Сборник научных статей III международной научно-практической конференции г. Пенза, 8 10 декабря 2016 года

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Сборник научных статей III международной научно-практической конференции г. Пенза, 8 10 декабря 2016 года



страница16/27
Дата03.07.2018
Размер5,92 Mb.
ТипСборник


1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   27

Список литературы


  1. Адыгезалов, Г.В. Азербайджанские страницы творчества М.Ю. Лермонтова // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. – 2014. – № 2 (30). – С. 133 – 145.

  2. Алмамедов, А.М. Азербайджанско-русские литературные связи (1900-1920 годы). – Баку, 1982. – 215 с.

  3. Антология азербайджанской поэзии. – М.: Гослитиздат, 1939. – 428 с.; Антология азербайджанской поэзии в 3-х т. – М.: Гослитиздат, 1960; Антология азербайджанской поэзии в 3- х т. – Баку: Ондер, 2009 и др.

  4. Белинский, В.Г. Полное собрание сочинений в 13-ти томах. – Том III. – М.: АН СССР, 1953. – 684 с.

  5. Белинский, В.Г. Полное собрание сочинений в 15-ти томах. – Т. IV. – М.: АН СССР, 1954. – 598 с.

  6. Гаджиев, А.Дж. Кавказ в русской литературе первой половины XIX века. – Баку, 1982 –160 с.

  7. Григорьев, В.Н. «Статистическое описание Нахичеванской провинции». – Санкт-Петербург, СПб, 1833. – 263 с.

  8. Гухман, С. Азербайджан в древнерусской литературе // «Литературный Азербайджан». –1972. – № 4. – С. 107–108.

  9. Дадаш-заде, М.А. Азербайджанская литература. – М.: Высшая школа, 1979. – 232 с.

  10. История народов СССР (от IX до XVIII ст.). Курс лекций академика Б.Д.Грекова, читанных на истфаке ЛГУ в 1934/35 уч. году. – Л.: изд. СЗО ЛГУ, 1936. – лекция 1-я – 15 с.

  11. Мейлах, Б.С. О так называемых «второстепенных» писателях. – Ленинград: «Художественная литература», 1978. – 327 с.

  12. Садыхов, М.З. Русские писатели об Азурбайджане. Русско-азербайджанские литературные связи первой трети XIX века. – Баку, 1967. – 142 с.

  13. Щеголихин, И.П. Что имеем – не храним, потеряем – плачем // Нива. – 2003. – № 3. – С. 88 – 91.

  14. http://www.allbest.ru/.

  15. http://www.liveinternet.ru/users/4408052/post176614659.



Е. Ю. Алёшина

(г.Пенза, Россия)
ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ КАК КОММУНИКАТИВНЫЙ ФЕНОМЕН
Аннотация. В статье систематизированы выдвинутые ранее положения о природе конфликта, позволяющие рассмотреть политический конфликт как комплексный коммуникативный феномен. Понимание политического конфликта как противостояния, выраженного в действиях, направленных сторонами друг против друга, предполагает учет информационного действия сторон, выражаемого в речевых действиях (в речевых актах), содержащихся в диктемах текста.

Ключевые слова: политический конфликт, коммуникация, дискурс, регуляция речевого общения, диктема.


Summary. The article systematizes some previously considered ideas about the essence of conflict that allow for treating political conflict as a complex communicative phenomenon. Understanding political conflict as opposition expressed in actions directed by the parties against each other, supposes referring to the information interaction of the parties expressed in speech actions (in speech acts) contained in text dictemes.

Key-words: political conflict, communication, discourse, regulation of speech communication, dicteme.


Современная геополитическая ситуация, характеризуемая многочисленными противоречиями разных типов, обусловливает необходимость изучения природы политического конфликта. В теоретико-методологическом плане в социологии и психологии проблема построения содержательной дефиниции конфликта отличается неоднозначностью. Выделяют два широко распространенных подхода к определению конфликта (Л.Г. Скульмовская) [2: 46]: первый ориентирован на актуальные действия, второй — на мотивы действия. Последователи первого подхода (Р. Мак и Р. Снайдер) предлагают относительно узкое определение конфликта, считая его частным видом социального взаимодействия между участниками, имеющими взаимоисключающие или несовместимые ценности. Сторонники данной точки зрения отграничивают от конфликта близкие к нему по содержанию явления (конкуренция, соперничество, социальные расколы, антагонистические интересы, враждебность, противоречивые намерения, установки) и рассматривают их как источники, лежащие в основе конфликта. Последователи второго подхода (Р. Дарендорф), отвергая узкое определение конфликта, предлагают включить в его дефиницию как противоречивые психологические состояния, так и различные формы открытых столкновений (действий) [9].

В конфликтологии довольно распространенным является определение социального конфликта, данное американским социологом Л. Козером, который утверждал, что конфликт — важнейший элемент социального взаимодействия. Каждое общество потенциально содержит социальные конфликты. Л. Козер определяет социальный конфликт как борьбу за ценности и притязания на определенный статус, власть и ограниченные ресурсы, причем, целями конфликтующих сторон является не только достижение желаемого, но и нейтрализация, нанесение ущерба или устранение соперников [12].

По утверждению А.В. Манойло, в современных международных отношениях конфликты выступают одновременно как специальная форма политического взаимодействия актов международных отношений и мировой политики, как способ разрешения противоречий и как система, защищающая международные отношения от перегрева, клапан «выпуска пара», направленный на сохранение существующей системы международных отношений [11].

В нашем понимании, политический конфликт представляет собой противодействие сторон-субъектов политики, причиной которого являются несовместимые политические интересы, цели и ценности, связанные с политической властью, которая, в свою очередь, является основным объектом политического конфликта [2: 47]. Противодействие находит выражение в некоторых мотивированных действиях, направленных сторонами друг против друга. В социокультурном смысле конфликт составляет необходимую характеристику любого сообщества, которое консолидируется, противопоставляясь другим, поскольку дихотомия «друг» — «враг» является определяющей для самой природы человека. Политический конфликт – неотъемлемая составляющая реальности [7; 8], прямо или косвенно затрагивающая массы людей во всем мире.

Рассмотрев несколько моделей конфликта, Г.И. Козырев предлагает следующую описательную статичную структуру политического конфликта как «идеального типа» явления (по М. Веберу):


  • две или более стороны (субъекта) конфликта (участники, сторонники, внутренняя оппозиция, пятая колонна);

  • объект (предмет) конфликта;

  • косвенные стороны конфликтов (организаторы-сценаристы, провокаторы);

  • третья сторона (посредники, судьи-арбитры);

  • окружающая социальная среда [10].

Каждый из этих элементов имеет сложную структуру с несколькими составляющими и отношениями между ними.

Специфика конфликта определяется социально-историческими условиями, в которых он возникает, ситуацией. Конфликтную ситуацию можно определить как совокупность обстоятельств, в которых проявляется противодействие интересов сторон, что, в свою очередь, находит выражение в направленных ими друг против друга действиях. В процессе развертывания конфликтной ситуации можно выделить несколько этапов [10]: 1) возникновение и формирование конфликтной ситуации; 2) развитие конфликта; 3) разрешение конфликта; 4) послеконфликтная стадия. Формы проявления конфликтной ситуации могут быть различными: словесная агрессия, физическая агрессия, скандал, бойкот, саботаж, забастовка, бунт, война, революция.

В нашем понимании, в конфликтной ситуации, наряду с социально- психологическими и историко-политическими составляющими, важное место занимает ситуация речевого общения, что позволяет рассматривать конфликт как коммуникативный феномен. Действия, в которых выражено противодействие конфликтующих сторон, в широком смысле, могут носить различный характер, в зависимости от природы конфликта (военные действия, общественные меры и т.д.). В то же время, эти действия, составляющие информационное взаимодействие сторон, носят речевой характер. Исходя из понимания речевого общения как процесса отсылки и обмена высказываниями с возможным кинетическим сопровождением (М.Я. Блох), мы рассматриваем речевое общение в ситуации политического конфликта как процесс информационного взаимодействия, определенный ситуацией борьбы за политическую власть. В каждом конкретном акте речевого общения присутствует взаимодействие языка как системы вербальных инструментов и культуры как системы интеллектуальных ценностей. Таким образом, регуляция речевого акта определяется интеллективно-деятельностной частью культуры [6].

Под политическим дискурсом мы понимаем текст, определенный тематикой утверждения и выражения интересов субъектов политики в процессе их деятельности, борьбы за политическую власть и рассмотренный в ситуации соответствующего общения. Наше определение политического дискурса связано с пониманием дискурса, которое было высказано М.Я. Блохом: «Дискурс – это тематически определенный текст, задуманный и предполагаемый как целый и завершенный, но рассмотренный в ситуации общения, в которой он разворачивается» [5].

Конфликтный политический дискурс представляет собой текст, определенный тематикой утверждения и выражения сторон-субъектов политики в процессе их деятельности в ситуации политического конфликта. При этом основными целевыми установками конфликтного политического дискурса, выраженными в его предметном типе содержания, являются:


  • информирование, связанное с сообщением информации о предмете конфликта и собственной позиции в конфликтной ситуации оппоненту, посредникам и др. лицам;

  • убеждение, определяемое намерением убедить оппонента отказаться от своей позиции, по отношению к третьим лицам – принять свою сторону;

  • призыв, определяющий направленность дискурса как оппоненту, так и третьим лицам с целью завоевания поддержки в ситуации конфликта;

  • оправдание/ покаяние, имеющие место либо на стадии развития конфликта, либо на этапе его завершения, либо пост-фактум [2].

Приведенные целевые установки дискурса в ситуации политического конфликта соотносятся с аспектами коммуникативной деятельности политика и послужили основой для выделения жанров политического дискурса по принципу целеполагания политической коммуникации: информационный, убеждающий, призывный, жанр-оправдание/ покаяние [1].

Рассмотрение политического конфликта как коммуникативного феномена предполагает его изучение в терминах теории факторов речевого общения, выдвинутой М. Я. Блохом [6; 3]. М.Я. Блох выделяет семь ведущих факторов регуляции речевого общения. Первый фактор — целевое содержание высказывания. Данный фактор является определяющим в регуляции речевого общения. Два начала — что говорится и как говорится, формируют рамку коммуникативного смысла высказывания. Ключевую роль в формировании значимых характеристик текста играет диктема [4] — (топикальная) единица речи, порождаемая действием речевых актов. Аспекты речи, выражаемые диктемой (номинация, предикация, тематизация, стилизация) определяют значимые характеристики текста. Агональность дискурса, связанная с борьбой за политическое доминирование, является определяющей характеристикой речевых актов конфликтного политического дискурса, реализуемых в высказываниях-диктемах. В плане выражения речевых актов специфичными для конфликтного политического дискурса являются: диктема – призыв; диктема – обвинение; диктема – угроза и др.



Второй фактор регуляции речевого общения по М.Я. Блоху – личностный статус говорящего. В личностный статус входят характеристики, которые формируют «языковую личность» участника конфликтной ситуации (субъекта, сторонника, члена оппозиции, члена пятой колонны). Личностные характеристики включают: нравственный облик, темперамент, общественное положение, род занятий, образовательный уровень, умственные способности и др. Стиль поведения субъекта политики в ситуации политического конфликта находится в соответствии со стилями поведения личности в конфликтной ситуации, например, приведенными в двухмерной модели К.У. Томаса и Р.Х. Килменна. Согласно этой модели выделяют две основные стратегии поведения в конфликте: стратегию партнерства и стратегию напористости.

Третий фактор регуляции речевого общения – личностный статус слушающего. По определению М.Я. Блоха, этот статус имеет те же характеристики, что и личностный статус говорящего. В то же время, одинаковые характеристики реализуют разные регулятивные следствия в разных коммуникативных позициях говорящего и слушающего. В ситуации политического конфликта на позиции слушающего периодически оказывается говорящий, что можно хорошо проиллюстрировать, например, с помощью политических дебатов. В случае публичного политического выступления участников конфликта на позициях слушающих оказываются сторонники, организаторы, посредники, сторонники оппонента и широкий круг других заинтересованных лиц.

Четвертый фактор регуляции речевого общения присутствие или наличие посторонних лиц, которые слышат речь говорящего, но не являются участниками общения. К данной категории можно отнести как «невольно слышащих» речь, так и «прослушивающих» ее. Политик-участник конфликта постарается соблюсти все принципы политкорректности и дипломатического этикета, произнося публичную речь, которая будет транслироваться по телевидению и радио. В случае наличия данных о прослушивании, участник политического конфликта будет регулировать свою речь таким образом, чтобы обеспечить неразглашение определенной информации, а также выражение пропозиций, необходимых и возможных в данной ситуации. При этом пятый фактор свойства канала связи выделяются в отдельный фактор регуляции общения. Шестой фактор регуляции речевого общения пресуппозиция. М.Я. Блох определяет пресуппозицию как предположение говорящего о фонде релевантных знаний и самой личности слушающего. Образ слушающего, к которому обращается говорящий, может не отвечать действительной личности слушающего. В связи с этим, общение может быть либо пресуппозиционно-оправданным, продуктивным, либо пресуппозиционно-неоправданным, непродуктивным.

Cедьмой фактор регуляции речевого общения – предположение слушающего о личности говорящего и подлинном смысле его речи (постсуппозиция). Постсуппозиционно-неоправданное, непродуктивное общение может стать следствием разнящихся представлений слушающего о фонде релевантных знаний говорящего. Такие ситуации получили название “gaffes” – ошибки, оплошности. Дискурсивные оплошности могут спровоцировать дальнейшее развитие конфликтной ситуации [3].



Подводя итог, следует отметить, что природа политического конфликта как коммуникативного явления определяется речевым характером информационного взаимодействия, выраженного в лингвистическом смысле посредством речевых актов, актуализируемых в диктемах дискурса. Особенности речевого общения в ситуации политического конфликта могут быть раскрыты с помощью теории факторов регуляции речевого общения, где определяющим является фактор целевого содержания высказывания.
Список литературы

  1. Алёшина, Е.Ю. Жанровая градация политического дискурса // Российский гуманитарный журнал. 2016. Том 5. №3.

  2. Алёшина, Е. Ю. Публичный политический дискурс конфликтной ситуации. – М.: Прометей, 2015. – 219 с.

  3. Алёшина, Е.Ю. Факторы регуляции речевого общения в ситуации политического конфликта (на материале английского языка) // Политическая лингвистика. 2014. Вып. 2 (48). C. 108–113.

  4. Блох, М.Я. Диктема в уровневой структуре языка // Вопросы языкознания. 2000. №4. С. 56–67.

  5. Блох, М.Я. Дискурс и системное языкознание// Язык. Культура. Речевое общение. 2013. № 1. С. 5–11.

  6. Блох, М.Я. Язык, культура и проблема регуляции речевого общения // Язык. Культура. Речевое общение. 2013. № 2. С. 5–10.

  7. Вебер, М. Избранные произведения. – М.: Прогресс, 1990. – 808 с.

  8. Дарендорф, Р. Современный социальный конфликт. – М.: Росспэн, 2002. – 289 с.

  9. Карпов, А.К., Полищук, В.И., Гутов, Е.В., Самохина, Н.Н. История и философия науки. Энциклопедический словарь, 2010.

  10. Козырев, Г.И. Политическая конфликтология: учебное пособие. — М.: ИД «ФОРУМ»: ИНФРА-М, 2008. — С. 189–190.

  11. Манойло, А.В. Политические конфликты в международных отношениях и мировой политике // Мир и политика. 2013. 15 марта. URL: http://mir-politika.ru/3999-politicheskie-konflikty-v-mezhdunarodnyh-otnosheniyah-i-mirovoy-politike.html

  12. Новейший философский словарь / Науч. ред. и сост. А.А. Грицанов. — Минск: Книжный дом. А.А. Грицанов, 1999. — 877 с.



Д. А. Бобрышев

(г. Пенза, Россия)
ОСОБЕННОСТИ СОЗДАНИЯ ОБРАЗА РУССКОЙ ДУШИ

В ЛИРИЧЕСКОМ ЦИКЛЕ «РУССКИЕ ПЕСНИ» М. КАЛИНИНА
Аннотация. В статье предпринят анализ образа русской души в лирическом цикле «Русские песни» М. Калинина, выделены следующие особенности его создания: использование мотивов страдания, одиночества лирического героя, антитезы «лирический герой / поэт и толпа», особых способов психологизации повествования.

Ключевые слова: лирический цикл, образ русской души, народный характер


Summary. In this article is undertaken an analyses of Russian souls image in a lyrical cycle «Russian songs» by M.Kalinin. The following creation features are distinguished: Use of suffering motives, loneliness of the lyrical hero, antithesis «the lyrical hero / poet and crowd», special ways of narrative psychologisation.

Key words: lyrical cycle, Russian soul image, national character


Концепт «душа» является одним из основных концептов культуры, нашедшим достаточно полное отражение в творчестве русских авторов3, и принадлежит к числу хорошо изученных в русской картине мира [4: 150]. Однако до сих пор остаётся не до конца понятым философское понятие «русской души».

Для русских авторов XIX – начала XX вв. народный характер – вполне объективное явление реальной жизни, а не просто художественное обобщение, символ, а потому заслуживает внимательного и подробного изучения. Эта тема разрабатывалась большинством русских поэтов и прозаиков и остаётся актуальной по сей день. Мы рассмотрим особенности отображения концепта «русская душа» в современном песенном творчестве на примере альбома «Русские песни» петербургского поэта и музыканта Михаила Калинина, лидера группы «Аффинаж» [2].

Альбом «Русские песни» был выпущен 29 апреля 2015 года. Песенный цикл не содержит единого структурированного сюжета, его повествованию присуща очерковость и тематическая калейдоскопичность. Время и конкретное место действия никак не указываются. У автора современная Россия и историческая Русь сливаются в единый хронотоп: стилизация текста под народную речь с присущим использованием устаревшей лексики («Это не моя дубрава сонная… // Это не моя тоска собачья») с лёгкостью дополняется современным сленгом («Сняты шапки и фильм, мафиози убили друг друга…// кассовый сбор поимел неслабый профит»), а сюжеты универсальны. Метод обобщения подобен тому, что использовал М. Е. Салтыков-Щедрин при организации пространства и времени в романе «История одного города», и позволяет современному поэту откровенно говорить о волнующей его проблеме и ставить её наиболее остро. Так, затрагивая важнейшие вопросы народного бытия, автор создает образ «загадочной русской души».

Бытие русской души автор показывает разносторонне, особое внимание акцентируя на мотиве страдания. Так, смерть – одно из главных испытаний человека. Герои «Русских песен» переживают её по-разному. Солдат просит «родную» не писать ему писем, ведь он знает, что уже не сможет их прочесть, а Господа просит закрыть глаза и не смотреть на творящееся на земле смертоубийство («Весело»). Сын спешит повидаться в последний раз с отцом, хотя и понимает, что скорее всего опоздал («Дорога мне – скатертью. Земля тебе пухом»). Лирический герой стихотворения «Расти» сохраняет память о близком человеке, ухаживая за деревом («Облака качай выше тёмных гор. Я воды принёс. Пей»). Протяжный тоскливый крик в припевной части композиции звучит как торжественный панегирик: «Расти! Расти!». Эти истории объединяет чувство смирения. Близость к природе, понимание естественных процессов и некоторый фатализм мировосприятия позволяют героям принять смерть как одну из неизбежных составляющих жизни.


Герои М. Калинина, обладая природным чутьём, во многом по-детски наивны и чувствительны: «Они говорят, что там трава зеленей…// «Если возьмёшь нас с собой – дорога короче, а ежели нет – длинней!» («Брать или нет»).

Это произведение построено на оппозициях «здесь – там», «я – они», и автор задается вопросом: что в ситуации сложного выбора делать обычному русскому человеку?



Кто вы? Кто вы?! Братья ли мне?

Не знаю, брать или нет? Брать или нет?
Проблема выбора создаёт неуютное ощущение неопределённости и нестабильности. В этой стрессовой ситуации русская душа, как загнанный зверь: простой вопрос превращается в грозный рёв. Однако лирический герой не спешит давать ответ, а лишь вспоминает свою повозку, ласковую лошадь в упряжке и луну, которая «дарит свет», когда он дрожит, «как осиновый лист». Для него очевидна незыблемость любви к дому и родной земле, хоть иногда это и страшное место, в котором «мужик висит на ремне». Вопрос же остаётся неразрешённым и растворяется в народной плясовой, следующей в конце музыкальной композиции.

Каково же место поэта в этом русском пространстве лирического песенного цикла?



Поиграй для меня, музыкант.

Поиграй для меня, что люблю.

Попытайся продать свой талант.

Если будет качать – я куплю.

(«Музыкант»)

Проблема взаимоотношения народа и музыканта («поэта», «творца») коммерциализирована. В глазах толпы музыкант – лишь продавец, а музыка – его товар, предназначенный удовлетворить отнюдь не самые высокие духовные потребности; она просто должна «качать». Однако нам интересен образ самого лирического героя:



В переходах метро, в кабаках,

Грабь меня, музыкант, до копья!

Я отдам тебе всё! Я так пьян…

Рви мне сердце, играй для меня!..
Лирический герой, грубый и безразличный к искусству, предстаёт пред нами совсем с другой стороны. Во второй строфе мы слышим отчаянный крик о помощи. Становится очевидно, что для него, простого человека из народа, музыкант и его музыка – своеобразный остров надежды и гармонии в потоке безрадостного бытия, наполненного страданием. Он готов отдать всё, что есть, лишь бы хоть на мгновенье забыться в затяжной русской песне. Творчество поэта служит своего рода лекарством для израненной русской души, но и самому творцу не избежать тяжкой участи:

Перекрестись, падая вниз, надейся на Бога и смело лети!

Ты попадёшь на TV вероятней, чем в рай.

Умри и будь знаменит. Веруй в трибьют. Стадион собирай.

Посмертно. Или живи да небо копти…

(«Лес»)

Душа поэта, по мнению автора, ярко горит, но быстро угасает. Но это не худший исход, ведь все остальные обречены до скончания своего века «коптить небо». Автор утверждает, что поэту, одиночке, скитальцу нет места в этом мире, и всё, что в нём есть, – лишь «Блеск! Просто блеск, а не лето!». Эта мысль получает метафорическое воплощение в образе нескончаемого леса: «Здесь, в этом жёлто-зелёном я заблудился… Лес никогда не кончится этот…».

Важно обратить внимание на музыкальный аспект композиции. Увеличивая накал драматизма ближе к концу произведения за счёт вокально-музыкального нарастания, песня разрешается в распевную народную мелодию, которая будто бы выводит слушателя из чащобы на солнечную поляну. В финале, построенном на приёме контраста, говорится, что единственный путь из тёмного леса, из мира, полного фальшивого блеска, из общества, в котором потеряна всякая духовная ценность, – это путь к истокам, скрипучей повозке и ласковой лошади. Для одинокого скитальца смерть – не худший исход, но что ждёт обычную русской душу за чертой жизни?

В пустоте, лёгкой поступью – то бегу, то устаю...

Облака собираются в стаю – то выпадаю, то таю.

(«Прыгаю-стою»)

Лирический герой, как можем понять, находится либо уже практически на небесах, либо в некоем пограничном состоянии между небом и землёй [1]. В этом состоянии русский человек соответствует общей природной гармонии, считает автор. Его существование в пустоте превращено в круговорот, естественный цикл: «бегу - устаю», «выпадаю - таю», «прыгаю-стою». Но русская душа при всей своей кротости и отрешённости обречена на страдание даже в своём пограничном состоянии:



Выходи поболтать, если что...

Погляди сквозь облака шторы —

Я тебя навестить пришёл так просто...
Герой не требует от Бога явиться пред ним, открыть ворота рая или секреты бытия. Он хочет получить ответ на свой самый важный и сокровенный вопрос. Однако Господь не спешит. И возможно, неся справедливое наказание за свои земные грехи, «простак» остаётся наедине с главными философскими вопросами русского народа и всего человечества – «Есть или нет?», «Быть или не быть?» «Брать или нет?». Так народ и живёт: в круговороте радости и печали люди пытаются понять и принять своё место в этой жизни.

Жизнь моя, где ты, где я?..

Верста верстой перекрывается...

А за тоской радость случается. И дальше вьётся колея.

(«Жизнь моя»)

Финальной композицией «Русских песен» М. Калинин ставит точку в рассуждении на «русскую тему». Русская душа способна не только выживать, но и по-настоящему жить.



Жизнь моя, не мчись, молю…

Мне тяжело дышать в пыли твоей…

И с чёрной руганью, с простой молитвою,

Жизнь моя, тебя люблю…
В понимании автора образ русской души является отражением трудной многовековой истории русского народа. Но наперекор всем фатальным обстоятельствам в народе живет стремление к правде, общественной справедливости, потенциальные возможности его несомненны [3].
Список литературы
1. Гончаров, А. Душа «Аффинажа» // Интернет журнал «Дистопия» [Электронный ресурс] // dystopia.me: URL: http://dystopia.me/dusha-affinazha/

2. Официальная группа «Аффинаж» [Электронный ресурс] // vk.com: URL: https://vk.com/affinage_group

3. Павлова, И. Б. Проблема русской национальной судьбы в творчестве М.Е. Салтыкова-Щедрина. – М., 2012.

4. Хабибуллина, А. З. Концепт «Душа» в русской, татарской и китайской литературе. – Филология и культура, 2012. – 250 с.



А. Л. Голованевский, Е. И.Асташина

(г. Брянск, Россия)
Авторский словарь

в системе филологического образования
Аннотация. Авторские словари являются важными источниками в гуманитарном образовании. Они позволяют осуществлять в обучении синтез знаний различных наук. В настоящее время авторская лексикография выполняет многие функции, которые недоступны общей лексикографии. Через язык писателя познается языковая личность автора. Только в авторской лексикографии могут быть представлены совмещенные лексические значения слов, характерные для творчества исследуемого писателя. В статье приводятся факты употребления слов с совмещенными значениями в поэзии Тютчева и прозе Замятина и показывается, что они во многом основаны на общих принципах и приемах использования слова. Перед филологами стоит задача создания «Словаря Евгения Замятина».

Ключевые слова: Тютчев, Замятин, лексическая совмещенность, Национальный корпус русского языка, толковый словарь, прямое и переносное значение, этимологизация.


Summary. Author's dictionaries are considered to be important sources in education in the humanities.

 They allow to carry out synthesis of knowledge of various sciences. Now the author's lexicography performs many functions which are inaccessible to the general lexicography. Through the language of the writer the linguistic persona of the author is learnt. Only in the author's lexicography the combined lexical meanings of words characteristic of the works of the  writer under analysis can be presented. In the article the facts of the usage of words with the combined meanings  in Tyutchev's poetry and Zamyatin's prose are given and it is shown that they are in many respects based on the general principles and methods of word usage . Philologists are facing the problem of creating "Evgeny Zamyatin's Lexicon".

Key words: Tyutchev, Zamyatin, lexical combination, Russian National Corpus, explanatory dictionary, direct and figurative meaning, etymologizing.
Авторские словари все шире входят в практику гуманитарного образования, но по-прежнему ощущается их острый недостаток. Проблема отсутствия авторских словарей сказывается на уровне исследования творчества любого известного автора в области филологии, истории, культурологии, хотя, может быть, сами исследователи это еще не всегда ощущают. Трудно представить, как в наше время можно анализировать произведения Шекспира, Пушкина, Достоевского, Тютчева, поэтов Серебряного века, не обращаясь к Национальному корпусу русского языка и словарям этих авторов. Л.В.Щерба в свое время мечтал о том, чтобы каждое слово стало предметом монографии, но без наличия авторских словарей виднейших писателей, ученых различных областей, словарей разговорной речи к выполнению такой задачи даже подступать нельзя. И здесь вспоминаются слова поэта: «Вы просите песен – их нет у меня … ». Зачастую именно авторы раскрывают в полной мере значения слов-терминов, которые пытаются разъяснить преподаватели и осмыслить студенты. К примеру, обратимся к значению местоимения 1 л. множественного числа – мы. В вузовских учебниках его прямое значение разъясняется так: ‘я (говорящий) и другие (адресаты и третьи лица)’. Но несомненно, что наиболее зримо и полно значения местоимения проявляется в названии самого известного романа Е.Замятина «Мы». Ведь Мы - это не только и даже не столько персонажи романа, а прежде всего его читатели. Именно собирательность значения слова мы романа Замятина подчеркивает противопоставление его конкретному я: Я лишь попытаюсь записать то, что вижу, что думаю -- точнее, что мы думаем [4: 212]. В контексте И я - мы, четверо, - одна из бесчисленных волн в этом могучем потоке [4: 214] неделимая собирательность и даже вещественность мы полностью поглощает конкретное, плотно соединяет единичности. И если будущий автор «Словаря Евгения Замятина» определит значение Мы как ‘Неделимая совокупность людей (автор, персонажи, читатели и другие)’, он будет близок к авторскому пониманию названия романа.

Один из авторов статьи, говоря о роли авторских словарей, указывал на некоторые недостатки дефиниций толковых словарей, в которых значение отдельных слов иллюстрируется текстами произведений художественной литературы. Он назвал свою статью «Что могут и чего не могут толковые словари» [2: 16-51]. Нередко они не в полной мере раскрывают значения этих слов, так как не учитываются дополнительные смыслы, которые авторы в них вкладывают. И такую традицию, пожалуй, следует сохранить (хотя лучше избегать иллюстрирования отдельных лексических значений примерами с совмещенными лексическими значениями). Но авторские словари могут выявить совмещенные лексические значения и выделить их в лексико-семантической структуре слова.



Авторская лексикография в наше время является самостоятельной отраслью мировой и отечественной лексикографии. Она, по словам Ю.Н.Караулова, выступает «одновременно и продуктом исследовательской деятельности и аналитическим инструментом изучения особенностей художественного дискурса на пространстве «от словаря к целостному описанию языка писателя» [6: 636]. Любой полный авторский словарь, в котором даны дефиниции каждому слову, не может, с одной стороны, не опираться на данные предшествующих толковых словарей, с другой стороны, толковые словари современного русского и иностранных языков не достигнут полностью своей цели, если не будут использовать материалы авторских словарей современности или прошлых эпох (Ломоносова, Карамзина, протопопа Аввакума, Григория Котошихина и др.). Частично роль авторских словарей берет на себя НКРЯ, предоставляя пользователю возможность получить множество сведений об употреблении интересующего исследователя слова, выражения, формы слова и многих других лингвистических параметров, способных объективно представить лексико-семантическую структуру словарной единицы. В.А. Плунгян: «Сейчас использование слова в повседневной деятельности лингвистов постепенно становится нормой … На материале Корпуса уже защищаются диссертации» [10: 14]. Итак, авторский словарь, занимая особое место в типологии словарей, противопоставляется по ряду признаков другим словарям, в том числе и толковым. Первым в отечественном языкознании к пониманию типологии словарей обратился Щерба. Словарь языка писателя (в нашей терминологии – авторский словарь) Щерба склонен был считать словарем-справочником на том основании, что он не отражает стиля языка писателя «и лишь может послужить материалом для выяснения «индивидуального словаря» данного писателя» [19: 236]. О системном противопоставлении словаря языка писателя другим типам словарей Щерба даже не намекает. Но если в 30-е годы, когда появилась работа Щербы, авторская лексикография в СССР по сути не существовала, то к концу ХХ века, когда она уже активно формировалась, все-таки вопрос о месте авторских словарей в этой типологии не ставился. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к обзорной статье В.А. Козырева и В.Д. Черняк [8: 38-40], но в это время уже обобщался опыт типологизации авторских словарей. В наше время никто не сомневается в противоположении: авторский толковый словарь – неавторский толковый словарь. И, как сказано выше, они могут дополнять друг друга в лексикографической практике. Но только опора на авторские тексты различных стилей и жанров, особенно когда они представлены в систематизированном концентрированном словарном виде, приближает решение проблемы значения, с которой, по мнению Е.С. Кубряковой, связана подлинная революция в современной лингвистике, «прежде всего с ее поворотом к семантическим проблемам и к исследованию феномена значения во всей его сложности» [9: 181]. Особенно значимы в этом отношении полипараметрические словари: «Словарь языка Пушкина», «Словарь Достоевского. Идиоглоссарий», которые предоставляют возможность производить объективный анализ лексического состава произведений разных стилей и жанров. Известные французские теоретики лексикографии по этому поводу отмечали: «Истинная филология, стремящаяся воссоздать духовную культуру и знания языкового коллектива по текстам, бытующим в разных сферах общественной жизни, не исключает из своего рассмотрения никакие из этих текстов, или, говоря точнее, принимает во внимание все, что она может использовать для своих целей» [12: 268].

Мы полагаем, что в принципе любое исследование авторского текста без обращения к словарю автора будет в какой-то мере ущербным. Это ощущение лексикографов не подвергается сомнению. Так, А.О. Чернейко, говоря о символичности языка науки М.В. Ломоносова, замечает: «Если символ, по Кассиреру, – это ключ к природе человека, а словари поэтов, по Белому, – «ключ к тайнам духа поэтов», то словарь той или иной дисциплины или его выдающегося представителя, который соединил бы в себе язык интуиции (символ, метафору) и язык рациональности (термин), – ключ к картине мира, которая охватывает не только мировоззрение, но и мироощущение носителей культуры» [18: 13].

Сопоставление авторских словарей с существующими толковыми словарями нередко демонстрирует семантическую неполноту самых авторитетных словарей. И это вполне закономерно, так как сам процесс осмысления лексических значений слов отдельных авторов не укладывается в короткие временные отрезки, особенности авторской семантики не сразу бросаются в глаза, зачастую они скрыты и нужны специальные исследования, чтобы их обнаружить. Так, говоря о иератизме поэзии Тютчева, Л.В. Пумпянский в 1928 г. отмечал: «Иератический язык создается не столько высотою, сколько смещенностью слов» [11: 52]. Именно смещенность и порождает ту смысловую многозначность тютчевского слова, о которой говорят тютчеведы. Смещенность, вернее лексическая неоднозначность, пронизывает тютчевскую поэзию от «Проблеска» (1825) до последних стихотворений «Бывают роковые дни … » и «Бессонница» (апрель 1873). Надо отметить, что проблема лексической неоднозначности, столь ярко проявляемая в поэтическом (в широком понимании) тексте, проникает и в разговорную речь. Так, прилагательное божественный в употреблении многих личностей совмещает два значения, которые в МАС-1 подаются как самостоятельные: 1. Только полн. ф. Книжн. Прил. к божество. 3. Разг. Прекрасный, дивный [14: 103]. У Тютчева: … И не дано ничтожной пыли Дышать божественным огнем (Проблеск). Божественный огонь – это огонь, исходящий от Бога, но он в тоже время дивный, великолепный. Или: Кто сей божественный фиал Разрушил, как сосуд скудельный? (29 января 1837). Понятно, что божественный фиал не лишен ассоциаций с Богом, но в первую очередь в представлении поэта – ‘чудный, великолепный’. Только таким современники видели Пушкина: то, что от Бога, и не может быть иным. Как видим, Разг. и Книжн. стилистическая окраска слились в единую совмещенную в поэтическом употреблении. Это совмещение ощущал и Пушкин: Как изумилася поэзия сама, Когда ты разрешил по милости чудесной Заветные слова божественный, небесный И ими назвалась (для рифмы) красота, Не оскорбляя тем уж Господа Христа! [Эти стихи в «Словаре языка Пушкина» иллюстрируют 4-е значение слова Божественный – ‘Прекрасный, восхитительный, совершенный’] [15: 152]. Можно, конечно, усомниться в стилистической маркировке «Разг.» одного из значений слова Божественный. Здесь, на наш взгляд, скорее можно говорить о влиянии книжной стилистической окраски на ее употребление в разговорной речи. И это явление, должно быть, гораздо позднее, чем употребление значения в поэтическом тексте.

Совмещения лексических значений в поэтических текстах вызывается различными причинами. Во-первых, это может быть элемент языковой игры, как знаменитая тютчевская Белая Гора (Монблан), разоблаченная с утра, где Разоблаченная – 1) Без облаков; 2) Открытая для обозрения. Или: Ты в мирную ведешь меня пещеру, И самого меня являешь ты Очам души моей – и мир ее, Чудесный мир, разоблачаешь мне (Из «Фауста» Гёте). Здесь Разоблачать – 1) ‘Снимать завесу; 2) Делать что-либо хорошо видимым’ [1: 627], т.е. Тютчев обыгрывает значения слов облачать, облачаться – ‘одеваться’ и облака, создавая посредством префикса раз- с семантикой ‘лишения чего-либо’ (раздеться, расстаться, разлучаться, расточить и т.п.) авторские новообразования. Во-вторых, для Тютчева свойствен прием этимологизации, в результате чего обнажается первозданный вид слова, его этимология. Б.М.Козырев, оригинальный и глубокий исследователь тютчевской поэзии, отнес «использование приема этимологизации, или обнажения первичных смыслов» к важнейшей черте поэтической семантики [7: 81]. Исследователи обращают внимание на совмещенное употребление многих тютчевских слов: воспитанный, окрылить, возмутить, крестный, тяготить, присоединить, удрученный и др. При употреблении глагола удручать и причастия удрученный Тютчев актуализирует далевское значение ‘Томить телесно или нравственно’. Во всех тютчевских контекстах неразрывная связь телесного, точнее вещественного, этимологически восходящего к друг, диал. дрюк – ‘рычаг, шест, жердь’ [17: 543-544], эксплицитно или имплицитно выражена ярко в переводных и оригинальных текстах: Не удручай сим пламенным презреньем Главы моей, не склонишь ты ея ..! (Из «Фауста» Гёте) [16: 114]. Без сил и без движения мы так удручены, Что даже утешенья друзей нам не смешны («В часы, когда бывает так тяжко на груди …») [16: 197].

Явно не избегал приема совмещения лексических значений и Е.Замятин. Одна из его ранних повестей называется «Уездное». Что понимал автор под этим заглавием, какое значение в него вкладывал? Конечно, территориальное, относящееся к поселению, входившему в состав губернии, к уезду: Узнал Тимоша, что из уездного Барыба, обрадовался [5: 91]; … как бывало в уездном [5: 133]. По месту жительства названы и населяющие административно обособленную территорию люди: Ни гугу уездники, ждут… [5: 81]. Однако в контексте И опять снилось уездное, экзамены, поп, засовывающий бороду в рот [5: 130] с уездным, как территориальным термином, ассоциируются все жизненные перипетии. Для полноты и точности прочтения повести требуется ответить на вопрос: почему его название – адъективированное существительное среднего рода? Объясняет такое употребление значение лексемы уездный ‘Устар. Провинциальный’ [17: 472] и значение отвлеченности среднего рода субстантивированных прилагательных. Слово называет идеальное явление действительности – тип нравов, тип мировоззрения, тип образа жизни. Идея совмещения значений слова уездное – отразить целое через его часть. Так же Францию показал Флобер через описание провинциального Тоста, Ионвиля.

Знание о явлении лексико-семантического совмещения корректирует изучение художественной системы того или иного автора, в том числе Е.Замятина. Художественность его произведений заключается в оригинальнейшей метафоричности языка. Метафора – основная художественная единица замятинского дискурса, требующая основательного исследования. При этом важно строго выделять из художественного пространства именно авторские метафоры и авторские варианты языковых метафор.

В замятинском дискурсе, как и в языке Тютчева, встречается совмещенность прямого и метафоризованного переносного значения общелитературных полисемантов. Так, в рассказе "Колумб" контекст первого предложения готовит совмещенное значение прилагательного туманные во втором. Туман как природное явление, наблюдаемое главным персонажем рассказа, проникая в нить его размышлений, вызывает странные туманные умозаключения. Здесь в метафоре совмещается природное и человеческое, так характерное для Тютчева: На стене мелькало багровой улыбкой весело гибнущее в тумане солнце. Как метельные вихри кружили Колумба странные, туманные умозаключения [5: 374]. Смысловой перенос осуществился языковой метафоризацией, использованной и развитой Замятиным в сложных психологических текстах об интеллектуальных поисках и страданиях Колумба, вписывающихся в теорию отечественного психолога Ф.Д. Горбова о самосознании, о нормальной раздвоенности и болезненном раздвоении человеческого сознания [3] (В открытую фортку наползал туман - желтоватый, древний - дремал и видел во сне: вот дремлет на черствой кровати Колумб... «Нет, это я тебя вижу во сне, а не ты - меня», - заспорил Колумб [5: 376] и др.). Подобное совмещение создает сложную смысловую игру, но игру с языковыми метафорами.

В отличие от рассмотренной выше смысловой игры, создающейся совмещением прямого и переносного значения, в другом метафорическом контексте в полисеманте искра совмещаются два его прямых лексико-семантические варианта ‘1. Мельчайшая частица горящего или раскаленного вещества’ и ‘2. Мелкая блестящая, сверкающая частица чего-л.; светящаяся, блестящая точка’ [14: 678]: Хэмпстэд-парк до краев был налит шампанским: туман легкий, насквозь прозолоченный острыми искрами. По двое тесно на скамеечках, плечом к плечу, все ближе. Истлевало скучное платье, и из тела в тело струилось солнцевое шампанское [5: 493]. Несмотря на то, что второй из них лексикографически не помечен как перен., он метафорически производен от первого. О том, что языковые метафоры не всегда выделены в словарях и, наоборот, отмечены в них не только метафоризованные значения, упоминает Г.Н. Скляревская [13]. Воспроизведение в сознании читателя того и другого значения способствует более глубокому осознанию писательского замысла.

При интерпретации замятинского голосами орали плакаты метафоры-предложения Голосами малиновыми, зелеными и оранжевыми орали плакаты: «Роллс-Ройс», «Вальс - мы вдвоем», «Автоматическое солнце» [5: 492] вспоминается Тютчев. Глагол орать как глагол речи у Замятина воспринимается в зрительном восприятии только в совокупности с другими органами чувств. И здесь тоже нельзя не вспомнить Тютчева, у которого звук предстает в свете и красках. А у Замятина – плакатная беззвучность рождает звук. Но у обоих авторов звук воспринимается и зрением, что и создает лексическую неоднозначность.

Известно, что до настоящего времени нет «Словаря Евгения Замятина», но в процессе работы над подготовленной магистерской и готовящейся кандидатской диссертацией Е.И. Асташиной собран значительный материал по метафоре произведений Замятина, который может быть использован при создании толкового словаря. И надеемся, что "Словарь Евгения Замятина" позволит еще четче обозначить родство приемов и принципов Тютчева и Замятина в употреблении слова.


Список литературы


  1. Голованевский, А.Л. Поэтический словарь Ф.И. Тютчева. – Брянск, 2009.

  2. Голованевский, А.Л. Что могут и чего не могут толковые словари // Авторская лексикография и история слов. – М.: Институт русского языка им. В.В.Виноградова, 2013. – С. 46-51.

  3. Горбов, Ф.Д. Я – второе я. / Ф.Д. Горбов. – Воронеж: МОДЭК; Москва: Институт практической психологии, 2000.

  4. Замятин, Е.И. Мы // Собрание сочинений: В 5 т. Т. 2. Русь / Сост., подгот. текста и коммент. Ст. С. Никоненко и А. Н. Тюрина. – М.: Русская книга, 2003.

  5. Замятин, Е.И. Уездное. Колумб (Повесть). Ловец человеков // Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1. Уездное. / Сост.,
    подгот. текста и коммент. Ст. С. Никоненко и А. Н. Тюрина.
    Вступ. ст. Ст. С. Никоненко. – М.: Русская книга, 2003.

  6. Караулов, Ю.Н. От словаря языка писателя к познанию его мира // Язык как материал смысла. Сб. статей в честь Н.Ю.Шведовой. – М., 2007.

  7. Козырев, Б.М. Письма о Тютчеве // Литературное наследство: Ф.И.Тютчев. В 2-х томах. Т. 1. – М.: Наука, 1988.

  8. Козырев, В.А., Черняк, В.Д. Вселенная в алфавитном порядке. Изд. РГПУ им. А.И.Герцена, 2000.

  9. Кубрякова, Е.С. Эволюция лингвистических идей во второй половине ХХ века (опыт парадигмального анализа) // Язык и наука конца ХХ века. РАН, 1995. – С. 144-238.

  10. Плунгян, В.А. Зачем нужен национальный корпус русского языка? // Национальный корпус русского языка: 2003-2005. Результаты и перспективы. М.: ИНДРИК, 2005. – С. 6-20.

  11. Пумпянский, Л.В. Поэзия Ф.И. Тютчева // Урания. Тютчевский альманах. 1803-1928. – Л.: Прибой, 1928.

  12. Рей, А., Делесаль, С. Проблемы и антиномии лексикографии // Новое в зарубежной лингвистике. – М.: Прогресс, 1983. – С. 261-300.

  13. Скляревская, Г.Н. Метафора в системе языка. – СПб.: Наука, 1993.

  14. Словарь русского языка в 4 томах. Под ред. А.П. Евгеньевой. Т.1. – М., 1980-1981.

  15. Словарь языка Пушкина: В 4 томах. – М., 1961.

  16. Тютчев, Ф.И. Полное собрание стихотворений. – Л.: Советский писатель, 1987.

  17. Фасмер, М. Этимологический словарь русского языка. В 4 томах. – М., 1967.

  18. Чернейко, А.О. М.В. Ломоносов и язык науки // Филологические науки. – 2011. – № 6. – С. 3-14.

  19. Щерба, Л.В. Опыт общей теории лексикографии / В кн.: Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. – Л., 1974.



Т. А. Гордеева, П. Б. Тишулин, А. А. Рочин

(г. Пенза, Россия)
К ВОПРОСУ ИССЛЕДОВАНИЯ ФОНЕТИЧЕСКОЙ КАТЕГОРИАЛЬНОСТИ ЗВУКОВ РЕЧИ НА УРОВНЕ СЛУХОВОЙ ПЕРЦЕПЦИИ
Аннотация. Рассматриваются некоторые вопросы, касающиеся категориального характера восприятия звучащей немецкой речи. Приводятся и анализируются исследования последних лет в данной области языкознания. Обосновывается необходимость проведения комплексного исследования, направленного на выявление набора перцептивных признаков стыковых звуков на различных границах лингвистических единиц. Описываются экспериментальные данные по слуховому квантованию звучащей речи в различных группах испытуемых – носителей немецкого языка и лиц, не являющихся таковыми.

Ключевые слова: речеобразование, слуховая сегментация, категориальность восприятия, фонетические признаки


Summary. The article focuses on a number of issues related to the categorial features of perceived German speech. We analyze studies conducted in this branch of Linguistics over recent years. We prove that it is necessary to do a comprehensive study to reveal the perceptual features of juncture sounds on different boundaries of language units. In addition, we describe the experimental data on the auditory quantization of German speech in different test groups including both native and non-native speakers of German.

Key-words: speech production, auditory segmentation, categorial features of perception, phonetic features


Изучение проблемы восприятия речи представляет большой научный и практический интерес. Многочисленные исследования показывают, что восприятие речи является сложным и многоплановым процессом [1, 2, 3]. С одной стороны, оно непосредственно связано с речеобразованием, артикуляционными механизмами звуков, а с другой – отражает физическую природу речевых явлений, их акустические и перцептивные особенности.

В настоящее время в литературе широко обсуждается вопрос о категориальном характере восприятия звуков речи. Одно возможное понимание категориальности заключается в том, что информация, полученная испытуемыми при восприятии речевого стимула, ограничивается знанием фонемы, выбранной в ответ на стимул. С этой точкой зрения трудно согласиться. Как показали наши исследования, испытуемые располагают большей информацией – они способны указать величину сходства стимула с той и другой фонемой [3].

Как известно, в процессе фонетической интерпретации речевого сигнала предполагается наличие двух последовательных этапов. На первом из них осуществляется переход от слухового описания сигнала в терминах акустических признаков к описанию сигнала в терминах его сходства с возможными фонемами; на втором этапе принимается решение и выбирается одна из фонем.

В соответствии с данной точкой зрения, другое толкование категориальности состоит в том, что функция сходства с фонемой по отдельному признаку имеет вид, близкий к прямоугольному – интервал значений признака, на котором сходство изменяется от нуля до максимального значения существенно уже допустимых значений признака. Иными словами, информация, получаемая слушающим при восприятии речевых стимулов, не исчерпывается знанием фонетической категории, выбранной в ответ на стимул, но содержит также сведения о величине сходства с возможными фонетическими элементами. Подобного рода данные были получены в ряде экспериментов [4, 5, 6].

Результаты анализа литературы, связанной с исследованием восприятия речи, показывают, что проблема корреляции данных описания речевого сигнала в терминах слуховых признаков с данными его описания в терминах фонетических категорий разработана недостаточно. Представляется целесообразным проведение исследования, направленного на выявление набора перцептивных признаков стыковой аллофонии и дальнейшее выяснение того, насколько существенным оказывается влияние изменения данного набора признаков на стыковых участках различных лексических единиц на восприятие фонемной категории.

Таким образом, вслед за Р. К. Потаповой и рядом других исследователей, под фонетической категориальностью восприятия звуков речи мы понимаем отнесение слушающим предъявляемого ему стимула к определенной фонетической категории с учетом целого набора перцептивных признаков. Реализация звукового сегмента в стыковой позиции на границах лексических единиц в качестве начального и конечного компонентов стыка различна и зависит от типа стыка.

В качестве базисной структуры, лежащей в основе исследования фонетической категориальности восприятия звуков речи на уровне слуховой перцепции, является слог. Особенно это важно в отношении немецкого языка, который относится к числу слогоопорных, что имеет большое значение для процесса обучения данному иностранному языку, а именно произношению, а также для правильного восприятия немецкой речи.

Экспериментальные исследования показали, что носители немецкого языка при восприятии звучащей немецкой речи последовательно опираются на слог, как правило, закрытого типа. Такие слоги характеризуются наибольшей степенью правильной временной идентификации. В отношении испытуемых-русских очевидна иная тактика речевого поведения. В качестве ведущей опорной структуры для них выступают слоги открытого типа или гласные.

Таким образом, в ходе слухового квантования звучащей речи для каждой из групп испытуемых была выявлены своя опорная структура, наиболее адекватно оцениваемая участниками эксперимента. Установлено, что существует различная ориентация слушающих на опорный речевой квант, что зависит от фонологической структуры того или иного языка и в свою очередь влияет на категориальность слухового восприятия звуков речи на уровне слуховой перцепции.
Список литературы
1. Гордеева, Т. А. Фонолого-фонетические особенности немецкого звукового строя / Т. А. Гордеева // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. – 2012. – № 1 (21). – С. 94–101.

2. Потапова, Р. К. К вопросу о пограничных сигналах в современном немецком языке (применительно к региональным вариантам немецкого языка в ФРГ, Австрии, Швейцарии) / Р. К. Потапова, Т. А. Гордеева // Вопросы языкознания. – 1998. – № 2. – С. 118–128.

3. Потапова, Р. К. Речь: коммуникация, информация, кибернетика. – М.: УРСС, 2009. – 520 с.

4. Потапова, Р. К. Речевая коммуникация: От звука к высказыванию / Р. К. Потапова, В. В. Потапов. – М.: Языки славянских культур, 2012. – 464 с.

5. Gordejewa, T. Segmentale Besonderheiten im gegenwärtigen Standarddeutsch in Deutschland, Österreich und der Schweiz (Ergebnisse einer experimentell-phonetischen Untersuchung) / T. Gordejewa // Phonetica Francofortensia. – 1999. – № 7.

6. Potapova, R. K. Kommunikative Sprechtätigkeit. Russland und Deutschland im Vergleich / R. K. Potapova, V. V. Potapov. – Köln, Weimar, Wien: Böhlau Verlag, 2011. – 312 S.



Г. Е. Горланов

(г. Пенза, Россия)
СТОИТ ЛИ СТАВИТЬ ПАМЯТНИК ИВАНУ ГРОЗНОМУ:

«ПЕСНЯ ПРО ЦАРЯ ИВАНА ВАСИЛЬЕВИЧА, МОЛОДОГО ОПРИЧНИКА И УДАЛОГО КУПЦА КАЛАШНИКОВА»?
Аннотация. В статье «Стоит ли ставить памятник Ивану Грозному: «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» М. Ю. Лермонтова»? автором рассматривается образ царя Ивана Грозного как государственного деятеля и как литературного героя в «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Опираясь на произведение М. Ю. Лермонтова, делается обобщающий ценностный вывод о деятельности русского царя.

Ключевые слова: национальный характер, эпоха, литературный герой, православие, опричнина


Summary. In the article “Is it worth erecting a monument to Ivan the Terrible: “The Song about Tsar Ivan Vasilyevich, the Young Opritchnik and the Valorous Merchant Kalashnikov”? the author considers the image of Tsar Ivan the Terrible as of a statesman and as of a literary character in “The Song about Tsar Ivan Vasilyevich, the Young Oprichnik and the Valorous Merchant Kalashnikov”. Relying on M. Yu. Lermontov’s work, a general evaluating conclusion about the Russian Tsar’s activity has been drawn.

Key words: national character, epoch, literary character, orthodoxy, oprichnina.


В последние годы, а в 2016 году особенно остро, дискутируется проблема наследия царя Ивана Васильевича (по прямому имени Тит и Сморогд, 1530-1584 гг.). В Орле ему поставлен бронзовый памятник, ведется работа по воздвижению скульптуры в Астрахани. Мнения россиян делятся принципиально на два противоположных: не стоит (жестокий тиран, гонитель верующих, проиграл Ливонскую войну, опричнина…). И вторая: нужно ставить памятник русскому государю, увеличившему территорию государства почти в два раза, создавшему регулярную армию, удачно реформировавшему государственное управление, выдвинувшему страну на международную арену. Правда, есть еще и такая часть россиян, которой совершенно безразличен вопрос. Первую точку зрения неистово отстаивают либералы, типа вездесущего Сванидзе. Они боятся не столько Ивана Грозного, сколько Сталина, любившего царя-патриота. По этой причине во всех дискуссиях (сайт Вести.ru) вспоминаются двухсерийный фильм «Иван Грозный» Сергея Михайловича Эйзенштейна (1944, 1945), не успевшего сделать третью часть фильма.

В мою задачу не входит вступление в полемику по этому важному вопросу. Хотелось бы остановиться на взглядах русского поэта-классика М.Ю. Лермонтова относительно правления Ивана Грозного. На мой взгляд, большие русские писатели оценивают исторические эпохальные события и личностей, творящих историю, отнюдь не хуже политиков и государственных деятелей, ибо они, кроме проявленных знаний, обладают еще интуицией. Подтверждением тому есть многочисленные примеры. Таков наш гений М.Ю. Лермонтов. В ХIХ веке при жизни поэта, да и на протяжении всего столетия царствования династии Романовых, у государственных деятелей, политиков, писателей, художников, музыкантов преобладало негативное отношение к царствованию рюриковича. Естественно, подобная тенденция поддерживалась двором Романовых. Имя Ивана Грозного было в забвении или вспоминалось под знаком минус, да и солидный труд Н.М. Карамзина «История государства Российского» давало повод для такого мнения.

Царствованию Ивана Грозного в шестнадцатом веке посвящена «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Это подлинно народное произведение, ибо в нем выражен духовный потенциал нации. Изображение Московии, отвечавшее мыслям славянофилов, герои с неподдельными характерами, начиная с Ивана Грозного, были высоко оценены ими. Восхищение критика В.Г. Белинского общеизвестно. Лермонтову важно было акцентировать внимание на христианской сущности русского народа и его государственного пастыря – государя-самодержца, которого автор уважительно называет по имени и отчеству. Эпоха Ивана Грозного предстает на страницах «Песни…» во всем ее национальном величии: за трапезой сидит в золотом венце царь Иван Васильевич, а вокруг него – стольники, бояре, князья, «по бокам его все опричники», «И пирует царь во славу божию». Это внутри «палат белокаменных», а во граде, «во святых церквах» службы идут чинные, купцы «Шелковые товары раскладывают», торг идет по всем правилам купеческим. Так было, по разумению Лермонтова, «На святой Руси, нашей матушке» [1]. Горожане величают Ивана Васильевича как царя православного: «Я скажу тебе, православный царь» [1, 19], – обращается Степан Парамонович после победы над Кирибеевичем.

Конфликт, происходящий между царем Иваном Грозным, опричником его, самым исполнительным, полюбившим замужнюю женщину, и удалым купцом московским, носит отнюдь не развлекательный характер, как вначале думал царь, Кирибеевич и горожане. Нет, он выявляет национальные характеры, перечисленных в названии песни литературных персонажей, которые выльются в конечном счете в духовную сферу, отображая характерные особенности космо-психо-логоса русских людей, живших в ХVI веке. Работая над образом Ивана Грозного, Лермонтов использовал всю имеющуюся историческую литературу и наследие устного народного творчества. Как мною было сказано ранее, отношение историков к деяниям Ивана Грозного было в основном отрицательным (иная была оценка народная, выраженная в фольклоре). Официальная точка зрения не была принята М.Ю. Лермонтовым. Его Иван Васильевич, татарин Кирибеевич, купеческий люд живут в любви, дружбе и согласии. Общеизвестно, что после завоевания Казанского ханства, многие татарские служилые люди перешли в подданство московского царя, и стали людьми православного вероисповедания (у Лермонтова такой Кирибеевич). Вместе с тем в "Песне..." М. Ю. Лермонтова народ пугается опричнины: Алена Дмитриевна, когда услышала, что насильник ее "не вор какой, душегуб лесной, / Я слуга царя, царя Грозного / Прозываюся Кирибеевичем, / А из славной семьи из Малютиной..." [1, 20] – "испугалася пуще прежнего".

Нет, «не деспотизм николаевского времени объясняет интерес Лермонтова к эпохе тирании Ивана Грозного», а здоровое желание русского человека познать историю своей Родины. Да и тирании не было в указанные эпохи – была сильная власть, и, как всякая сильная власть, он шла на пользу России. Многочисленные факты опровергают мнения о жестокости царя. Н.М. Карамзин, работая над историей России, слишком передоверился недобросовестным западным мемуаристам. В корыстных целях (в пользу католицизма) искажающим облик русского царя. У Лермонтова в «Песне…» Иван Грозный справедливо расценил поступок кулачного победителя как неправедный, потому то и велит казнить. Не по правилам кулачного боя вел поединок удалой купец. Опричник Кирибеевич по всем правилам боя бьет в грудь своего соперника, а Степан Парамонович – ударяет в голову, в висок. Боец еще раз напомнит о своей вине и попросит братьев своих меньших:

Помолитесь сами в церкви божией

Вы за душу мою, душу грешную! [1, 20].

Царь опять-таки, согласно православным христианским законам, не разрешает хоронить его, как убийцу, на общем кладбище.

Об этих регламентированных тонкостях, конечно же, знали москвичи, пришедшие посмотреть на кулачный бой, знал, естественно, и Степан Парамонович, потому-то и ответ его следует расценивать как признание своей вины. Догадывался «удалой купец» не только о гневе, но и о справедливости монарха. Просит он:

Прикажи меня казнить – и на плаху несть

Мне головушку повинную;

Не оставь лишь малых детушек,

Не оставь молодую вдову

Да двух братьев моих своей милостью…» [1, 19].

Царь проявил к смельчаку, державшему достойный ответ, свою монаршескую милость. Обещал он : жену и сирот из казны своей пожаловать, а «братьям велю от сего же дня / По всему царству русскому широкому /Торговать безданно, безпошлино» [1, 20]. Предположим еще и то, что царь, по крайней мере, во время кулачного боя догадался о противнике Кирибеевича. Не может быть, чтобы верные слуги не донесли ему о злополучном вечере «свидания». Результат поединка во многом подтвердил его осведомленность. Все это вместе взятое и предопределило его окончательное справедливое решение. Он и Кирибеевичу дает дельный совет, когда тот поведал о любви своей: Как полюбишься – празднуй свадебку, Не полюбишься – не прогневайся» [1, 11]. Вот только молодой опричник всю правду не сказал правителю. У Лермонтова, вопреки бытующему мнению 30-40-х годов ХIХ века, Иван Васильевич не только грозный, но и еще мудрый: чтобы поступить так, как он сделал, надо было обладать большой прозорливостью.

Русские историки в последние годы в своих работах подтверждают сказанное поэтом. Они убедительно доказывают намеренное искажение фактов иностранцами, преувеличивающими жестокость Иоанна Васильевича ради своих корыстных целей. Именно они создали миф о сыноубийстве в царских палатах, считает Николай Шахмагоров в статье «А сына-то Иван Грозный не убивал» [4]. Лермонтов, будто бы предвидя, раскрывал подлинные факты в жизни Московии ХVI века, показывал Ивана Грозного справедливым, как бы мы сегодня сказали, высвечивал национальный вопрос. Высокопреосвященнейший Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский в работе «Торжество православия. Очерки русского самосознания» убедительно доказывает, что «не было тирана на троне», а «был первый русский царь – строивший, как его многочисленные предки, Русь – дом Пресвятой Богородицы и считавший себя в этом доме не хозяином, а первым слугой» [3].

Хотелось бы привести мнение нашего современника диакона Владимира Василюка, выступавшего 18 октября 2016 года на упомянутом мною сайте Вести.Ru. Он так заканчивал свое выступление: «И добавим, что среди властителей исторической России есть гораздо более подходящие кандидатуры на причисление к лику святых, например, князь Владимир Мономах или император Павел I, чем Иоанн Грозный. Он явно не святой и все же – великий правитель России» (курсив мой). Да, в святые Иван Грозный, возможно, и не годится, а вот то, что был он «великий правитель России», что достоин памяти россиян, то здесь можно однозначно согласиться с диаконом.
Список литературы
1. Лермонтов, М.Ю. Собр. соч. в 4-х тт. – Т. 2. – М.: Художественная литература, 1964. – С. 19. В дальнейшем ссылки даются на этот том с указанием страницы в тексте.

2. Лермонтов в школе. Учебное пособие. Сост. А.А. Шагалов. –М., 1976. – С. 88.

3. Наш современник. – М., 1993. – №6. – С. 115.

4. Шахмагоров Николай. А сына-то Иван Грозный не убивал // ЧиП. 2006, №1.



Г. С. Зуева

(г. Пенза, Россия)


Каталог: files
files -> Тема конкурсной работы, руководитель (фио, должность)
files -> Рабочая программа по история отечества цикла
files -> Александр Николаевич Островский (1823-1886) Для чтения и изучения. Драма «Гроза». конспект
files -> Рабочая программа учебного курса «Литература» для 5 класса на 2015-2016 учебный год срок реализации: 1 год
files -> Курс «Риторика и стилистика»
files -> «Аристотель об этике»
files -> Реферат Сравнение взглядов на модель государства у Платона и Аристотеля
files -> Методический материал для медсестры процедурного кабинета
1   ...   12   13   14   15   16   17   18   19   ...   27

  • Е. Ю. Алёшина (г.Пенза, Россия) ПОЛИТИЧЕСКИЙ КОНФЛИКТ КАК КОММУНИКАТИВНЫЙ ФЕНОМЕН
  • Список литературы
  • Д. А. Бобрышев (г. Пенза, Россия) ОСОБЕННОСТИ СОЗДАНИЯ ОБРАЗА РУССКОЙ ДУШИ В ЛИРИЧЕСКОМ ЦИКЛЕ «РУССКИЕ ПЕСНИ» М. КАЛИНИНА
  • А. Л. Голованевский, Е. И.Асташина (г. Брянск, Россия) Авторский словарь в системе филологического образования
  • Т. А. Гордеева, П. Б. Тишулин, А. А. Рочин (г. Пенза, Россия) К ВОПРОСУ ИССЛЕДОВАНИЯ ФОНЕТИЧЕСКОЙ КАТЕГОРИАЛЬНОСТИ ЗВУКОВ РЕЧИ НА УРОВНЕ СЛУХОВОЙ ПЕРЦЕПЦИИ
  • Г. Е. Горланов (г. Пенза, Россия) СТОИТ ЛИ СТАВИТЬ ПАМЯТНИК ИВАНУ ГРОЗНОМУ