Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact



страница62/83
Дата03.07.2018
Размер6,49 Mb.


1   ...   58   59   60   61   62   63   64   65   ...   83

4.1. Запад и российский регионализм


Мы видим две основные проблемы, связанные с отношением стран Запада к нынешнему уровню и перспективам российского федерализма. Первая из них касается состояния западной экспертизы российского регионального развития, вторая – взаимодействия экспертного знания и политического процесса.

Начнём с первой из этих проблем. Последние полтора десятилетия наша страна развивалась под сильным влиянием идей, так или иначе связанных с западными ценностями, что привело к некоторому интеллектуальному сближению Запада и России. Тем не менее, проблемы интерпретации российской политики на Западе не стали менее острыми, поскольку политический анализ существует в определённом культурно-цивилизационном контексте. С точки зрения политической семантики западный и российский дискурсы по проблемам “глокализации” и “фрагмеграции” сильно разнятся. США, например, тоже сталкиваются с проблемой внешнеполитической автономии своих штатов, однако её причиной чаще всего является то обстоятельство, что штаты стали более остро, чем госдепартамент, реагировать на ущемление демократических свобод и прав человека в странах с диктаторскими режимами и поэтому почувствовали себя вправе вводить против них экономические санкции. Эта мотивация, конечно же, кардинально отличается от той, которая присуща российским регионам, вставшим на путь интернационализации. Другой иллюстративный пример – явные несостыковки и разночтения в использовании понятия “регионализм” для описания, с одной стороны, интеграционных процессов в ЕС или АТР, и с другой стороны - децентрализации власти внутри России.

Безусловно, за последние годы в зарубежных научных кругах вполне определённо сформировался устойчивый интерес к субнациональным политическим, экономическим и социокультурным феноменам в России. Предметом пристального внимания со стороны иностранных специалистов стали как теоретические вопросы, связанные с региональным “измерением” демократического транзита (включая роль субнациональных элит, изучение неформальных сторон провинциальной политической жизни, кросс-региональные сопоставления, встраивание проблем региональной власти России в современный научный дискурс о корпоратистских режимах), так и более частные проблемы – например, состояние региональных бюджетов или кадровая политика в регионах. Стали выделяться научные центры, специализирующиеся по региональным проблемам в России (Славянский исследовательский центр в Саппоро, Центр изучения конфликтов и проблем безопасности в Цюрихе, Институт Кеннана в Вашингтоне, Институт Центральной и Восточной Европы при Свободном университете Берлина и другие “мозговые центры”, чья деятельность строится в виде долгосрочных исследовательских проектов).

В то же время нельзя не заметить, что эти исследования с самого начала несли в себе значительный элемент дискуссионности. Это касается как работ, основанных на эмпирическом материале (допустим, индексы политического риска в российских регионах всегда вызывают дебаты), так и теоретических трудов. Многие концептуальные положения, содержащиеся в публикациях зарубежных регионоведов о России, весьма непривычны с точки зрения традиционных либеральных представлений о демократии. Так, в своей известной книге “Местные герои” Кэтрин Стонэр-Вайсс пришла к выводу о том, что не плюрализм элит, а наоборот, их концентрация и интеграция на основе консенсуса являются тем фактором, который способствует большей эффективности регионального правления в России1643.

Многие исследователи, полагая, что российские регионы уже стали полноценными субъектами политической и экономической жизни России, видят основную угрозу для российского федерализма в возможности восстановления централизации. Так, упоминавшаяся выше Стонер-Вайсс считает, что “чем сильнее в регионе приверженность экономическим реформам, тем сильнее в нём регионалистские устремления”. Эта логика заставляет некоторых авторов резко негативно оценивать реформы В.Путина. Так, Леон Арон из Американского предпринимательского института уверен, что создание семи федеральных округов представляет “угрозу реальному российскому федерализму, а также демократии, и в конечном итоге подвергает опасности территориальную целостность России. Путин должен либо отказаться от этих законов, либо кардинальным образом их изменить”1644.

Однако такую позицию разделяют отнюдь не все эксперты. В центре дискуссий за рубежом оказались две проблемы.

Во-первых, некоторые авторы поставили под сомнение институциональную значимость регионов как политических акторов. По словам двух американских учёных, огромные куски территории России оказались сведены до положения периферийных поставщиков ресурсов или вообще выключены из мирохозяйственных связей1645. Но наиболее чётко аргументы “скептиков” выразил финский профессор Юни Хёкли: “Истории региональных успехов (наподобие Каталонии, Баден-Вюртемберга или Северной Италии) являются скорее исключениями, чем правилами... В большинстве случаев регионы не смогли стать важными посредниками для укрепления местной демократии... Межрегиональные диспаритеты усиливаются практически во всех европейских странах... Регионализация стала важным процессом для элит, но её значение для населения значительно менее существенно”1646. Важно отметить, что Ю.Хёкли рассматривает эту проблему не только на российском материале, но и в широком европейском контексте, что придаёт его выводам столь необходимую силу сравнительных обобщений.

Во-вторых, справедливую критику многих западных исследователей вызывало отношение к региональной власти России как к воплощению демократических перемен. Так, Грэм Смит назвал Россию “федерацией без федерализма”, имея в виду огромные изъяны в государственном устройстве страны с точки зрения отношений центра и регионов1647. Питер Киркоу в своей работе пришёл к выводу о том, что именно “региональные элиты противились стабилизации и либерализации цен... Местные элиты часто препятствуют свободной торговле... Существует глубокий конфликт между задачей укрепления национальной валюты и интересами региональных политиков, которые больше озабочены тем, чтобы задобрить свой электорат”1648. С точки зрения этого английского автора, региональные элиты будут и дальше оказывать давление на федеральный центр для выкачивания из него субсидий и кредитов.

Но самой жесткой критике региональная власть России была подвергнута Сэмом Нанном и Адамом Сталбергом, которые перевели разговор в плоскость проблем безопасности. Они первыми из американских специалистов заявили, что возникновение автономных регионов не только усложняет дипломатический протокол, но и препятствует эффективному контролю за оружием массового поражения на территории России. С их точки зрения, российский регионализм угрожает международным договорённостям в области разоружения, поскольку отдаёт решение проблем безопасности в руки местных начальников. С.Нанн и А.Сталберг прямо говорят о том, что региональные и муниципальные власти РФ в поисках новых источников доходов выставляют дополнительные условия, затрудняющие реализацию программ разоружения. В частности, были случаи введения на региональном уровне повышенных транспортных тарифов, отключения электроэнергии на военных объектах, и т.д. Аналогичным образом власти тех регионов, через которые проходят нефте- и газопроводы, неоднократно пытались в обход международных договорённостей взять дополнительную плату с иностранных компаний, связанных с транспортировкой энергоносителей из России.

Американские авторы также обеспокоены тем, что филиалы “Росвооружения” в регионах, несмотря на формальное подчинение Москве, на деле устанавливают тесные отношения с местными таможенными и пограничными службами. Такая практика ослабляет федеральный контроль за экспортом военной техники и усиливает риски незаконных сделок.

Из сказанного С.Нанн и А.Сталберг делают важный вывод о том, что в будущем Соединённым Штатам ни в коем случае не следует оказывать поддержку тем регионам, которые смогут использовать её для дальнейшего размывания суверенитета федерального центра. Америка должна будет отказаться от игры на противоречиях между субъектами федерации и от вмешательства в те сферы, которые входят в компетенцию федерального правительства. Более того, США могут вводить санкции в отношении отдельных российских регионов и, наоборот, поощрять тех из них, которые способствуют выполнению международных соглашений1649. Другой видный американский эксперт Майкл Макфол полагает, что в ближайшее десятилетие сильнейшей угрозой российскому капитализму и демократии может стать альянс между финансовыми олигархами и авторитарными политическими лидерами на региональном уровне1650.

Наряду с противоречивостью и неоднозначностью экспертного анализа российского федерализма второй проблемой является связь экспертизы с практикой. В последнее время стало общим местом утверждать, что поведение стран Запада в отношении Российской Федерации нуждается в переосмыслении. При этом вопросы “большой политики” - ситуация в Косово, расширение НАТО, дебаты вокруг новой противоракетной системы, отмывание российских денег в западных банках – как правило, затмевают собой другие проблемы, в том числе и связанные с феноменом российского регионализма.

Вопрос можно поставить следующим образом: а существует ли вообще продуманная и взвешенная политика ведущих стран Запада в отношении субнациональных политических единиц России? Несмотря на моральную и интеллектуальную поддержку процессов регионализации, реальный курс иностранных держав продолжает базироваться на прагматичном убеждении в том, что гораздо легче иметь дело с одним – центральным – правительством, чем с 89 региональными администрациями.

Желание иметь перед собой стабильную и одновременно внутренне плюралистическую Россию поставило Запад перед серьёзной дилеммой. Но даже в тех случаях, когда в расчёт принималась-таки российская региональная реальность, о сбалансированной политике как таковой говорить не приходилось. Лишь ограниченное число субъектов федерации заслужили особого внимания иностранных правительств: это, прежде всего, Калининградская область (из-за географической близости к странам ЕС и НАТО), Дальний Восток (по причине соседства с интеграционными процессами в Азиатско-Тихоокеанском регионе), некоторые этнические республики типа Татарстана, а также ряд регионов, которые получили репутацию относительно надёжных деловых партнёров (Новгородская, Томская области и ряд других).

Однако критерии подхода даже к этим регионам являются нечёткими и расплывчатыми. Например, несмотря на то, что в большинстве зарубежных исследований Саратовская область относится к числу наиболее перспективных с точки зрения бизнеса, Министерство торговли США заявило, что в этом регионе у властей “нет связной и прозрачной политики” по отношению к иностранным партнёрам1651. Соединённые Штаты практически не дали сколько-нибудь определённых разъяснений по поводу своего выбора Томской области в качестве одного из ключевых региональных партнёров в России (в то время как Мэри МакОли, представитель фонда Форда в Москве, в своём исследовании пришла к выводу о том, что “Томск выглядит обычным российским регионом в ряду других, не имеющих опыта демократического прошлого”1652).

Наконец, есть ряд проблем, связанных с отсутствием у многих западных фирм, работающих в России, долгосрочной стратегии. На это, в частности, указал Ханс-Юхен Хорн, управляющий партнёр одной из крупнейших мировых консалтинговых фирм Arthur Andersen. По его мнению, негативную роль играет “отсутствие понимания проблем филиалов иностранных компаний в России в головных офисах. Если совет директоров не готов серьёзно помогать своему российскому филиалу в случае возникновения проблем, работать здесь практически невозможно”1653.



RUSSIA’S DISCURSIVE CONSTRUCTION OF EUROPE AND HERSELF: TOWARDS NEW SPATIAL IMAGERY

Dr. Andrey S.Makarychev

Department of International Relations and Political Science,

The Linguistic University of Nizhny Novgorod

Introduction
This presentation is grounded in the understanding of the self-reflexive nature of the outward-oriented discourses. Through valuing others, we usually tend to implicitly evaluate ourselves. The way one assesses its neighbours is indicative of his/her own worldviews, which expands horizons of research on discourses that are, according to Foucault, “practices that systematically form the objects of which they speak”1654.

This Foucauldian approach to the regular formation of objects through discourses, being in line with some arguments of Bakhtin and Lacan, has been already applied to the study of European identity by a number of other authors. A similar approach was tried by Pertti Joenniemi who ascertains that the US discursive division of Europe into an “old” and a “new” is basically an effort “of measuring itself” and “a re-definition of the American self”1655. Iver Neumann as well builds his concept of identity formation on a premise that the “others”
about whom the self tells stories and who tells stories about the self are … a constitutive part of story telling… Confirmation of stories of self cannot be given by just anybody, but only by those others whom the self recognizes and respects as being of a kind with itself. The others in this set are referred to as circles of recognition”1656.
The discursive construction of Europe in Russia is a multi-faced process that develops at different levels. Paradoxically, the least turbid is the articulation of Europe in what could be called “public narratives”, i.e. stories attached to cultural formations and grounded in mass conscience. Thus, for the ordinary Russians, the prefix “Euro” undeniably means something of a better quality, like proverbial “Evroremont” (Euro-repairs). There is an endless row of neologisms synonymous of top quality, like “Euro-windows”, “Euro-plugs”, “Euro-wallpapers”, “Euro-style” and “Euro-standard” (to be found literally everywhere, from hairdressers saloons to toilet paper).

Not less accentuated – and equally intuitive - is a pro-European drive visible (and laudable) in the Russian variety culture. In the pop music, different artistic representations of Europe top all other geographic images. Among the most recent Russian hit leaders of 2004 were songs like “London – Paris” and some others with clearly – and positively - pronounced European connotations. “The London rain”, “train Zurich – Geneva”, “the Tower bridge”, “dreams about Palma-de-Mallorca”, “walking through Paris”, “on the way to Amsterdam”, “the plane won’t take me to Paris” – these are just a few of the most popular and widely known musical examples of representations of Europe in the Russian scene, along with those featuring Baden-Baden, Nice – Cannes, Riga - Moscow and other cities and their nexuses. What is interesting is that the United States, another country symbolizing – though in a different way - the West for ordinary Russians, is featured, first, much more rarely and, secondly, in predominantly negative modalities (songs with titles like “Good-bye, America” or “America that took you away from me” are evidently self-explaining).

The discursive construction of Europe in the political and academic narratives appears to be more problematic and intricate. Even the most liberal authors treat the EU policies towards Russia and, in particular, its North West as a “systemic challenge” aimed at “dislodging Russia via arbitrary inclusion of its regions into trans-national regions, as well as transportation and information flows that are to be subordinated to foreign countries”1657. Not surprisingly, it is widely believed that
the state entity with its centers located in Strasbourg and Brussels is not a hotbed for those living in Kiev or Moscow, even if they think of themselves as Europeans… In the Euro-East, Russia is performing as an initiator of new forms of the European unity, and definitely is not a hindrance to it. Ultimately, Russia is in possession of a concept of Europe of its own, a wider one in comparison to what Brussels can offer. This gives us the right to pedantically object to the restrictions advocated by Brussels”1658.
Russia’s lack of chances to get accepted to the EU, on the one hand, and fear of finding herself at the European outskirts, on the other, almost inevitably pushes Russian discourse into the realm of contrasting the EU as a supra-/post-national entity with Russia as a nation state. Being a nation state spells, in Russian understanding, a greater ability to autonomously act in the international arena. As a gesture of symbolic retaliation, the theme of possible dismantling of the EU is not rarely debated among Russian experts.
Ultimately it is in Russia’s interest to let the ambitious though rather elementary in its intrinsic foundations (in comparison to Japan and the USA) European monster get trapped in unsolvable conflicts across Russia’s periphery. As a compensation for temporary victims in Georgia and Moldova, Russia has to reward herself in Lithuania and Poland”1659.

In this paper, I am intended to give an overview of Russian discourses on Europe which, on a closer scrutiny, turn out to disclose some of most important means of telling the story of Russia’s self-assertion. I structure my analysis along the four lines that are dealing with different pathways of looking at Europe from the Russian perspective. In the final part of this study, I will try to compare these four perspectives with each other and draw some conclusions pertinent to Russia’s articulations of herself in a European context.


  1. A EUROPE OF COLORS

The first discursive frame that might be used for understanding Russia’s perceptions of both Europe and Russia’s place in Europe is based on a vocabulary of colored metaphors. Color-based metaphors are definitely embedded in strong bordering associations. This is the case of “red lines”, an expression that either delineates the spheres beyond which the compromises between the two parties (Russia and the EU) are impossible1660, or delimits the geographic zones of influence (it was said, for instance, that by accepting the three Baltic states into NATO, the Alliance would “cross the red line” established by Russia in her attempts to draw a sphere of its preponderance in Europe).

Some border-drawing connotations are embedded in employment of a metaphor of “gray zone”, which is believed to be located somewhere between the “white” (which, in a figurative sense, equates with the Western democracy) and the “black” (an area of despotism and all kind of illegal activities1661). This vision might be interpreted as imposed by Europe, yet presumably, the Russian cultural traditions not only pinpoint but also legitimize similar articulations. For example, as Mikhail Ilyin claims, white color was originally meant to connote with the closeness to Europe, as exemplified by “White Russia” (Belarus)1662. An opposite signifier is embedded in the “black hole” metaphor to be interpreted as reflecting something irrational, wasteful and incompatible with the Western mentality1663. Usually, the “black” and “gray” colors are verbally utilized for underlying and compressing some negative features of social reality, most likely related to, correspondingly, stigmatization and uncertainty.

To some extent, this wording is a spring-off of the “cosmos” - “chaos” dichotomy that may be used to differentiate between “insiders” and “outsiders” of the European integration1664. “Cosmos” may symbolize ordering and institutionalization, to be developed through concentric expansion1665, while chaos may be paralleled with “an amorphous Eurasian landmass”1666.

This is at this point that the “gray zone” metaphor could be related to the notion of liminality, and, concomitantly, a theory of marginality developed, in particular, by Noel Parker. Most readings of “gray zone” are, by and large, compatible with Parker’s conceptualization of margins as rather autonomous spaces able to develop the strategies of their own. Margins, as well as “gray zones”, usually have a room to maneuver and a meaningful degree of freedom in exploiting their location. A marginal territory, pretty much the same way as a “gray zone”, may enjoy greater freedom because of the mere possibility that it might exist outside the center’s sphere of influence.

This it at this point that the idea of the natural “grayness” might be interpreted in terms used, in particular, by Giorgio Agamben (and, to a significant extent, inspired by Schmittian traditions). According to Agamben, “chaos must be included in the juridical order through the creation of a zone of indistinction between outside and inside, chaos and normal situation”… This is “a zone that is excluded from law and which takes the shape of a ‘free and juridically empty space’ in which the sovereign power no longer knows the limits fixed by the nomos of the territorial order”1667.

Presumably, two readings of this “empty space” are possible. The first one is of distinctively negative connotations. In this interpretation, this is uncertainty that is taken as the key signifier of the “gray zone” vocabulary. This approach looks quite consonant with that one tried by some European authors who treat the “gray zone” as one consisted of buffer states, or as an “interim space saturated with crisis and doubts”1668. At this juncture some parallels with the “gray” (“shadow”) economy metaphor could be traced (for example, in the case of the Kaliningrad oblast). “Gray zone”, thus, has to be located “in-between” the core powers in the worst sense of this word, being neither accepted nor denied by the EU1669. This is because of this indeterminacy and a weak articulation of interests that “gray zones” are perceived as potential sources of conflict.

The same goes for black-colored metaphors which seem to admit a number of negative connotations in which they are inscribed. For example, “by singling out the Baltic states as the black sheep of the European family, Russia could establish herself as a ‘normal’ European nation”1670. Staying within this logic, Russia is trying to avoid being alone in its capacity of a “gray zone” country. One of Russia’s high-ranking diplomats has attributed the “gray zone” metaphor to the Baltic countries due to their non-participation in the Treaty on Conventional Arms in Europe1671.

Yet Russia may have at her disposal her own interpretative tools for tackling colors-as-metaphors. The gray zone could be also understood in a much more positive sense, as being synonymous with experimentation, piloting, and so on. There are some evidences demonstrating that Russia is used to feel at home with the “gray zone” status. Thus, for Dmitry Zamiatin,
“Enlightenment was always an external trend for Russia, we always found ourselves in a gray area. This voluntary grayness, nevertheless, represents freedom in its original comprehension, as an ability to accept the outside sources of light”1672.

Yet the conceptualization the “gray zone” idea as a space open to experimentations and a variety of innovative moves is still of marginal weight in Russia.




Каталог: old -> Departments -> International relations
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact
Departments -> Учебная программа дисциплина: Физическая культура Направления подготовки: 031300. 62 031600. 62
Departments -> Учебно-методический комплекс по дисциплине " финансы и кредит" Нижний Новгород 2004 Печатается по решению редакционно-издательского совета гоу нглу им. Н. А. Добролюбова
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения
1   ...   58   59   60   61   62   63   64   65   ...   83

  • RUSSIA’S DISCURSIVE CONSTRUCTION OF EUROPE AND HERSELF: TOWARDS NEW SPATIAL IMAGERY Dr. Andrey S.Makarychev
  • A EUROPE OF COLORS