекровью тоже. Дина перевела дух, искренне и наивно полагая, что теперь ее оставят в покое.

Молодые переехали в свою квартиру. Двухкомнатный кооператив на Лесной улице. В кирпичном доме. Ремонт сделан, финская мебель завезена. На окнах шторы, в холодильнике продукты. Дина вошла в квартиру и вздохнула. Такая роскошь ее смущала. Как-то неуютно ей стало, не по себе. Родители ее, ученые, были люди скромные. Жили в Академгородке. Дешевая мебель и пластмассовый абажур. А тут такое!

Но главное, что есть письменный стол и настольная лампа. Свекровь стояла на пороге с загадочной улыбкой и ждала благодарностей и восторга. Дина тихо сказала «спасибо» и принялась развешивать в шкафу свои вещи – пару кофточек и пару юбок. Капитолина Ивановна заглянула в шкаф и вздохнула. Такое положение вещей ее не устраивало. Через пару дней она притащила тяжелые баулы из закрытой секции ГУМа. В одном из баулов лежала новенькая норковая шубка бежевого цвета. Дина увидела шубку, замотала головой и в голос зарыдала. Капитолина Ивановна решила, что это слезы радости.

Пока Диночка билась в истерике, зарывшись в подушку, Суренчик пытался объяснить маме, что так расстроило его молодую жену. Мама не понимала. Ну не понимала неглупая мама, что можно так огорчаться из-за того, что ее, мамины старания приносят невестке одни страдания. Ну не нужна Дине норковая шуба! Не наденет она ее ни за что! Потому, что считает это неприличным. Как, впрочем, и всю остальную роскошь. И еще – Дина очень любит свою старенькую польскую куртку, темно-синюю, с капюшоном и карманами. Теплую и уютную. И норковый берет ей тоже не нужен. Потому что у нее есть синяя шапочка, связанная мамой. Тоже любимая. И сережки ей не нужны. Никакие! Потому что у нее не проколоты уши. И прокалывать их она не собирается. Так как считает это глупым и бесполезным занятием. И духи ей не нужны. У нее на них аллергия. И обувь на каблуках она не носит. Потому что на них ей неудобно! Даже на итальянской колодке!

И вообще, пожалуйста, оставьте ее в покое! И дайте написать очередной реферат.

Капитолина Ивановна, конечно, расстраивалась, обижалась и даже плакала. А как тут не обидеться? Любой бы расстроился и обиделся. Старается ведь человек от души. От всего сердца ведь старается!

Суренчик терпеливо объяснял маме, что люди бывают разные. Очень разные бывают на свете люди! Кому-то надо одно, а кому-то совсем обратное. И это не значит вовсе, что кто-то плох, а кто-то хорош. Просто надо это понять. А если понять не получается, то тогда просто принять. И все встанет на свои места. Все очень просто!

И еще Сурен объяснил маме, что он ее очень любит и ценит. И свою жену тоже – любит и ценит. И очень их обеих уважает. И очень просит уважать друг друга. Просто очень просит! Тогда все будут счастливы.

Капитолина Ивановна все равно рыдала. И растерянно спрашивала, обводя глазами свои богатства:

– А кому все это? Если это никому не нужно?

– Разберемся! – утешил ее мудрый сын.

Капитолина Ивановна, как говорилось выше, была женщиной неглупой. Поплакала пару ночей и успокоилась. «Здоровье дороже», – здраво рассудила она.

К невестке с подарками больше не лезла. Только когда увидела кольцо с кашмирским сапфиром, подаренное на свадьбу, небрежно валяющееся в мыльнице, полной раскисшего мыла, опять расплакалась. Правда, украдкой. Сына решила не расстраивать. Кольцо тихо помыла и положила в тумбочку в спальне. Чтобы не потерялось.

Дина делала огромные успехи. Ее труды печатали в зарубежных журналах, и к сорока годам она стала профессором. Лучшие университеты мира приглашали ее читать лекции. Ее имя было внесено в энциклопедию «Гениальные женщины двадцатого века».

С Суренчиком они жили очень дружно. Хотя он был просто способный, а она гениальная, это никак не мешало их счастью. Все Диной очень гордились. В том числе и Капитолина Ивановна. Не беда, что Дина была растеряхой, неумехой и не умела варить щи. Щи варила домработница. Каждому свое.

Да, кстати, Дина еще успела родить дочку. Без отрыва от производства. Внучкой занималась Капитолина Ивановна. С огромным, надо сказать, удовольствием.

Внучка Карина с малых лет обожала красивые платьица и туфельки. Просила бабушку сделать ей «нарядную прическу». В четырнадцать лет умело красила глаза и делала маникюр. Тогда же и проколола уши. Бабушка с удовольствием вставила в них бриллиантовые сережки. В шестнадцать Карина надула хорошенькие губки и попросила норковый жакетик.

Капитолина Ивановна от счастья разрыдалась. Вот теперь она отрывалась по полной! И перестала беспокоиться, кому достанется весь антиквариат и все драгоценности. Все уже и так было понятно. В общем, сердце Капитолины Ивановны обрело утешение и успокоение.

А учиться Карина не любила. Совсем. Что поделаешь, каждому – свое!

Ура! Мой отпуск подходит к концу! Следующий кандидат на пытку – Даниил Павлович! Перо тебе, сынок, и попутного ветра! А я тороплюсь уехать с дачи. Кидаю вещи в сумку – скорее в Москву! Скорее на работу! Никогда я так туда не рвалась!

С удовольствием еду в машине, напеваю. С удовольствием хожу по запущенной квартире и опять напеваю. Муж смотрит на меня с жалостью – все понимает. Мне совершенно не в тягость убрать квартиру, перестирать и перегладить кучу белья и сварить обед. Потом я беру телефонную трубку и удаляюсь в спальню. Позвонить надо маме, Соньке, Танюшке и Лалке. Все обсудить. Через два часа начинает болеть голова и заплетается язык.

Но все же мне становится легче. Нарыв прорвался. Я засыпаю.

На работе меня встречают с радостными воплями. Вопят Сашка и Алена. Лидочка тихо и нежно поскуливает. Ванесса яростно чмокает меня в обе щеки. Все ждут впечатлений. Я выкладываю всю правду. Без прикрас. Врать неохота. Все охают и сочувствуют. Сашка, конечно, орет, что «эту гадину надо гнать поганой метлой». Ее все горячо и шумно поддерживают.

Потом рассказывают свои новости. Алена съездила домой, на Сахалин. Там встретилась со своей первой любовью. Что-то меж ними проскочило, и Аленка часами сидит в скайпе. Муж и свекровь ее, по-моему, уже не очень и волнуют.

Лидочкин муж попал в больницу с аппендицитом. Как все мужики, перенес это крайне трагично. Просил Лидочку не уходить домой и оставаться в палате на ночь. Целовал ей руки и объяснялся в любви. И еще просил прощения. За что – умная Лидочка уточнять не стала. Но настроение у нее было, как мне показалось, отличное.

Сашка орала на свою Феклу и требовала на ужин котлет из трех сортов мяса. Наголодалась с рыжей Матильдой, бедолага. А несчастная Фекла отдувалась за Матильдины суши и пиццы.

Ванесса находилась в каком-то непонятном настроении. В состоянии крайней задумчивости и какой-то растерянности, не очень ей свойственной. Мы переглядывались и пожимали плечами. Вопросов не задавали. Ванесса человек откровенный. Захочет – расскажет сама. Что лезть человеку в душу.

После работы я с радостью бежала домой. И еще – с ужасом ждала выходных. Данька ныл, чтобы мы приехали. Я скучала по Илюше. Несомненно. Но ехать на дачу не хотела. Режьте меня на части! Придумала неотложные дела. Сыночек расстроился. Ничего, переживет. Пусть получит свою Нюсю в полном объеме!

Про то, как они там питаются, я не спрашиваю. Не хочу себя травмировать. Не помрут, в конце концов. Взрослые люди.

Злая я. Не отрицаю. Да, недобрая. Но у меня есть на это все основания. Или нет?

Зоя, между прочим, к дочке и внуку не торопится. У нее посадки, прополка, окучивание и сбор колорадских жуков. Далее – сбор урожая и заготовки. Триста баллонов консервов. Мы помним.

У моей приятельницы Милки была сказочная свекровь. Свекровь-подружка. Мы ее звали по имени, Верунчик. Она не обижалась и даже наоборот – была счастлива. Верунчик обожала сидеть с нами на кухне, пить кофе и бесконечно курить. У нее был единственный сын Валик и муж Вадим Петрович. «Мужчина на все времена», – так говорила Верунчик. Верунчик была высокая, поджарая и спортивная – с виду. На самом деле больше всего на свете она обожала возлежать на диване с телефонной трубкой, чашкой кофе и сигаретой. Муж, который «на все времена», занимался научной работой в космической области и прилично зарабатывал. Верунчик ни в чем не нуждалась. Работала в полноги в какой-то невнятной организации. Ходила на работу, чтобы пообщаться с тетками. Больше всего на свете Верунчик любила байки про любовников и любовниц. У нее самой в жизни была пара непримечательных любовных историй, которые, кажется, ее не сильно удовлетворяли. Ей хотелось нечеловеческих, на разрыв, страстей. Слушала она жадно, перебивая и комментируя. Сначала мы стеснялись с ней делиться, да и опыт у нас, прямо скажем, был небогатый. Но ей было этого мало. Она убеждала нас, молодых и глупых, что жизнь надо проживать ярко. Бросаться в омут с головой. Не бояться приключений. Короче, заводить повсеместно интрижки и иметь любовников – постоянных и временных.

Я человек осторожный, в словах Верунчика искала подвох. Умоляла Милку за демаркационную линию не перешагивать. Свекровь – она и в Африке свекровь. Но наивная Милка расслабилась. Завела на работе вполне невинную интрижку и поделилась с Верунчиком. Та – ахала и охала. Искренне радовалась и ждала ежедневных Милкиных докладов по телефону. Та докладывала исправно. Когда дело зашло довольно далеко, Верунчик предложила Милке поехать с полюбовником в отпуск. И объявила, что «ради святого дела» готова сидеть с внуком Шуриком на даче.

Идиотка Милка на это дело купилась. Взяла путевки в пансионат в Хосту. Заняла денег и накупила летних тряпок и купальников. Считала дни до отъезда. Верунчик умоляла писать из Хосты подробные письма. Милка нервничала и смущалась.

В Хосте ее ожидало сплошное разочарование. Пансионат оказался убогим, еда – несъедобной. Погода словно решила усилить впечатление, и две недели шли непрерывные дожди. Милкин любовник оказался жутким жлобом и жалел денег на кофе и мороженое. Еще он начал скучать по жене и по детям и каждый вечер бегал на почту звонить семье. Милка плакала и мечтала вернуться в Москву. Но поменять в сезон билеты оказалось невозможно. Так они и сидели в номере и тихо ненавидели друг друга. Милка удивлялась, как она, имея такого приличного и славного мужа Валика, могла запасть на это жадное и неряшливое убожество! Потом она сообразила, что все это – дело рук Верунчика. Она ее сподвигла на эти дурацкие отношения и отправила в Хосту. И Милка Верунчика возненавидела. Со всей силой измученной дурацкой ситуацией души.

В Москву они ехали молча. Милке даже удалось перебраться в соседнее купе. На вокзале не попрощались, только обменялись такими взглядами, от которых можно было воспламениться и моментально истлеть.

Дома Милку ждал Валик. А еще чистая квартира, обед из трех блюд и любимый ее торт «Фруктовое полено» с желе и цукатами. Милка набросилась на Валика. Валик испугался, потом удивился, а дальше – обрадовался. Такой пылкой он еще свою жену не видел. И так пылко никогда она ему в любви не признавалась. Короче, с мужем у Милки было все замечательно. А вот на свекровь смотреть не хотелось. Когда Верунчик затащила Милку в уголок, чтобы та поделилась с ней впечатлениями, Милка холодно отстранилась и с усмешкой произнесла:

– А вы что решили, Вера Санна, что я и вправду с любовником на море отправилась? Чудачка вы, ей-богу! Я с подружкой ездила. С Леной.

И Милка растянула губы в змеиной улыбке.

– От такого мужа, как мой Валик, может гулять только законченная сука или идиотка. – Милка гордо вскинула голову и вышла прочь.

Верунчик хлопала глазками. Потом всхлипнула, расстроилась. Не ожидала от Милки такой подставы. И зачем она согласилась с Шуриком сидеть! Это было обиднее всего.

И вообще, Верунчик удивлялась и не понимала, почему Милка перестала с ней «дружить». Кофеек попивать и пересуды пересуживать. Чем не угодила! Золотая ведь свекровь! Каких мало!

А Милка со временем злиться перестала, конечно. Какая злость – смех один. С Валиком они переживали ренессанс отношений. Все было как в сказке. Лучше и не намечтаешь!

Что на Верунчика злиться? Ведь если бы не она…

Только с тех пор – строго: Вера Александровна. Никаких «Верунчиков». Тактично. С терпением и с уважением. Как положено невестке со свекровью!

Вот только Верунчику было грустно. Не поняли ее и не оценили. Все-таки правильно говорят: «От невесток благодарности не дождешься». Истина известная!

Нюся объявила, что после «такого лета» ей необходимы отпуск и восстановление. Короче говоря, поездка на море. От ярости я чуть не задохнулась. А Данька сказал:

– Пусть катится.

Так и сказал – «катится». Наверное, это хороший знак. Пусть катится. Деньги дали Ивасюки, пожалели дочурку. Нюся отправилась в Турцию, в Кемер. На две недели. Не позвонила ни разу. Раз в два дня эсэмэсила. Данька отвечал коротко: «Все нормально».

Высокие отношения. Ну и черт с ними! Я взяла две недели за свой счет – сидеть с Илюшей. Зоя обещала приехать помогать, но подвернула ногу – собирала в лесу грибы и споткнулась о корягу. Все-таки они буйнопомешанные со своими заготовками на зиму. Голода боятся, что ли. Я сижу с внуком. Он растет на глазах и радует нас. Наблюдаю за сыном. Огорчаюсь. К ребенку он по-прежнему, как мне кажется, довольно спокоен. Ну, подойдет. Сделает «козу». И пошел дальше по своим делам. Ночью Илюша тоже со мной. Даньке рано вставать на работу. Опять жалею и, наверное, опять не права. Отпустил жену, разбирайся сам. Зоя звонит ежедневно, оправдывается и переживает. Прислала Ивасюка. Он погулял с Илюшей два часа во дворе, потом два часа обедал и пил чай. Когда он выкатился, я с облегчением вздохнула – это не помощь, а лишние хлопоты.

Нюся пишет, что восстанавливается, но медленно. Две недели, скорее всего, недостаточно. Я не комментирую. Потому что слов нет.

Моя мама в сердцах бросает:

– Чтоб она провалилась!

Господь маму услышал!!! Нюся почти «провалилась». А точнее, решила не возвращаться. Любовь у нее случилась, понимаете ли. Всякое ведь в жизни бывает!

Короче, она написала Даньке, что у нее роман с турком по имени Кемаль. Турок Кемаль работает барменом в отеле. Любовь накрыла их внезапно. Они в потрясении и растерянности. У Кемаля в Кемере дом – полная чаша, беспокоиться за Нюсю не надо. Еще она просит развод. Про Илюшу ни слова. Словно его в природе не существует.

Данька пожелал Нюсе счастья в личной жизни. По-моему, он несказанно счастлив. Хорошие дела…

Вопросы есть? Вопросов нет. Вот оно – материнское сердце. То, которое вещун.

Короче, без комментариев.

Вроде бы надо радоваться такой развязке, но как-то не радуется…

Ивасюк собрался ехать в Кемер за милой дочуркой, но от переживаний его грохнул инсульт, и он в госпитале. Зоя возле него сутки напролет. Я понимаю, как они переживают. Тут и боль, и стыд, и чувство вины.

Пожалуй, им хуже всех. Мне их искренне жаль. Но помочь им я не могу, я с внуком. С работы я уволилась. Надо привыкать жить в данных обстоятельствах. А это очень непросто. В корне меняется вся наша жизнь. Моя, мужа, Даньки…

Нет, тут я не совсем права, в корне меняется только моя жизнь. Моя. И я уже отчетливо это чувствую и понимаю. Но деваться мне некуда. Я опять за всех отвечаю. Например, за своего сына. Которого я вырастила безответственным придурком.

И за своего внука. Который, кстати, ни в чем не виноват…

Еще одна жизнь – еще одна история. Виолетта Константиновна была женщиной, приятной во всех отношениях. Современной, модной, образованной и начитанной. У нее был неплохой муж Алексей Алексеевич, который обеспечивал Виолетте Константиновне не самую плохую жизнь. У них была прекрасная квартира из четырех комнат, со спальней, окнами на Нескучный сад и кухней в пятнадцать квадратов. Виолетта никогда толком не работала в полную силу и полный рабочий день. На работу – в какой-то профсоюзный комитет – ходила три раза в неделю. Как в клуб. Себя показать и на людей посмотреть. Причем, эта самая синекура давала ей вполне ощутимые блага. В виде путевок в лучшие санатории на теплых и не очень морях, в виде дешевых турпоездок, продуктовых заказов и талонов в различные распределители. Ну и, разумеется, билеты в театры в третий ряд партера и лечение в прекрасной ведомственной поликлинике. С просторными светлыми холлами, отсутствием очередей и милейшим персоналом.

Но главное богатство ее жизни составляли, конечно, дети. Сын Антон и дочка Юлечка. Красивые и умные. Абсолютно беспроблемные дети. Ну, или почти беспроблемные. В юности, конечно, всякое бывало. Но если сравнивать с другими! Вот когда Виолетта сравнивала, то отчетливо понимала, что она очень счастливый человек. Тьфу-тьфу! Даже страшновато как-то!

Детки выросли и засобирались в свободное плавание. И опять никаких проблем. Дочка Юлечка встретила неплохого парня Гришу. Из хорошей семьи хорошего достатка. Гриша закончил юридический и собирался строить карьеру адвоката. Разумеется, были приложены все усилия, чтобы Гриша попал в адвокатскую коллегию. Впрочем, давать ему рекомендации – а были подключены очень серьезные люди – можно было спокойно. За Гришу наверняка краснеть не придется.

Юлечка работать не очень стремилась. Считалось, что она – женщина, созданная для семьи. Ну, и слава богу! На кусок хлеба зять всегда заработает. А о такой домашней жене можно только мечтать. На свадьбу молодым подарили новую квартиру. И Юлечка бросилась, как в пучину, в обустройство быта.

С утра они садились с мамой в машину и объезжали магазины. Строительных материалов, хозяйственные, мебельные, бытовой техники и те, где все для интерьеров.

Мотались они до самого вечера – с перерывом на обед, разумеется, и пару раз на кофе.

Вечером валились с ног. Юлечка показывала мужу образцы тканей на шторы, плитки в ванную комнату, каталоги итальянской мебели и светильников. Гриша смотрел невнимательно. И даже немного раздражался. Он устал и хотел есть. Юлечка обижалась и говорила, что она тоже без дела не сидела. И все это – будь здоров, какая работа. И она тоже, между прочим, без сил. И когда ей, кстати, было готовить?

Она уходила в комнату с надутыми губами и звонила маме. Пожаловаться. На черствость и непонимание.

Виолетта Константиновна, как мы уже говорили, была женщиной отнюдь не глупой. Дочь она с юмором успокаивала и против зятя не настраивала. Наоборот, советовала привести себя в порядок, надеть красивое платье, поправить макияж, улыбнуться и предложить Грише поужинать в ресторане.

Юлечка успокаивалась. Подводила припухшие глазки, надевала новое платье и улыбку и выходила к мужу.

Гриша дремал на диване, и перед ним на тарелке лежал кусок подсохшего сыра и подвядший огурец.

Юлечка присаживалась на край дивана и кокетливо теребила мужа за плечо.

Она опять надувала губки и говорила:

– Ну коть!

«Коть» испуганно вздрагивал. Молодая жена предлагала помириться. Гриша жалобно попросил чего-нибудь пожевать.

Юлечка ответила предложением пойти в ресторан. В тот, что недалеко от дома.

Гриша опять пугался. Но понимал, что его отказ повлечет за собой крупные неприятности. Он тяжело вздыхал, шел в ванную, умывался холодной водой и надевал ботинки.

Юлечка радостно крутилась у зеркала. Гриша смотрел на нее и улыбался. Раздражение проходило. Он искренне любовался красавицей женой и думал, что совсем несложно доставить ей удовольствие. Ведь не вагоны же она ему разгружать предлагала! А посидеть в приятном и уютном месте и к тому же вкусно поужинать.

«Молодая еще! – думал Гриша. – Всему научится. Когда срок подойдет».

Он вспомнил свою маму и опять вздохнул. Мама всегда встречала отца горячим ужином. Все, как он любил – картошечка с укропом, пышные сочные говяжьи котлеты и салат из редиски, зеленого лука и отварного яйца. Со сметаной, разумеется. А как вкусно она готовила мясо с черносливом, жареного карпа с картофельным пюре, оладушки из печени с кольцами лука, борщ с фасолью, кислые щи с грибами, гороховый суп с ребрышками.

«Охо-хо! – думал Гриша, глотал слюну и опять расстраивался. – Да нет, Юлька и вправду устала. Помотайся по пробкам по всем этим магазинам! Слава богу, еще меня за собой не тянет, с тещей мотается». Магазины Гриша ненавидел.

И они шли в ресторан, ели вкусную еду и выпивали бутылочку красного вина под мясо. На десерт Юлька, жуткая сластена, брала кусок торта. Гриша пил черный кофе без сахара, потому что немного склонен к полноте. А Юльке нравились худые и поджарые мужчины.

Дома Юлька его крепко обнимала и говорила, что она – самая счастливая.

Что еще нужно человеку? Он целовал Юльку в шею под волосами – самое заветное и любимое место. Юлькина кожа пахла жасмином и лимоном. Ему очень нравились Юлькины духи. И он тоже думал, что он совершенно счастливый человек. У него потрясающая жена. Замечательные родители. Вполне вменяемая теща и разумный тесть. Перспективная работа. Новая квартира и чудесная машина. Они молоды и здоровы. Вся жизнь – впереди! Сколько еще будет прекрасного и необыкновенного!

И, крепко обнявшись, они засыпали. Жизнь и вправду была прекрасна.

Утром Гриша чмокал спящую Юльку, варил себе кофе, делал бутерброд с подсохшим сыром и убегал на работу.

Юля вставала к одиннадцати. Тоже варила кофе и набирала мамин номер. Она докладывала маме, как замечательно прошел вчерашний вечер. Виолетта мудро и снисходительно посмеивалась. Юля благодарила мамулю за прекрасные – как всегда – советы. Виолетта опять посмеивалась. Потом они обсуждали планы на день. Юля красилась, одевалась и ехала за мамой. Какое счастье, что они с мамулей такие подруги! Никакие приятельницы не нужны. От них – либо зависть, либо фальшь.

Или сплетни.

А с мамуськой – сплошное удовольствие. Сплошной комфорт. И Юлечка прибавила газу. Из машины она позвонила Грише. Сказала, что очень его любит и уже соскучилась. И немного поныла, что сегодня опять куча планов. В смысле – тяжелый день.

День выдался и вправду насыщенный. Сначала искали картинки в коридор. Юлечке хотелось какие-нибудь пейзажи, что-нибудь «на воде». А мама советовала цветы. Купили пионы в темных рамах – белые и розовые. Потом искали постельное белье, шелковое и одноцветное. Стильное, короче говоря. Дальше проголодались и пообедали в итальянском ресторанчике. Мама обожала лазанью, а Юлечка паннакотту. Угощала, разумеется, мамуля. Потом искали босоножки Виолетте Константиновне. Итальянская обувь ей была узка и неудобна, а немецкая удобна, но совсем не элегантна. Так и не подобрали. Потом Юлечка вспомнила, что Грише нужен яркий галстук. На лето, под бежевый льняной костюм. Тоже проблема. Гриша не любил полоску, а Юля горох. Мама посоветовала клетку – бежевую с голубым. Очень здорово.

Потом пили кофе с маковым рулетом. Зашли в ювелирный, Юлечка захотела крупные серьги на лето. Что-нибудь с яркими прозрачными камнями. Но ничего не понравилось ни ей, ни маме. Потом у мамули разболелась голова, и она засобиралась домой. Расставаться не хотелось. Приехали к маме. Выпили чаю и легли отдыхать. Проснулись и опять выпили чаю. Потом пришел папа, немного поболтали. Мама посмотрела на часы и велела позвонить Грише. Гриша сказал, что будет дома через полчаса. Юлечка заторопилась домой. Хотя у родителей было, честно говоря, очень хорошо и душевно. Впрочем, как всегда.

В дверях мама строго спросила, есть ли у дочери ужин. Юлечка возмутилась:

– А когда?

В смысле, когда ей было готовить?

Виолетта Константиновна неодобрительно покачала головой и мягко дочь осудила. Сказала, что это не дело. Ужин должен быть всегда! Как «Отче наш»!

– Тебе хорошо! – заканючила Юлечка. – У тебя домработница!

Виолетта Константиновна опять дочь не одобрила. Доживи, дескать, до моих!

Потом дала напутствие – купить в супермаркете что-нибудь из кулинарии. Сейчас, кстати, в дорогих магазинах очень приличные отделы кулинарии.

Например, котлеты или плов. Или жареного цыпленка. Быстро сварить картошку и разогреть готовое!

– А вообще, на будущее! О муже надо заботиться! – И она недовольно покачала головой.

– Ну, мам! – заныла Юлечка. – Мне еще к плите вставать!

Мать строго сказала:

– Да, представь себе.

Юлечка наморщила хорошенький носик.

Виолетта Константиновна чмокнула ее в этот самый носик и сказала, что договорится со своей домработницей Люсей, чтобы та приходила и к Юлечке. На уборку. Два раза в неделю. Оплачивать, разумеется, будут они с отцом, и она тяжело вздохнула.

– И гладит пусть! – сообразила повеселевшая Юлечка и расцеловала любимую умницу мамулю.

Виолетта Константиновна шлепнула дочку по круглой попке и наказала вечером созвониться.

Еще бы! И не один раз! Можно подумать, что Юлечке надо об этом напоминать! Может быть, она не самая лучшая жена, но дочка точно самая образцовая! И без всякого напряга, кстати!

Юлечка заехала в магазин. Купила килограмм плова с бараниной, селедку «под шубой», салатик из свежей капусты с морковкой и набор для окрошки. Гриша окрошку обожал. Взяла бутылку кваса, сметану, сыр, свежий хлеб и творожки на завтрак.

Пулей влетела домой. Положила плов в казанок. «Шубу» на блюдо, салатик в миску, квас сунула в холодильник. Нарезала хлеб и поставила сметану. Через пятнадцать минут нарисовался Гриша, усталый и ни на что особенно не рассчитывающий – это было написано у него на лице. Юлечка повисела у него на шее, почмокала и строго приказала мыть руки.

Когда Гриша зашел на кухню, на столе стояла тарелка с окрошкой и селедочная «шуба». Черный бородинский хлеб. В казане разогревался плов. По кухне плыл сладкий запах баранины и чеснока. Гриша закрыл глаза и застонал от удовольствия.

– Господи, Юлька! – промычал он. – Чудо мое расчудесное!

Юлечка скромно повела плечом, подумаешь, делов-то!

Села напротив и скромно положила себе витаминного салата. Вспомнила слова премудрой мамули, что мужчинам не очень-то нравится, когда женщины много едят. К тому же она была совсем не голодна.

Гриша съел две тарелки окрошки. Селедку. Полную плошку плова. Откинулся на стуле и потянулся за телефонной трубкой. Набрал номер своей мамы и с гордостью подробно докладывал, что его любимая жена приготовила ему на ужин. Мама счастливо посмеивалась и просила передать «Юлечке огромный привет».

Потом Юлечка достала купленный галстук, и Гриша совсем растрогался, до слез, искренних и счастливых.

Дальше он завалился на диван, включил телевизор и сытно икнул. Юлечка рассмеялась, а он страшно смутился и долго извинялся.

Юля пошла в спальню и позвонила, разумеется, маме. Шепотом доложила ей обстановку. С подробностями. Они посмеялись, и Виолетта Константиновна ее все-таки слегка пожурила и сказала, что это – не выход. Так, на крайний случай. Готовить надо все же самой. Ну или, в конце концов, просить Люсю. И еще посоветовала дочке проверить, выкинула ли она чек из отдела кулинарии. Юлечка бросилась на кухню проверять. Чек лежал в пакете. Юлечка порвала его на мелкие кусочки и спустила в унитаз.

Плова хватило еще на два дня. Через два дня пришла Люся и сварила грибной суп из шампиньонов, потушила курицу с овощами. Ели два дня с удовольствием. Гриша был уверен, что и суп, и курицу приготовила его жена. Юлечка справедливо посчитала, что разочаровывать мужа не стоит. И правду знать ему тоже ни к чему.

Гриша докладывал любимой маме про кулинарные изыски любимой жены. Мама думала, что от избалованной невестки она этого не ожидала. Хотя девочка, конечно, неплохая. И еще и умелица, как оказалось! Приятный сюрприз. Впрочем, разве ее сынуля этого не заслуживает?

Когда Люся не успевала сготовить, выручала кулинария. Впрочем, и рестораны не отменялись.

Гриша же нормальный и продвинутый мужчина. Не домашний же тиран. Он прекрасно понимал, что молодой и современной женщине можно иногда и отдохнуть от плиты.

Тем более такой внимательной и старательной. Заслужила!

Ну а через полтора года надумал жениться сын Антон. Выбирал, надо сказать, долго и тщательно. И вполне имел на это право! Парень он был видный, успешный и образованный. Хорошая должность в престижном банке, дорогая машина и квартира на Пироговке – бабушкино наследство. Девицы у него были как на подбор – длинноногие красотки. И совсем не дуры, кстати. Все мечтали выйти за него замуж. Но он не спешил. Ждал любви. И дождался.

Девочку, как и сестру, звали Юлей. Она была красива яркой, средиземноморской красотой. Черные волосы, голубые глаза. Грудь без силикона, ноги и талия – все как положено. Юля была из Питера. Собственно, и познакомились они в дороге. В «Сапсане», в вагоне бизнес-класса.

Антон потерял голову. На выходные мотался в Питер. Бросал к ногам любимой корзины цветов. Даже зимой – сирень и ландыши. Потому что Юля любила сирень и ландыши. Поехали на Мальдивы. И там Антон сделал ей предложение. Очень изысканно и романтично. На берегу бирюзового моря, на белом песке, преклонил колено и надел на палец кольцо с бриллиантом в два карата.

Юля расплакалась и дала согласие. А кто бы устоял? У них была самая прекрасная ночь их любви – в полотняном гамаке на берегу. Оранжевое солнце уползло за горизонт. Официант принес шампанское и бокалы, а три музыканта в отдалении играли «Бесаме мучо» на семиструнных гитарах.

Вернулись в Москву и стали готовиться к свадьбе. Приехали Юлины родители. Папа – врач частной клиники и мама – домохозяйка, бывшая учительница музыки. Словом, вполне приличная семья. Даже очень.

Виолетта Константиновна приняла невестку не то чтобы прохладно, но спокойно. С достоинством, так сказать. Ненавязчиво всем своим видом показывая, как Юленьке крупно повезло. И с женихом, и с достатком. И с семьей жениха. Можно подумать, что Юленьку взяли со свинофермы из глубокого села!

Юлечка-сестра отнеслась к золовке тоже сдержанно. И немного ревниво. Нет, не в том смысле, что она ревновала ее к брату. А в смысле ревности женской. Ведь обе они были молоды, красивы и небедны. Почему-то она, совсем не злая и не вредная, с удовольствием подмечала у тезки подтекший макияж, мятую юбку и узковатую в груди блузку.

Но питерская Юленька подколок не замечала. Или у нее хватало ума на них не реагировать. Она была не только красавица, но и умница. И поэтому к сестре мужа и к свекрови относилась не как к стихийному бедствию, а как к неизбежности. К тому же она была очень счастлива. А счастливые люди, как правило, миролюбивы. К дружбе с родственницей она не стремилась. Достаточно просто хороших отношений. Она была гостеприимна, доброжелательна и терпима.

Та Юлечка, которая сестра, немного нервно среагировала на свадебный подарок брата своей невесте. В смысле кольца с бриллиантом в два карата. Припомнила, что Гриша ей подарил жемчужное ожерелье.

Виолетта Константиновна на свадьбу подарила невестке золотой браслет. Из магазина. А дочке отдала бабушкины серьги с изумрудами. На всякий случай. Ну, чтобы без обид.

Сыграли свадьбу и зажили. В любви и согласии. Юленька-невестка решила писать детективы. Все говорили, что у нее хороший язык и отменный юмор. Еще она неплохо рисовала. Пейзажи и натюрморты. А также обожала разводить цветы. Даже самые экзотические и капризные у нее замечательно приживались и бурно цвели.

Словом, личность она была творческая и неординарная. Антон с удовольствием поощрял увлечения жены и очень гордился ее успехами. Правда, рукопись не взяло ни одно издательство, но хорошо известно, что иногда и к самым талантливым людям успех приходит не сразу. И он уговаривал расстроенную Юленьку писать дальше. Может быть, что-то получится в другом формате и жанре?

Юленька была домоседкой. Писала картины и книгу. Занималась цветами. Много читала. Диапазон ее интересов был широк – от Достоевского и Юнга до Шишкина и Улицкой. Весь день в квартире играла классическая музыка. Юленька любила Малера и Шнитке. Говорила, что под Губайдуллину и Вагнера хорошо пишутся психологические портреты. Пером и кистью.

Вот такая была Юленька. Непростая. Талантливая. Значительная. Тонкая.

Антон ею восхищался. При такой внешности – такая натура! Пока все шарашат по бутикам и спа-салонам, его жена развивается духовно.

Хозяйство Юленька считала делом пустым и неразумным. Очень трудозатратным. Нет, она совсем не была аскетом или пуританкой. Она любила качественные вещи, хорошую обувь и дорогие сумки. Стриглась у известного стилиста. С удовольствием носила дизайнерские украшения. И очень любила французскую кухню.

Но зачем тратить такое дорогое время на приготовление борща или котлет? Ведь за это самое время можно почитать книгу или написать картину. Посмотреть старую картину Феллини или Бертолуччи. Просто сходить в музей или на концерт.

Но не подумайте! Она не была человеком бессовестным и безразличным. Она прекрасно понимала, что в доме нужно прибираться и мужа кормить. Хоть и не любила все это до невозможности. Ну не бывает же все одновременно и сразу – и красота, и талант, и способности к домашнему хозяйству.

Юленька была не глупее Юлечки. Кулинария в супермаркете у ее дома тоже имелась. И она тоже ею с удовольствием пользовалась. Не брезговала. Покупала и готовые цыплята-табака, и мясо по-французски с сыром и луком. Пирожки с капустой и венгерские ватрушки. Винегрет и корейскую морковку. В общем, голодным любимый муж не ходил. Правда, в отличие от родственницы, она не приписывала себе гастрономических подвигов. Она вообще не любила врать. К тому же муж и не ждал от нее этих самых подвигов. Любил ее и без них. Иногда заказывали по телефону что-нибудь из ресторана. Тоже выход!

В субботу Антон пылесосил квартиру и мыл полы. Юленька смахивала пыль. Цветным ершиком. Пару раз попыталась что-то приготовить по рецепту ведущей кулинарного шоу. Той, что мечется по кухне как подорванная. Почему-то не получилось. То ли рецепт у ведущей был дурацкий, то ли Юленька что-то напутала. В общем, не вышло. Несъедобно. Совсем. Выкинули в помойку. Юленька расстроилась, а Антон смеялся и ее утешал. Говорил, что для хозяйства существуют специально обученные люди. Что готовка тоже требует таланта. И что не может у одного человека быть столько талантов одновременно. И что женился он не на поломойке и не на кухарке. Сознательно, между прочим. И предложил жене поужинать в модном итальянском ресторане. Самый сезон устриц.

Они поехали в центр. Погуляли по Чистым Прудам. Покормили лебедей. Купили билеты на вечерний спектакль в «Современник». И отправились обедать в этот самый ресторан, проводящий «фестиваль устриц». У нас ведь без пафоса не бывает. Непременно фестиваль, не меньше!

Устрицы были свежи и восхитительны. Пахли морем и быстро съеживались под лимонным соком.

Спектакль был трогателен. Актеры, как водится, талантливы. Домой вернулись наполненные и задумчивые. Зажгли свечи, налили вина и включили Моцарта. Уютно устроились на диване, под пледом в обнимку. И остро ощутили огромное, непомерное и спокойное счастье. Одновременно.

Виолетта Константиновна о невестке отзывалась сдержанно.

– Нормальная девочка, – говорила она. И добавляла: – Со своими тараканами, конечно. Не без этого.

Когда подружки интересовались, что там за тараканы такие, она в подробности не вдавалась. Просто объясняла, что «она мне родной не стала».

Одна далеко не глупая подруга ей на это сказала:

– У тебя есть дочь, сын, муж, сестра. Что, испытываешь недостаток в родне? Главное, чтобы сын был доволен и счастлив. А ведь он доволен и счастлив, по-моему? – уточнила ехидная подруга.

– Ну, вроде, – кисло промямлила Виолетта.

Иногда они с дочкой заскакивали на Пироговку. Называлось это «на кофеек». Но всем было понятно, что с инспекцией.

Невестка открывала дверь и расстраивалась:

– А что не предупредили? Я бы за пирожными сбегала.

Золовка отвечала, что пирожные они не едят. Следят за фигурой.

Соглашались на кофе. Юленька варила кофе. Предлагала бутерброды.

Виолетта интересовалась: «А что у тебя на обед?»

Юленька лихорадочно вспоминала и дергала ручку холодильника. Свекровь тянула шею и прищуривала глаза. Видела контейнеры из магазина. С салатами и мясом. Хмурила носик и переглядывалась с дочкой. Обе вздыхали. Потом пили кофе. Разговор почему-то не клеился. И свекровь, и золовка сидели с кислыми лицами. Юленька переживала и не знала, как развлечь нежданных гостей. Предложила посмотреть новые работы. Пошли в комнату. Родственницы молча постояли у полотен. Золовка сказала: «Ну, понятно». И опять вздохнули и переглянулись. Виолетта невзначай провела ладонью по журнальному столику. Стряхнула с ладони пыль. Естественно, скорчила гримасу. Невестка неловко оправдывалась, мы, дескать, еще не убирались.

Свекровь уточнила:

– Кто это «мы»?

Юленька залепетала, что «они» – это Антон и, собственно, она.

Свекровь вскинула бровь и спросила, какие обязанности по дому у ее сына. Невестка пролепетала, что «Антошка пылесосит».

Золовка сказала:

– Ну не хрена себе!

И было непонятно, чего в ее голосе больше – возмущения или зависти.

Виолетта промолвила тоном страдающей от интриг императрицы:

– Все ясно.

Короче, все действительно стало понятно. Юленька стояла, опустив глаза и ненавидя себя за правдивость.

В ванной Юлечка изучала кремы своей тезки. В ценах она не ошибалась.

Свекровь перед зеркалом в прихожей тщательно красила губы.

Уходили с мрачными лицами и без дежурных поцелуев.

Юленька села в кресло и расплакалась. Какие стервы! Специально застигли ее врасплох!

Юленька была бесхитростна, но не наивна.

И еще, как было сказано выше, очень умна. Мужу решила все преподать грамотно.

Виолетта возмущенно плюхнулась в машину. Юлечка дала по газам.

Через минут десять, после того как они нервно выкурили по сигарете, дочка не выдержала.

– Ну как? – спросила она у матери. И, не дожидаясь ответа, с возмущением добавила: – Хорошо устроилась!

Виолетта, с лицом, покрытым красными пятнами – высшая степень раздражения, – закивала. На лице неподдельная скорбь. Просто боль на лице душевная. Нечеловеческие страдания просто.

– Нет! – продолжала возмущаться сестра несчастного брата. – Везет же некоторым! Ни кожи ни рожи! А такая пруха! Сразу на все готовенькое! На блюдечке с голубой каемочкой. Ну как тебе все это нравится? Овца овцой! Пикассо, блин! Конан Дойль доморощенный! – продолжала «пылить» Юлечка.

Виолетта закурила новую сигарету и произнесла:

– Не волнуйся! Я мимо этого не пройду. Точки над «i» расставлю!

Конечно, насчет «кожи и рожи» Юлечка крепко загнула. Насчет «овцы» тоже. Но когда так сильно и искренне возмущение! И такая обида за брата!

Вечером Юленька с огорчением рассказывала мужу о визите внезапных гостей. Сокрушалась, что ее застали врасплох. Что она работала и ничего не успела приготовить. И прибраться тоже не успела.

В общем, переживает она ужасно. Даже разболелась голова. От расстройства, что не оказала родственницам достойного приема.

Антон тоже был далеко не дурак. С маман и сестрицей знаком был неплохо. Понимал, что это происки.

Жену успокоил, набрал телефон матери. Та ответила умирающим голосом. Он спросил, какие проблемы.

Маман вздохнула и с пафосом сказала, что, по ее мнению, зампред банка не должен мыть унитазы. Что питаться готовой пищей по меньшей мере невкусно. Не говоря уже о вреде. И совсем не говоря о ценах «на всю эту кулинарную гадость». И что надо нанять домработницу. Чтобы не жить в свинарнике. Правда, так никаких денег не хватит.

И вообще, почему «молодая и здоровая женщина не работает, а занимается всякой фигней?».

Сын выслушал всю эту тираду спокойно. Не перебивая. Потом сказал:

– Так! Во-первых, меня все устраивает. Всё! – повторил он угрожающе. – Во-вторых. Спасибо за совет про домработницу. Сам не догадался, дурак. В-третьих. Обрати внимание на свою дочь. И откорректируй то, что не удалось воспитать. И в-четвертых. Критику в адрес своей жены не приемлю и не потерплю. Потому, что ее люблю. И потому, что, опять же, меня все устраивает.

И напоследок невежливо посоветовал маме и сестрице «наконец заняться каким-нибудь делом».

И еще попросил не заваливаться к ним в гости без звонка. Потому что «не все маются от безделья. Некоторые занимаются делом».

После этого спича он положил трубку. Довольно резко, надо сказать.

Виолетта Константиновна все поняла. Здраво решила больше не нарываться. Поняла, что разговаривать «с этим влюбленным подкаблучником» нет никакого смысла.

Раздрай в семье не нужен. Значит, придется смириться. Другого выхода нет. Потерять статус благополучной семьи нельзя. Нельзя доставлять подружкам подобную радость.

Конечно, она позвонила дочери. Конечно, поплакала и поплакалась. Дочь ее поддержала и пожалела. Подтвердила, что брат – кретин и половая тряпка. Добавила, что «всего еще нахлебается полной ложкой». Половником даже. Вспомнила, что в ванной видела кремы «Сислей». Ну, не фига же себе!

Скорбно добавила, что она себе такого позволить не может.

Что, впрочем, не было правдой.

Потом сказала, что к этой суке она больше ни ногой.

Мать ей ответила, что все надо терпеть. Ради сына и брата.

Дальше они долго утешали друг друга и сетовали на то, что «сын – отрезанный ломоть» и «что ночная кукушка дневную перекукует». Немного успокоившись, обсудили планы на завтра. Их, как всегда, было море.

Такие вот дела. Две Юлечки. Теща и свекровь. Дочь и сын. Невестка и зять. Два взгляда на одни и те же обстоятельства.

Данька в полном отрыве. К нам заходит только поесть. Глаза ошалелые. Может, он эротоман? Только не тайный, как в знаменитом и всеми любимом фильме, а явный?

Короче, раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять!

Со съемной квартиры съезжать не собирается. Говорит, что в состоянии оплачивать ее сам. Ничего себе! Свил гнездо разврата! Не бывать этому. Пусть живет с нами. И со своим сыном, между прочим! Хорошо все, блин, устроились! Родители, мать их…

У Ивасюков дела хуже некуда. Валерий Петрович не разговаривает. Мычит. Рука и нога не работают. Все время плачет. Зоя совсем измучилась. Просто падает с ног. Бедные, бедные Ивасюки! Их прелестная дочурка звонит раз от разу. Про их беду, разумеется, знает. В Москву не торопится. Видимо, еще недостаточно загорела.

Мне их очень жаль, но я, к сожалению, им не помощник. У меня Илюша, и я тоже падаю с ног. Возраст есть возраст. Недаром репродуктивные возможности у женщин весьма ограничены. Природа мудра. Днем я еще держусь. Если бы высыпаться ночью, то я бы была еще вполне. Но у Илюши режутся зубки. И спать он не желает.

Муж смотрит на меня почти со слезами. Ему меня бесконечно жаль. Однажды он слышит, как я рыдаю в ванной. От усталости. И он твердо объявляет, что надо что-то делать. А решение, собственно, лежит на поверхности – надо найти няню. Помощницу. Конечно, вопрос в деньгах тоже. Муж разговаривает с сыном, закрывшись на кухне. Разговор я не слышу. Только интонацию. На следующий день наш красавец является домой. С вещичками. С квартиры он съехал. И мы начинаем поиски Мэри Поппинс.

Судьба ко мне благосклонна. Видимо, ей меня очень жаль. И она посылает мне Валечку.

Валечку я увидела во дворе, гуляя с Илюшей. Из подъезда соседнего дома вышла высокая и худая женщина. На руках у нее было что-то, завернутое в одеяло. Я подумала, что это больной ребенок. Женщина осторожно и бережно несла свою ношу. Подошла к скамейке и развернула одеяло. Долго усаживала «кого-то». Тщательно укутывала ноги, что-то поправляла и расправляла. Видно мне было плохо. Подойти неловко.

На следующий день история повторилась. Я сидела на соседней лавочке. И тут я увидела, что в одеяло завернут не ребенок, а крохотная, как гномик, старушка. Женщина устроила ее поудобней и взглянула на меня. Я ей кивнула. Она подошла и, сильно смущаясь, спросила, буду ли я на улице еще минут пятнадцать. Я сказала, что еще полчаса наверняка. Она спросила, не пригляжу ли я за бабулей. Так, глазами. А она сбегает в булочную. Я, разумеется, согласилась и пересела на лавочку с бабушкой. Женщина побежала в магазин. Я крикнула ей, чтобы она не спешила. Я посмотрела на старушку и поняла, что она слепая. Ярко, не по-зимнему, светило солнце. Так иногда бывает в январе. Бабуля не жмурилась. На ее лице блуждала мягкая улыбка. Я о чем-то ее спросила. Она вполне разумно ответила. Мы разговорились. Бабушка сказала, что живет с дочкой, Валюшей. Что они одни на белом свете. Что ослепла она десять лет назад после неудачной операции. Что в этом году ей исполнится девяносто пять лет и что ей очень жалко дочку, которая с ней так мучается. Потому что бабуля не ходит уже давно. Валюша носит ее на руках в туалет и в ванную.

Вернулась запыхавшаяся Валюша. Горячо меня благодарила. Села рядом, и мы проговорили еще полтора часа. С тех пор началась наша дружба. Мы рассказали друг другу про себя все. Или – почти все. То, что посчитали нужным. И Валечка сама предложила мне помощь. Договорились, что она будет гулять с Илюшей. Два часа утром и два вечером. Господи, за это время я могу переделать кучу дел! Сбегать в парикмахерскую. В магазин. Съездить к маме. Сварить обед. Убраться в доме. Наконец, поспать! Это было абсолютным счастьем!

Валечка честно сказала, что в деньгах она очень нуждается, живут они на две пенсии и половину денег платят за квартиру. А еще отсылают маминой сестре в деревню, которая когда-то их спасала от голода. Извинилась, что не может гулять бесплатно, и что ей крайне стыдно за это и неудобно.

Как будто я бы пошла на то, чтобы пользоваться ее услугами на дармовщину! Цену она назвала копеечную, половину от того, что берут другие. Еще она добавила, что может отпускать нас вечерами, если понадобится, в гости или в кино. Я сказала ей, что летом можно поехать всем составом на дачу – мы и Валечка с мамой. Все будут на воздухе, и нам вдвоем будет легче. Валечка растрогалась до слез.

Каждый день Валечка пекла. Пироги и пирожки. Говорила, что тесто ее слушается и что выпечка очень выручает – дешево и сытно. И еще очень вкусно. Она рассказала, что мама ничего не хочет есть, кроме сладкого. Сластеной была всю жизнь, а наесться досыта не могла, такая была бедность. Хватало только на хлеб и дешевую рыбу. Карамельки – самые дешевые – покупались только к праздникам. Карамельки и бутылка кагору – тоже сладкого, как известно. Мама рассасывала конфету и жмурилась от удовольствия. Хорошо, что в те нищие годы помогала сестра, та, которая деревенская. Присылала фасоль, горох, лук, картошку, сушеные грибы. Мария Тимофеевна, Валечкина мама, варила густую похлебку – горох, фасоль, грибы, самую дешевую перловую крупу. Побольше картошки и моркови. Чтобы было сытнее.

А сейчас дочка печет пироги с вареньем, тортики со сгущенкой. Мария Тимофеевна обожает варенье – две кружки чаю и баночка варенья. А фрукты сейчас не копеечные. Варенья Валечка варит на всю зиму и весну, осень и лето. На весь год – литров тридцать. Бабуля еще очень любит мед, но мед ныне удовольствие не из дешевых.

Я поехала на ярмарку в Манеж и купила две трехлитровые банки меда. Валечка расплакалась. В тот же вечер она принесла пирожки. Целую миску. Правда – какое-то чудо. Тают во рту. Мы смолотили эту самую миску за один вечер.

Потом наглец Данька все время спрашивал, когда тетя Валя еще напечет. Можно подумать, заслужил. Детка малая!

Валечка была крепкая, жилистая. В ней чувствовалась здоровая деревенская сила. Руки большие, пальцы длинные и сильные. Ноги как у молодой женщины – без выступающих вен и целлюлита. Лицо хорошее – правильные, строгие черты. Не яркое, но очень благородное. Совершенно никакой простоты – тонкий нос, красивые, широкие брови, большие глаза. Только краски на лице поблекшие, выцветшие. Ни грамма косметики, седина, старческий пучок на затылке.

Валечка показала семейные фотографии – все красавицы, глаз не оторвать. И Мария Тимофеевна, и ее сестра Аннушка. Та, что присылала посылки. И мать обеих сестер. И тетки, и бабки. Просто иконописные лица. Я шумно восторгалась, а Валечка вздыхала и грустно улыбалась.

– А толку? – глядя на очередное фото, сказала она. – Все красавицы, да. Из соседних сел сватались. Знали, что у Юрьевых все девки как на подбор. А вот счастливой – ни одной. У кого муж пил, кого бил. У кого – и то и другое. У кого погиб. На войне или в лагерях. Теткин муж утонул в болоте. Мой отец заблудился на охоте и замерз в лесу. Такие вот судьбы. А еще – нужда, нужда. И беспросветная, тяжелая работа всю жизнь.

Мария Тимофеевна приехала в Москву с пятилетней Валечкой. Хотела для дочки городской жизни, той, что полегче. Мечтала, чтобы дочка получила образование, профессию. Сама устроилась дворником. Дали служебную комнату в полуподвале, дворницкую. Там же и лопаты, и метла. «В сенях». Газа не было. Готовили на керогазе. Отапливались «буржуйкой». В туалет ходили в ведро. И это – в центре Москвы. Целый день на улице. Летом неплохо. А зимой? Особенно снежной? Валечка говорила, что больше всего на свете она боялась снегопада. Утром тревожно смотрела в окно – не намело ли? Если намело, помогала матери. Одной ей было не справиться. Через пятнадцать лет дали однокомнатную квартиру на первом этаже. С горячей водой и газом. С теплым туалетом. Какое же это было счастье!

Когда мама вышла на пенсию, поменяли эту квартиру в центре на двухкомнатную на выселках. Тоже на первом этаже. У мамы тогда уже отказывали ноги, и Валечка выносила ее на улицу на руках.

Валечка поступила в техникум связи. Работала телефонисткой на АТС. Хороша была – глаз не отвести. На улице познакомилась с молодым человеком. Стали встречаться. Виталий жил с матерью, актрисой Театра эстрады. Дама она была светская и своевольная. Валечку признавать не желала – слишком простая, не их поля ягода. Но они поженились. Переехали к Виталию. Парень он был неплохой, не злой и не вредный. Молодую жену-красавицу очень любил. Но ИМЕЛАСЬ у него одна паршивая страстишка: Виталий был игрок. Играл на деньги – в карты, нарды и даже в домино. По воскресеньям пропадал на ипподроме. Валечка умоляла его бросить эти привычки. Куда там! Он проигрывал. Она отдавала ему все свои деньги. Он каялся и обещал завязать. Но, понятно, не мог. Недаром сейчас игромания признана болезнью. Тогда про это никто не знал. Считалось, что это глубокий порок. Валечка сильно мужа любила. И очень страдала оттого, что не может ему помочь. Свекровь, конечно, об этом знала. И даже сама отчасти была к этому причастна. Собиралась с подружками и по ночам играли в преферанс. Тогда сыночек к игре и пристрастился. Скандалила с ним, конечно. Кричала, рыдала в голос. А что толку? Потом Виталий начал поддавать. Не до скотского состояния, но все же пил.

Валечку свекровь как будто не замечала. Даже здороваться забывала. Семейных обедов и ужинов не было. Валечка покупала продукты, готовила, а сама есть стеснялась. Схватит хлеба с колбасой и к себе в комнату. Свекровь скандалила с сыном. Валечка не встревала. Сидела, как мышка, у себя и дрожала, как осиновый лист.

А однажды у свекрови пропал золотой браслет. И в краже она обвинила Валечку. Кричала, что та ничего в жизни, кроме дерьма, не видела, вот и польстилась. Валечка клялась, что она ни при чем. Что в жизни не взяла чужого – ни рубля, ни нитки. Что скорее умерла бы с голоду, чем позарилась на чье-то добро.

Свекровь объявила, что воровку она в доме не потерпит. Валечка дрожавшими руками собирала в старенький чемодан свои нехитрые вещички.

Виталий курил у окна и вяло мямлил что-то типа: «Мам, ну хватит». Валечка вышла в коридор. Посмотрела на мужа и спросила:

– Ты тоже так думаешь?

Он пожал плечами:

– Да нет, не думаю. Но браслет-то пропал! А в доме чужих людей не было…

Ей вслед свекровь кричала страшные вещи. Посылала проклятия. Назвала «нищей подзаборной тварью». Попрекала, что Валечку вытащили из помойного бака.

– Так и подохнешь нищей! И золото мое тебе счастья не принесет! – брызгала ядом свекровь.

Валечка выскочила из квартиры. На улице ее вырвало. Накануне врач поставил ей шесть недель беременности.

Валечка вернулась к маме. Через четыре месяца она случайно на улице столкнулась с Виталием. Он увидел ее живот. Она прибавила шагу. Почти побежала. Он бросился за ней. Догнал. Признался, что браслет взял он, чтобы покрыть карточный долг. Сказал, что побоялся объяснить матери правду. Что страшно мучился и терзался. Умолял его простить, обещал, что больше играть не сядет. Говорил ей, что очень ее любит. Страшно по ней тосковал. Что счастлив оттого, что будет ребенок. Клялся, что теперь у них будет совершенно другая, нормальная жизнь. Целовал ей руки. И обещал, обещал, обещал…

Валечка не проронила ни слова. Потом вздохнула, с жалостью посмотрела на него и удивленно спросила: неужели он думает, что после всего этого она сможет ему поверить? Простить? Жить с ним дальше? Как будто ничего не было?

Он растерялся и сказал, что все имеют право на ошибку. Что даже преступников прощают.

Она кивнула:

– На ошибку да. Но это – не ошибка. Это называется другим словом. Это предательство.

Она вырвала свои руки и пошла прочь.

Он приходил к ней в течение месяца. Каждый день. Умолял, клялся, божился, обещал. Плакал под дверью. Она дверь не открыла. Ни разу. А однажды ночью ей стало плохо. Вызвали «Скорую». Увезли в больницу. Той же ночью она родила мертвую девочку.

Больше она замуж не вышла. Да что там замуж. Больше она не встречалась ни с одним мужчиной. Не могла и не хотела. Потому что больше никому не верила.

Умница Валечка. Красавица Валечка. И истончилась, истаяла Валечкина красота. Без любви.

Такая вот судьба.

1   2   3