Does Poland take Baltic regionalism seriously?

Главная страница

    Главная страница

Does Poland take Baltic regionalism seriously?

Размер6.49 Mb.

1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   83

Does Poland take Baltic regionalism seriously?

The element that weakens the ED de-bordering potential is Poland’s reluctance to refer to the Baltic integration as a way of legitimizing the EU Eastern policy. Neither Poland seems to be interested in engaging itself in a dialogue with, for example, Lithuania on the ED despite the fact that they are both accession countries, and Lithuanian support might be a valuable contribution to the ED success.

The question of whether the Baltic regionalism can teach some of post-sovereign lessons is still debatable in Poland. “We don’t yet perceive a full sense of Baltic neighborhoodness” (Bartoszewski 2001: 97), - has confessed former Polish foreign minister. Since the main strategic purpose of post-socialist transition in Poland is the “return to Europe”, it is feared that closer Baltic integration might hinder strengthening Euro-Atlantic security community and prevent Poland from becoming its member. In typically modern way, Poland seeks to build its relations with the Baltic countries either on state-to-state basis, or via Brussels. Even such practical matters as the Baltic Sea transportation problems Poland prefers to solve directly with the EU (Kubicki 2002: 48-59).

The policy of distancing from the Baltic milieu partly explains Poland’s relative passiveness in Kaliningrad issue, especially if compared with more active Lithuania. Critics have pointed out that “Warsaw’s approach to the oblast is via Moscow”, while Lithuania “is prone to more flexible approach” (Huisman 2002: 34).

There are many reasons of Poland’s neglect of the Baltic ideas of devising the joint space along post-sovereign lines. First, Poland has deliberately created new cleavages by voluntarily distancing from the post-Soviet “Baltic Europe” which was featured as economically underdeveloped (Stefanowicz 1995: 79). In 1990s, Poland has made difference “between the safe and relatively prosperous CE states, like Poland, and Lithuania and other Baltic countries facing an uncertain future, with potential political and economic troubles" (Zajaczkowski 1997: 31).

While Poland itself was self-characterized as the country that has moved forward a lot in integrating with EU, the three ex-Soviet republics were placed in a different category of “those that have taken few measures to change their economic and political institutions but show some promise” (Kaminski 1995: 86). Lithuania, Latvia and Estonia were included into the “Eastern Policy” Program and identified as belonging to the “region with unsettled security” (Calka 1995: 50), thus sharing all post-Soviet syndromes – from ethnic conflicts to hypothetical destabilization by Russia. According to cooperation model that Warsaw could offer to the ex-Soviet Baltic states, they were expected to join the “security circle” around Poland (Stolarczyk 2002: 71,74).

Second, despite what was said above, there was a sense of latent competition between Poland, on the one hand, and Lithuania, Latvia and Estonia, on the other. Some economists think that the Baltic republics are economic challengers for Poland, because they produce similar goods and services, especially in agriculture and forestry (Szmytkowska, Szydarowski, Toczyski and Zaucha 1997: 213). This partly explains the fact that Poland has tried to convince the EU that the first wave of enlargement should include only Visegrad group countries, leaving the Baltic applicants beyond (Kolecka 1998: 152).

Third, state-centric perception of the Baltic regionalism is visible in Poland’s attitudes towards the Nordic countries. Polish elite is certain that politically the Baltic states are under Nordic protection. Poland has expressed its disappointment by Lithuanian position of ignoring Poland as “natural partner and intermediary with united Europe” (Widacki 1998: 152). It was also regretted that Lithuania and Estonia give priority to contacts with Nordic countries and Germany, and even are objects of their economic expansion. It was not left unnoticed in Warsaw that Norway, Iceland, and Finland have not shown much enthusiasm about Poland’s admission to NATO, being concentrated on accession of Lithuania, Latvia and Estonia (Klich 1998: 63), while “Sweden has expressed opposition to letting the Visegrad countries join NATO before the Baltic republics” (Smith 1999: 170).

Consequently, most of Polish analysts perceive the Baltic regionalism as composed of individual strategies pursued by states that lack unanimity. “Many factors are not stimulating for integration” (Zacher 1997: 50) in the Baltic, a Polish commentator acknowledged, alluding to the fact that Sweden and Finland keep standing beyond NATO, while Poland has successfully applied, and ex-Soviet Baltic republics are on the same track. The multiplicity of actors and their strategies makes the Baltic region an uncertain terrain for those in Poland sharing modern approaches to its foreign policy.

Fourth, complicated relations with Lithuania were a separate factor strengthening sovereignty-biased discourse. The cooperation between the two countries is complicated by historical memories: “Lithuania is considered an integral part of the Polish national heritage… and the cradle of what made Poland a reality… Part of the Polish polity found it hard to resign themselves to the loss of Wilno” (Prizel 1998: 126). Bilateral relations were clouded by the issue of 250-thousand Polish minority in Lithuania, which does not feel satisfied by its status (Wizimirska 1998: 169). In result, “under the pressure of two nationalisms – Polish and Lithuanian – the states situated on the two banks of the River Neman forgot about their common strategic objectives” (Brodowski 1995: 114).
Hard Security Arguments

As it was noted above, there are many factors conducive to border-drawing, and leading to a clear-cut and distinctively bordered political landscape with little room for border-transcending activities and local solutions. Hard security agenda – which is divisive and doesn’t tolerate in-between position – is one of those factors.

Presumably, after the 2003 war against Iraq Poland has emerged “as a high-profile regional player in the unfolding global war on terrorism” (Gleason 2003: 7). This country defines itself as strongly pro-US, pro-NATO actor, with security interests stretching outside Europe. Poland’s pro-NATO stand stems, to a significant degree, from hard security considerations: the US, in view of many Poles, tends to consider Russia a potential partner in the global security and thus might eventually “pursue this partnership at the cost of Polish interests” (Prizel 2002: 690).

Poland thus will try to bring aboard more hard security issues (for example, the fact that the Council of Baltic Sea States is not addressing the plethora of security issues is treated in Poland as its institutional disadvantage). Yet hard security-based regionalism is under question all across Europe meeting no sufficient support (German – Danish – Polish and Danish – Lithuanian – Polish battalions seem to be rare exceptions of separate military security arrangement for a specific region). There were numerous utterances from the military officers in the Northern European countries indicating that formation of a special security regime in the Nordic – Baltic area is out of political agenda (Granstedt 1997: 60). Some experts call for “de-regionalization” of hard security in the Northern and Baltic Europe and inclusion of their countries into dominating security institutions (Karp 2002: 4). The ideas of molding a separate security unit in the CE – as exemplified in Leonid Kuchma’s “nuclear-free zone in CE” or Lech Walesa’s “NATO-bis” project – were finally rejected as well.

Thus, Poland’s accent on hard-security matters complicates the existing model of European order, sharpens confrontation between EU and Russia, and eventually may turn the CE into an “arch of conflict”.

Competing Visions of the ED

Whilst there is a discoursive contest within Poland over what the ED is and what vision of political space it should promote, the ED will also be greatly affected by whether Ukraine and Russia are able to relate themselves to a post-sovereign conception of borders and governance or not.

Ukrainian views

Some Ukrainian views on the ED connote with post-sovereign and “Olympic rings” ideas. Having positioned itself as both CIS and CE nation, Ukraine in a way is simultaneously “insider” and “outsider” of the ED, a country located at the other side of geopolitical and geo-cultural divide, and a component of Poland-dominated space. Ukrainian discourse is reluctant to exceptionally identify the country with either Poland or Russia. Therefore, Ukraine is in a position to synthesize policy innovations coming both from the West (in terms of stimulating the EU-compatible changes in crucial spheres of legislation) and the East (for example, Ukrainian tax laws are modeled on Russian example).

Ukraine equates the CE region with the wider “Baltic - Black Sea axis” (Halchynsky 2003: 3) open for all countries from Lithuania to Romania, the stand that may contain certain de-bordering effects. In trying to avoid the new dividing lines, Ukraine has expressed its disappointment with the new visa regime that Poland had to introduce.

Yet many in Ukraine treat the future political configuration of Europe closer to the “Concentric rings” metaphor. First, a growing part of political establishment in Kyiv deems that strengthening connections with Poland is the key foreign policy issue for Ukraine that has to accepted the Poland’s patronizing role. In the meantime, Ukraine is resisting to acknowledge its inclusion into the ED on the equal footing with Belarus, Moldova and Russia, claiming that it is a much stronger EU candidate and thus “requires a different approach” (Tarasyuk 2003: 4), which runs against the ED spirit.

Second, many of Ukraine’s initiatives were considered to be tools for dragging Poland into Kyiv – Moscow tug-of-war (Kozakiewicz 1999: 103). It is likely therefore that the ED will be taken in Ukraine as an opportunity to gain competitive advantages over Russia. Third, Kyiv has to pay much attention to fortifying borders with Belarus, Russia and Romania, since dragging on with fixing the borders is thought to damage the chances of Ukraine to be accepted to the EU.
Russia’s Perceptions

The ND experience suggests that Russia may be granted the status of being “one of us”, as potential partner to feel at home with Baltic and Nordic regions. Hopefully, the ED will incite Russia to start thinking more creatively about its margins as sites of opportunities and not of threats. A number of specific areas in which Russia’s participation in the ED may have de-bordering effects can be identified:

  • Tackling together with Poland low-profile, soft-security issues such as trans-border crime, poaching, transportation of counterfeit merchandise, trafficking in women, bribery in customs and frontier-guard units, etc. (Nowak 1998: 40-47). Polish law-enforcement agencies have precious experience in dealing with these “micro-security” matters (Grabbe 2000: 2). This is in Russia’s interest to seek closer interaction with the ED in comprehensively solving the plethora of border-related issues (Potiomkina 2002: 62). In particular, Russia has to convince the EU that not only Kaliningrad is a problem: since Brest, Lvov and Swinoujscie are known as major centers of gambling, criminality, and sex industry (Kudzia 2003), there is a need to tackle the border issues on the base of comprehensive commitments of all parties involved.

  • Avoiding further isolation of Kaliningrad oblast. On the positive side is that Kaliningrad, as viewed by many Polish experts, “does not pose a threat to European security” (Lachowski 1998: 142). Presumably, the precondition of deeper Poland’s involvement in bringing Kaliningrad closer to Europe is giving more powers to the oblast authorities that are treated in Warsaw as more reliable partners that the central government.

  • Having additional communication track for promoting soft security agenda with major Euro-Atlantic security actors. Since relations between Poland and Russia have not worsened after Poland's NATO accession, Russia has to understand that there are not only risks, but also opportunities of bordering on NATO members.

  • Providing better conditions for Russian business willing to invest in the CE;

  • Promoting the Russian culture in Poland; from its part, Russia could have use its influence in CIS to help Poland in providing better conditions for Polish minorities in Belarus, Ukraine, and Kazakhstan.

However, whether the Russian discursive structures are open for implementing the de-bordering, post-sovereign agenda, is still a question. Does Russia really need Poland as an intermediary for dealing with the EU? And will Russia accept the new role of Poland as an East-West connector? Much will depend upon the way the ED will be communicated to and interpreted in Russia.

Since Russia has always played the role of the "Big Other" for Poland's identity (Morozov 2002: 7), it is hard to expect that Kremlin would treat Poland as a defender of Russian interests in the EU. There are some indications that Russian opinion makers perceive the ED with irritation, as an indication of Poland’s ambitions in Russia’s “near abroad”: “Accession to EU has given sweet feelings to our Eastern European friends: Poland has started pretending to be a great power... Saying that EU doors are open to Ukraine, the Polish president perhaps has forgotten that Poland itself is still standing outdoors” (Sviatenkov 2003: 3). A significant part of the Russian eilte believes that Poland is interested in fostering centrifugal trends in CIS: “The Polish eastern policy seems to be a continuation of the ‘old battle’ between Warsaw and Moscow… The development of the eastern policy since 1996 definitely shows its planned results – a gradual squeezing out of Russia’s influence in Ukraine and Belarus” (Polyviannyi 2003: 70-71).

Unfortunately, “there has been no thorough study on what Russia needs to do in terms of changing its legislation, economic practices, and environmental standards to continue its cooperation with the Baltic states and Poland after EU enlargement… Debates on cross-border relations … are going on at the federal level or with the regional administrations, but rarely with the civil society and almost never with all interested parties together under one roof” (Antonenko and Pinnick 2003: 6). Therefore, the new border thinking – that one moving from geopolitics to geoeconomics, from ideology to functional technicalities, from securitization to de-securitization, from “complot theory” to looking for new openings – is in great demand in Russia.


A number of conclusions may be drawn from what was said above. First, there are some factors that make the ED similar to the ND. Like the ND, the ED has no single ‘founding father’, and is made of exchange of views, with a broad variety of voices. Very much like the early ND, the ED-modeled space is not a well established entity: the whole project is in search for its social and intellectual identities and political relevance. The ED resembles the ND since both were originated as rather undefined concepts brought into the political scene after which the competition on how to fulfill it commenced. Also like the ND, these are divergent interpretations of the ED that keep the whole initiative alive and interesting.

Second, Poland has studied Finland’s lessons of employing a marginality strategy, yet some particular conclusions are at odds to the ND with its adherence to post-sovereign and „Olympic rings” concepts. Despite the fact that Poland has paid a moral tribute to Finland, the ED appears to be developing in quite different direction and offers contrasting vision of Europe. Comparing the ND and ED formulae, some important distinctions may be singled out:

Eastern Dimension

Northern Dimension

Encompasses the territory that was the bone of contention between the great powers, especially during the Cold War

Continues the Nordic tradition of peaceful co-existence between opposing powers

Hard security concerns are on the top of policy agenda

Soft security approaches prevail

The main political rationale is projection of EU norms eastwards based on integration of Visegrad countries into EU

The main motive is region-building based on specific identity and shared norms

Third, in designing its marginality strategy, Poland is motivated by its fear to become once again a ‘gray zone’, or a ‘half-way house’ between the West and the East. Within this posture sovereign and post-sovereign discourses may co-exist and share the “cognitive space”. An illustration of this symbiosis can be found in Poland’s intention to become one of Europe’s “Olympic rings” (i.e. to reserve a certain spatial niche of its own within the EU, which is quite in tune with some post-sovereign ideas), and simultaneously to further securitize the Eastern border issues (which corresponds to the sovereignty-dominated idea of bordering). In a way, Poland is willing to play two games simultaneously – a post-sovereign one with the EU, and a sovereign - with its Eastern Slavic neighbors. Poland does want to become a bridge to the East, but, metaphorically speaking, is eager to have the one-way traffic on it.

Fourth, the ED success will depend upon the major actors involved: apart from Poland itself, these are the EU, the Nordic countries, Russia and Ukraine. The situation is complicated by the fact that the Ukrainian and Russian responses are formulated under the heavy influence of modern, sovereignty-based arguments. Nevertheless, the density of political communication between Poland and other parties is one of those factors that will undoubtedly contribute to the ED coming into a positive force in Wider Europe.

Antonenko, Oksana and Pinnick, Kathryn (2003) ‘Love Thy Neighbour: Cross-border Cooperation between Russia’s North West and Its Neighbours’, NGO News, issue 22.
Bachmann, Klaus (2002) ‘Ktoredy do Europy’. Warszawa: Krajowa Agencja Wydawnicza.
Bajarnas, Eitvydas (1995) ‘Lituania’s Security Dilemma’, in Peter van Ham (ed) The Baltic States: Security and Defense After Independence. Chaillot Paper 19.
Bartoszewski, Wladislaw (2001) ‘Common European Responsibility’. Warsaw: Ministry of Foreign Affairs.

Bort, Eberhard (2000) ‘Illegal Migration and Cross-Border Crime: Challenges at the Eastern Frontier of the European Union’. European University Institute: Robert Schuman Centre for Advanced Studies. EUI Working Papers, RSC N 2000/9.

Bort, Eberhard and Evans, Neil (2000) ‘Networking Europe: Understanding the Union from Below’, in Eberhard Bort and Neil Evans (eds) Networking Europe. Essays on Regionalism and Social Democracy. Liverpool University Press.
Brodowski, Leon (1995) ‘Relations with Lithuania’, in Yearbook of Polish Foreign Policy, 1995. Warsaw: Polish Institute of International Affairs.
Calka, Marek Janusz (1995) ‘Poland’s Eastern Policy in 1994’, in Yearbook of Polish Foreign Policy, 1995. Warsaw: Polish Institute of International Affairs.

Cimoszewic, Wlodzimierz (2003) The Eastern Dimension of the European Union. The Polish View, at

Decker, Ulrike (2000) ‘The EU’s new Eastern Dimension: a gateway to a new North-Eastern cooperation’, in Russia and the U.S. in Northern European Security. Helsinki: UPI, N 5.
Gleason, William (2003) ‘War in Iraq shapes Ukraine’s future prospects’, Kyev Post, July 17.
Grabbe, Heather (2000) The sharp edges of Europe: security implications of extending EU border policies eastward. The Institute for Security Studies, Western European Union, Occasional Paper N 13.
Granstedt, Par (1997) ‘Comments on Security and Stability in the Baltic Sea Area’, in St.Petersburg, the Baltic Sea and European Security. Ideas and Perspectives in the New Situation. Nordic Forum for Security Policy & The Finnish Committee for European Security.
Halchynsky, Anatoly (2003) ‘Central European Renovation’ The Day, N 22, July 15.
Huisman, Sander (2002) ‘A New European Union Policy for Kaliningrad’. The Institute for Security Studies, Western European Union, Occasional Paper N 33.
Joenniemi, Pertti (1999) ‘The Europeanisation of Northerness. On the Changing Co-ordinates of Political Space’. Paper presented at the 2nd Russian Congress on Political Regionality. Nizhny Novgorod, September 17-19.
Joenniemi, Pertti and Lehti, Mark (2001) „On the Encounter Between the Nordic and the Northern: Torn Apart but Meeting Again?” Copenhagen: COPRI Working Paper 36/2001.
Joenniemi, Pertti and Prawitz, Jan (1998) ‘Kaliningrad: A Double Periphery?’, in Pertti Joenniemi and Jan Prawitz (eds) Kaliningrad: The European Amber Region. Aldershot, Brookfield, Singapore, Sydney: Ashgate.
Johnson, Lonnie (1996) ‘Central Europe. Enemies, Neighbors, Friends’. Oxford University Press.
Kaminski, Antoni (1995) ‘Two Europes in One? Integration and Defense in Post-Communist Vacuum’, in Edmund Wnuk-Lipinski (ed) After Communism. A Multidisciplinary approach to radical social change. Warsaw: Institute of Political Studies, Polska Academia Nauk.
Karp, Regina (2002) ‘Exploring Security Integration in the Baltic Sea Region: The Utility of Prevailing Theoretical Approaches’. Paper presented at the conference on "Power Disparity in the Baltic Sea Area", Waxholm, Sweden.
Klich, Bogdan (1998) ‘Bezpieczenstwo europejskie a polska racja stanu’, in Polska o krok od NATO. Krakow: Fundacja „Medzynarodowe Centrum Rozwoju Demokracji”.
Kolecka, Beata (1998) ‘Stosunki z panstwami baltyckimi’, in Rocznik Polskiej Polityki Zagranicznej, 1996. Warszawa: Ministerstwo Spraw Zagranicznych.
Kozakiewicz, Jerzy (1999) ‘Rasshirenie NATO i evropeiiskaya politika Ukrainy’ (NATO Expansion and Ukraine’s Europrean Policy), Political Thought. Ukrainian Political Science Journal. N 1-2.
Kubicki, Jerzy (2002) ‘Szanse i zagrozenia Polskiej Zeglugi Morskej w nastepstwie Polski do UE’, in Skutki integracji Polski z Unia Europejska. Torun: Wydawnictwo Adam Marszalek.
Kudzia, Piotr (2003) ‘Wolne miasto Brzesc’, Wprost, 23 maja, N 12.
Lachowski, Zdislaw (1998) ‘Kaliningrad as a Security Issue: An Expert View from Poland, in Pertti Joenniemi and Jan Prawitz (eds) Kaliningrad: The European Amber Region. Aldershot, Brookfield, Singapore, Sydney: Ashgate.
Larner, Wendy and Walters, William (2002) ‘The political rationality of „new regionalism”: toward a genealogy of the region’, Theory and Society. Renewal and Critique in Social Theory. Vol. 31/3, June.
Los, Maria and Zybertowicz, Andrzej (2000) Privatizing the Police-State. The Case of Poland. Macmillan Press & St.Martin Press.
Lukianov, Fiodor (2003) ‘Tam gde konchaetsa istoria’ (Where the history stops), Politbiuro, April 14.
Mach, Zdislaw (1997) ‘Heritage, Dream, and Anxiety: the European Identity of Poles’, in European Enlargement and Identity. Cracow: Universitas.
Makarychev, Andrey (2002) ‘Ideas, Images and Their Producers: The Case of Region-making in Russia’s North West Federal District”. Copenhagen: COPRI Working Paper 24/2002.
Mazur, Agnieszka (2000) ‘The EU’s Eastern Dimension – echoes of the Nordic Dimension?’, in Russia and the U.S. in Northern European Security. Helsinki: UPI, N 5.
Morozov, Viatcheslav (2002) ‘K voprosu o vzaimootnosheniakh v treugol’nike Pol’sha – Zapad – Rossia’ (On the Relations Within the Triangle Poland – the West – Russia), in Perspektivy evropeiiskoi integratsii v XXI veke: rol’ Pol’shi i Rossii (Perspectives of the European Integration in the 21st Century: the Roles of Poland and Russia). St.Petersburg State University.
Nekrasas, Evaldas (1998) ‘Is Lithuania a Northern or Central European Country?’, in Lithuanian Foreign Policy Review, N 1.
Nowak, Wlodzimierz (1998) ‘The River and the Refugees’, Transitions. Vol.5, N 12.

Parker, Noel (2000) ‘Integrated Europe and Its ‘Margins’: Action and Reaction’, in Noel Parker and Bill Armstrong (eds.) Margins in European Integration Macmillan Press and St.Martin Press.

Pavliuk, Oleksandr (1997) ‘Ukrainian - Polish Relations: A Pillar of Regional Stability?’, in Monika Wohlfeld (ed) The Effects of Enlargement on Bilateral Relations in Central and Eastern Europe. Institute for Security Studies, Western European Union. Chaillot Papers, N 26.
Polyviannyi, Dmitry (2003) ‘Considering the EU Enlargement to the East and Its Consequences for Russia: Are the Generalizations Really Productive?’, in Andreas Goldthau and Pavel Onokhine (eds) Russia – the European Union: Interaction Without Strategy?”. Ekaterinburg: Civic Education Project.
Potiomkina, Olga (2002) ‘Evropeiiskoe prostranstvo svobody, bezopasnosti i pravoporiadka’ (European Space of Freedom, Security and Order). Moscow: European Studies Association & Institute for European Studies, Russian Academy of Sciences.
Prizel, Ilya (1998) ‘National Identity and Foreign Policy: Nationalism and Leadership in Poland, Russia, Ukraine’. Cambridge University Press.
Prizel, Ilya (2002) ‘Putin’s Russia, the Berlin republic, and East-Central Europe: a New Symbiosis?’, Orbis. Vol. 46, N 4.
Smith, Karen (1999) ‘The Making of European Union Foreign Policy. The Case of Eastern Europe’. MacMillan Press & St.Martin Press.
Stanczyk, Jerzy (2002) ‘The Determinants and Directions of the Polish Security Policy’, in Transformation in Central European Security Environment. Warsaw: International Visegrad Fund.
Stefanowicz, Janusz (1995) ‘One or Two Europes?’, in Edmund Wnuk-Lipinski (ed) After Communism. A Multidisciplinary Approach to Radical Social Change. Warsaw: Institute of Political Studies, Polish Academy of Sciences.
Stolarczyk, Mieczyslaw (2002) ‘Bezpieczenstwo Polski i Europy Srodkowej u progu XXI wieku’, in Stosunki miedzynarodowe w Europie na przelomie XX i XXI wieku. Katowice: Wydawnictwo Uniwersytety Slaskiego.
Sviatenkov, Pavel (2003) ‘Rasshirenie Evropy i ego posledstvia’ (Europe’s Extension and Its Consequences), Konservator, N 15 (31), April 25 – May 1.
Szmytkowska, Magdalena; Szydarowski, Wiktor; Toczyski, Witold and Zaucha, Jacek (1997) ‘Cooperation and Competition in the Baltic Sea Region – the Polish Perspective’, in Jan W.Owsinski and Andrzej Stepniak (eds) The Nordic-Baltic Europe: Integration Risks, Barriers and Opportunities. Warsaw - Sopot.
Tarasyuk, Borys (2003) ’A New East-West Divide? Overcoming Division Amidst EU Enlargement’, NGO News, issue 22.
Thinking Enlarged. The Accession Countries and the Future of the European Union. A Strategy for Reform by the Villa Faber Group on the Future of the European Union (2001). Bertelsman Foundation and the Center for Applied Policy Research.
Widacki, Jan (1998) ‘Stosunki z Litwa’, in Rocznik Polskiej Polityki Zagranicznej, 1997. Warszawa: Ministerstwo Spraw Zagranicznych.
Wizimirska, Barbara (1998) ‘Stosunki z Litwa’, in Rocznik Polskiej Polityki Zagranicznej, 1998. Warszawa: Ministerstwo Spraw Zagranicznych.
Zacher, Lech (1997) ‘Information and Culture as Dimensions of the Baltic Rim Cooperation’, in Jan W.Owsinski and Andrzej Stepniak (eds) The Nordic-Baltic Europe: Integration Risks, Barriers and Opportunities. Warsaw - Sopot.
Zajaczkowski, Wojciech (1997) ‘Polish – Lithuanian Relations: The Complexities of Geopolitics’, in The Effects of Enlargement on Bilateral Relations in Central and Eastern Europe. Institute for Security Studies, Western European Union. Chaillot Papers 26.



Макарычев А.С.,

доктор исторических наук,

профессор кафедры международных отношений и политологии

Нижегородского лингвистического университета

Калининградская область – типичный (с точки зрения своего внутреннего устройства) регион России, находящийся в нетипичной (с точки зрения своего международного окружения) ситуации.

Типичность калининградской ситуации проявляется в следующем наборе характеристик:

  • отсутствие серьёзных внутренних реформ на фоне огромного количества социальных проблем;

  • сильная и неестественная зависимость от экономической политики, проводимой федеральным центром. По сути, “Калининград сидит на игле эксклюзивных федеральных преференций”, особенно в области таможенных пошлин [1];

  • коррумпированность регионального экономического пространства: “преференции, дотации и контрабанда – главные препятствия на пути Калининграда к европейским ценностям” [2]. В “святая святых” российских государственников – Вооружённых Силах – только в 2001 году сотрудниками военной прокуратуры было раскрыто 33 крупных преступления, материальный ущерб от которых составил 6 миллионов рублей [3]. По словам Петра Щедровицкого, “в области практически нет рентабельных бизнесов, не завязанных на сотрудничестве с таможней” [4]. Вице-губернатор Анатолий Хлопецкий сам вынужден признать, что “больше половины калининградской экономики находится в нелегальном секторе” [5].

  • Недоразвитость транспортной инфраструктуры: к примеру, паром из Калининграда в Санкт-Петербург ходит лишь раз в неделю и берёт на борт 18 пассажиров [6];

  • Неспособность государственных структур эффективно выполнять свои функции. Валерий Устюгов заявил, к примеру, что паспортные службы “в состоянии обменять около 60 тысяч паспортов в год, но при таких темпах на весь обмен понадобится 5-6 лет” [7];

  • слабое планирование и прогнозирование экономического и политического развития, даже в краткосрочной перспективе;

  • привычка относиться к ЕС как к источнику дешёвых или бесплатных кредитов;

  • в лучшем случае – несогласованность, в худшем - высокая конфликтность отношений между основными институциональными акторами (например, между региональной администрацией и Государственным таможенным комитетом). Многие разночтения буквально бросаются в глаза. Допустим, по словам заместителя председателя Комитета по международным делам Совета Федерации Валерия Устюгова, “на ЕС лежит ответственность за создание определённых условий для нормального развития жизнеобеспечения КО” [8], в то время как президент РФ считает, что “ответственность за решение проблем Калининграда несёт, конечно, исключительно Российская Федерация” [9];

  • слабое развитие структур гражданского общества и малого и среднего бизнеса, без чего невозможна интеграция в сетевые структуры (профессиональные, предпринимательские, общественные) Балтийского региона. Известно, что некоторые влиятельные калининградские деловые люди считают, что отношения между бизнесом и властью носят конфликтный характер [10].

  • серьёзные бизнес-проблемы: к примеру, долги “Калининградавиа” Литве, выплату которых местные СМИ посчитали делом федеральной власти [11]. Калининградская область имеет внешнюю задолженность по взятым кредитам, у “Дрезднер банка” [12], а Счётная палата РФ обнародовала информацию о банкротстве эксклава [13];

  • переоценка собственной значимости в рамках балтийского проекта регионостроительства и российского федерализма. Валерий Устюгов, например, считает, что “Калининградская область может стать своеобразным институтом повышения квалификации для российской глубинки” [14]; а один из местных журналистов утверждает, будто именно губернатору В.Егорову принадлежит заслуга в том, что калининградская проблема была включена в международную повестку дня [15];

  • отсутствие системного представления о внешнеполитическом PR. Создание позитивного имиджа Калининградской области пока находится в самом зачаточном состоянии, на уровне неких гипотетических “прообразов”: Давос, Лугано, Геттинген, Познань и пр.[16]

Нетипичность же ситуации, сложившейся с участием Калининградской области, состоит в том, что это – единственный регион России, “по полной программе” включённый в сложнейшую систему международно-политических отношений. Фундаментальный конфликт, определяющий собой современную динамику развития Калининградской области, состоит в противоречии между двумя базисными тенденциями, существующими в сфере мировой политики и очевидным образом проявляющимися в регионе Балтийского моря:

  1. Тенденция, определяемая через категории эпохи пост-модерна и имеющая несколько “векторов”:

  • де-территориализация, то есть снижение значимости территориального фактора для социально-политических и экономических процессов. Концепция “открытой географии”, в частности, основана на представлении о размывании традиционных сфер влияния в процессе нового регионостроительства, в силу чего все географические концепты становятся в значительной степени условными и конструируемыми в зависимости от политического контекста [17, с. 22-23]. К примеру, Калининградская область может быть названа частью и Восточной Европы, и Балтийского региона, и “Северного измерения”;

  • транс-национализация, то есть растущее самоутверждение негосударственных акторов, опирающихся на мобильные (глобальные по охвату и транс-локальные по форме) ресурсы, не знающие административных ограничений: прежде всего, речь идёт о финансовом капитале и информации (включая знания и ноу-хау);

  • расширение сферы распространения сетевых, горизонтальных форм кооперации (то, что называется networking). Этот новый, ещё только возникающий феномен можно условно назвать “сетевым регионализмом”, порождающим не только новые способы коммуникации, но и новые социальные технологии создания и моделирования профессиональных “сетевых сообществ”. Их примерами могут служить “эпистемологические сообщества” (частью которых становится, например, Балтийский МИОН) или сетевые антикоррупционные структуры (частью которых является, к примеру, калининградская Ассоциация правозащитных организаций) [18, с. 57];

  • де-иерархизация политико-административных отношений, то есть снижение роли государственных институций в тех сферах, откуда они оказываются вытесненными своими более динамичными и обеспеченными ресурсами конкурентами.

  1. Но этой тенденции активно противостоит другая, которую можно описать в традиционных категориях эпохи модерна:

  • отведение центрального места в дискуссиях об интеграции категории суверенитета (возрождение “территориального инстинкта” государства);

  • укрепление границ, выступающих в роли как административных, так и цивилизационных регуляторов, фиксирующих реальные расколы, существующие в регионе Балтийского моря;

  • сохранение привлекательности взятых из арсенала нового времени геополитических концепций для объяснения современных процессов территориальной динамики. Леонид Ивашов, вице-президент Академии геополитических проблем, своим предложением “стоять насмерть” [19] при решении Калининградского конфликта, хорошо отразил суть подхода российских государственников.

Сказанное имеет прямое отношение к Калининградскому конфликту, который разворачивается в формате “борьбы двух суверенитетов” - России и ЕС. Обе стороны действуют по логике и в духе классических представлений эпохи модерна, ставя в центр внимания вопросы о границах, коридорах, таможне, национальных интересах и т.д.

Одна из причин такого положения дел состоит в том, что Калининградский конфликт свёл друг с другом двух субъектов мировой политики, находящихся в стадии “транзита” и, следовательно, самоутверждающихся, ищущих своё место в мировой политике и готовых к борьбе за это место. Именно отсюда – жёсткость формулировок, неуступчивость, и даже возврат к риторике времён “холодной войны”, наблюдавшийся во взаимоотношениях между РФ и ЕС начиная с весны 2002 года. Пиком “войны слов” стало предложение некоторых деятелей о строительстве в Калининграде, “неподалёку от стыка границ области с Литвой и Польшей, крупнейшей в Европе атомной станции” [20].

О России как о “переходном государстве” в последние годы было написано очень много; гораздо реже понятие “транзит” применяется в отношении ЕС, хотя для такой постановки вопроса есть все основания. О значительном объёме политической неопределённости в отношении реализуемой Евросоюзом модели объединения свидетельствуют, как минимум, два фактора: а) сложность, с которой проходили референдумы о присоединении к тем или иным интеграционным механизмам (в Великобритании, Норвегии, Ирландии, Швейцарии); и б) сохраняющаяся возможность превращения проектов Балтийского и Нордического регионостроительства в альтернативу ЕС.

В то же время, было бы значительным преувеличением интерпретировать позицию ЕС исключительно в категориях Realpolitik, поскольку в ней присутствует мощный институционалистский компонент. Жёсткость поведения ЕС можно понять в контексте как современных тревог Европы, так и в контексте прошлого (и чаще всего негативного) опыта взаимоотношений с российскими субнациональными акторами. Дело в том, что Калининградская область – единственный регион РФ, где ЕС имеет реальную возможность воздействовать на те внутренние структуры и процессы, которые несовместимы с европейскими нормами. Другими словами, Калининградская область невольно вбирает в себя бесчисленное множество накопившихся за целое десятилетие претензий как к региональным, так и к федеральным властям России, продемонстрировавшим устойчивую неспособность адекватно воспринимать предупреждающие сигналы, неоднократно посылавшиеся Европой.

По справедливым словам Валерия Устюгова, “Калининград – это способ давления на Россию” [21], причём отнюдь не всегда негативного для перспектив институционального развития самого Калининграда. Речь идёт о коррупции, нелегальной миграции, неэффективном административном управлении территорией, загрязнении окружающей среды и других проблемных зонах. Действительно, в большинстве других регионов РФ западноевропейские акторы, сталкиваясь с аналогичными проблемами, чаще всего уступали, поскольку не имели адекватных рычагов влияния и защиты собственных интересов. В этом смысле Калининградская область – это “территория реванша”: именно на ней ЕС намерен продемонстрировать России, как важно научиться играть по правилам, начиная от самых простых (наличие у граждан паспортов для заграничных поездок) и заканчивая институциональными (реадмиссия незаконных мигрантов, ужесточение экологических стандартов, снижение “теневого” сектора приграничного взаимодействия).

Стратегии поведения как ЕС, так и РФ в отношении Калининградского конфликта содержат в себе некоторые концептуальные парадоксы. Их анализ начнём с Европы. Британский исследователь Кристофер Браунинг из Копенгагенского института мирных исследований описал так называемый “internal / external security paradox” (“парадокс внутренней и внешней безопасности”), характерный для позиции ЕС [22]. Его суть состоит в том, что Евросоюз воспринимает Калининградскую область сквозь призму безопасности (что соответствует известной концепции securitization), то есть делает всё, чтобы этот российский регион не стал источником угроз для внутренней безопасности западноевропейских стран (речь идёт и о нелегальных мигрантах, торговле людьми, коррупции и преступности, контрабанде, различных заболеваниях и пр.). Однако, укрепляя свою внутреннюю безопасность, ЕС одновременно рискует снизить уровень своей внешней безопасности, поскольку существует реальная перспектива усиления конфликтности и даже конфронтации с Россией, что потенциально чревато милитаризацией Калининградской области и новой напряжённостью на линии взаимоотношений Москвы с Балтийскими государствами.

Но ещё более противоречиво смотрится позиция России. С одной стороны, одна часть федеральной власти неоднократно – и достаточно убедительно - доказывала необходимость признания особого статуса для Калининградской области (что нашло отражение, в частности, в самой формулировке соответствующего закона об ОЭЗ). Было сказано много справедливых слов о важности учёта специфики, если не уникальности, эксклава (заместитель председателя Комитета Государственной думы по обороне Алексей Арбатов [23]; бывший председатель Совета Федерации Владимир Шумейко, министр экономического развития и торговли Герман Греф, директор Института экономики переходного периода Егор Гайдар и другие деятели). Такой подход, основанный на геоэкономических принципах и соответствующий функционалистским представлениям о международных процессах, подразумевал невозможность либо неэффективность применения по отношению к Калининградской области унифицированных, одинаковых для всех субъектов региональной политики РФ критериев. По словам премьер-министра Михаила Касьянова, “отсутствие визового режима для жителей Калининградской области было бы идеальным вариантом” [24]. Сам министр иностранных дел И.Иванов первоначально тоже высказывался в том духе, что “должен быть специальный режим” [25] для сохранения для жителей КО свободного сообщения с остальной Россией [26]. Более того, глава МИДа был уверен, что заявления ЕС о невозможности исключений не вписываются в нормальную переговорную позицию: “Есть нестандартные ситуации, которые требуют исключений”.

С другой стороны, парадоксальным образом федеральная власть (особенно при президентстве В.Путина) начинает всячески противиться любым попыткам стран ЕС предложить (и тем более воплотить в жизнь) какие-то специальные, в чём-то нестандартные, применимые только к данному региону рецепты решения её проблем. Устами чиновников высшего ранга Москва всё чаще стала заявлять, что исключительные условия для Калининградской области неприемлемы с точки зрения слабо артикулированных государственных интересов. По словам главы делегации ЕС на переговорах по Калининграду, Россию не устраивает открытие в этом городе достаточного количества консульских служб стран Шенгенской зоны [27]. Первые лица государства стали склонны считать, вопреки своей прежней позиции, что “не может быть никаких особых прав и льгот” для Калининградской области [28]. Вот слова главы МИДа: “Нельзя создавать режим для жителей Калининграда, отличный от всех других граждан России. Этот вариант неприемлем” [29]. При этом сама Россия, не замечая противоречивости и двойственности своей позиции, предлагает странам ЕС заключить с ними отдельные, то есть сепаратные, соглашения о визовом режиме [30].

Такая позиция российских официальных лиц, ставшая преобладающей после 2000 года, объясняется, очевидно, осознанием ими того обстоятельства, что Калининградская область может получить новые, дополнительные преимущества с точки зрения интеграции в европейские структуры. “В Калининграде будет выгоднее, чем в других российских регионах, вести бизнес, ориентированный на Европу… Экономические и гуманитарные связи балтийского эксклава будут окончательно переориентированы на ЕС… А значит, калининградцы всё с большим желанием будут смотреть на своих западных соседей” [31]. Именно эта перспектива не устраивает Москву и доставляет ей дискомфорт. И именно по этой причине президентская администрация намерена “поставить под более жёсткий контроль” сотрудничество Калининградской области с балтийскими государствами [32], а МИД всячески противится открытию в Калининграде консульских отделов стран Евросоюза [33].

Переход от концепции признания особых калининградских условий к концепции уравнивания этого эксклава с другими региональными акторами отражает внутренние дилеммы всей системы российского федерализма, его сложный путь к самоопределению. Усиление централизаторских тенденций в политике федерального центра привело к закреплению отношения к Калининградской области как к “заложнице” большой политики. В результате этого решение конкретных, локальных проблем обусловливается принятием решений другого, более широкого порядка. Многие российские политики и эксперты, в частности, заявляют, что для более интенсивной интеграции Калининградской области в региональные балтийские структуры России должны быть предложены некие стимулы (то есть, другими словами, вознаграждение или материальная компенсация в виде, например, новых программ технического содействия). Такая постановка вопроса, напоминающая банальный торг (к примеру, губернатор Владимир Егоров предложил провести паспортизацию калининградцев “на деньги ЕС”) [34], отказывается признать одну очевидную вещь, а именно – то, что интеграция сама по себе, без каких бы то ни было внешних “пряников”, является важнейшим фактором успеха трансформации России, необходимым элементом её эволюции в сторону демократии и рыночной экономики.

Тем не менее, сложно избавиться от впечатления о том, что федеральная власть нацелена не столько на нахождение выхода из калининградского “тупика”, сколько на получение преимуществ при решении иных, геополитических по своей сути, проблем, либо далеко выходящих за рамки региональных, либо не имеющих к ним прямого касательства. Такой подход отчётливо проявляется по следующим направлениям:

  • при взаимоотношениях с ЕС Россия мотивирована получением статуса государства с рыночной экономикой и возможностью безвизового обмена со странами Шенгенской группы (от лидеров СПС до “Единой России”) [35];

  • в продолжающемся стремлении к противопоставлению России НАТО федеральная военная элита не скрывает своих намерений сохранять высокий уровень милитаризации эксклава;

  • Россия методично пытается привлечь к участию во всём комплексе балтийских проблем Белоруссию, что нельзя интерпретировать вне широкого контекста политики РФ в странах “ближнего зарубежья”.

Вот, к примеру, цитата из резолюции Государственной думы: “в связи с ситуацией вокруг Калининградской области возникла реальная угроза территориальной целостности РФ” [36]. Таким образом, речь идёт не о проблемах людей, а о проблемах государства. Федеральные издания часто позволяют себе спекулятивные, если не провокационные рассуждения в стиле “Германия отнюдь не смирилась с потерей Восточной Пруссии”, “Евросоюз отбирает у России её западный анклав” [37], или “финны рассчитывают через калининградскую калитку подобраться к северным и северо-западным энергетическим месторождениям” [38]. Наличие этих “побочных” факторов геополитического и дипломатического порядка усложняет и тормозит решение конкретных проблем кризисных территорий, к числу которых относится и Калининградская область.

После последних губернаторских выборов в Калининградской области федеральный центр, казалось бы, достиг своей ближайшей цели: во главе региона встал человек из военной элиты, чей промосковский настрой подтверждается его отказом ставить вопрос об особых правах, не говоря уже об автономии, области (подготовку президентской администрации к выборам губернатора Калининградской области так описал один из сотрудников мэрии Калининграда: “Шефа просто вызвали в Кремль и доходчиво объяснили, что следующим губернатором будет командующий Балтийским флотом адмирал Владимир Егоров. И что он, Юрий Савенко, ему в этом поспособствует”) [39]. Однако, рецентрализация власти не стала надёжным подспорьем для решения всего комплекса проблем, связанных с обеспечением интересов Калининградской области. Юрий Солодухин, глава Института системных проектов, справедливо полагает, что у Москвы нет ясного представления о том, какой должна быть федеральная политика по отношению к Калининградской области [40]. Косвенно неэффективность политики Москвы в Калининградской области признал и В.Путин, заявивший, что “уровень жизни в области ниже общероссийского в 1,4 раза… В области процветают социально опасные заболевания … и высокий уровень преступности… Всё это, как ни странно, происходит на фоне, казалось бы, постоянного внимания федерального центра” [41]. Назначение президентом России Д.Рогозина своим специальным представителем по Калининградской области отражает неудовлетворённость главы государства ходом переговоров с ЕС и результатами, которых достигло МИД [42].

В результате комбинации названных факторов Калининградская область проигрывает борьбу за свою европейскую идентичность, в том числе и в информационном плане. Доказательством этому служит тот факт, что она продолжает устойчиво ассоциироваться в общественном мнении стран ЕС с эксклюзивным источником рядом опасностей и угроз. В российских же политических кругах Калининградская область чаще воспринимается всего лишь как территориальная административно-управленческая единица, но не как субнациональный регион, потенциально способный к подключению к формирующимся транс-национальным регионам. Таким образом, вопрос о том, может ли Калининградская область превратиться в органическую часть Балтийской и (или) Нордической Европы, одновременно оставаясь рядовым субъектом Российской Федерации, остаётся открытым.



  2. Ibid.



  5. Ibid.












  17. Evaldas Nekrasas. Is Lithuania a Northern or Central European Country? // Lithuanian Foreign Policy Review, 98/1. P. 22-32.

  18. С.Бондаренко. Возможности сетевых антикоррупционных структур в информационном обществе. Материалы международной конференции “Предупреждение коррупции: что может общество (анти-коррупционный мониторинг)”. Пушкин – Санкт-Петербург, 18-20 октября 2002 г.




  22. Christopher S.Browning. The Internal/External Security Paradox and the Reconstruction of Boundaries in the Baltic: The Case of Kaliningrad. COPRI Working Paper, at



  25. Стенограмма выступления Министра иностранных дел России И.С.Иванова на пресс-конференции по итогам работы XI сессии СГБМ 5 марта 2002 г., г.Светлогорск,
















  41. Выступление Президента России В.В.Путина на заседании Совета Безопасности РФ 26 июля 2001 г., Москва, Кремль,

  42. М.Ростовский. Небоскрёб на курьих ножках // Московский комсомолец, 17-24 октября 2002 г. Стр.6.

А.С. Макарычев




Введение ……………………………………………………………… 4

Глава 1. Регионы на международной арене: теория вопроса …… 5

Глава 2. Международная деятельность российских регионов:

причины, возможности, препятствия ……………………… 20

Глава 3. Глобализация: различные перспективы и оценки ……… 36

Глава 4. Федерализм эпохи глобализма. Три вызова для

России ……..………………………………………………….. 55

Заключение ……………………………………………………………. 89

Настоящее учебное пособие содержит материалы, касающиеся роли регионов во внешней политике России. Они раскрывают юридические аспекты взаимоотношения федерального центра и субъектов федерации по поводу международной деятельности, влияние глобализации на политические институты в российских регионах, роль региональных элит в определении внешних приоритетов РФ, региональные идеологии сквозь призму этно-культурной идентификации, приграничное сотрудничество и миграция в контексте проблем безопасности, и другие проблемы.

Учебное пособие включает в себя также анализ позиционирования конкретных регионов в международной системе координат (Нижегородская область, Татарстан, Белгородская и Рязанская области, Карелия, Коми, Санкт-Петербург, Калининградская и Новосибирская области, и др.). В результате студенты получат информацию как по отдельным субъектам федерации, активно участвующим во внешнеэкономической, трансграничной и “парадипломатической” деятельности, так и по тем общим проблемам, которые по сути едины для всех субнациональных акторов. На основе данного пособия возможно выполнение ряда аналитических заданий, в частности, выработка прогнозных оценок и рекомендаций, а также альтернативных сценариев развития той или иной ситуации, касающейся интернационализации российских субъектов федерации.

Каталог: old -> Departments -> International relations
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact
Departments -> Учебная программа дисциплина: Физическая культура Направления подготовки: 031300. 62 031600. 62
Departments -> Учебно-методический комплекс по дисциплине " финансы и кредит" Нижний Новгород 2004 Печатается по решению редакционно-издательского совета гоу нглу им. Н. А. Добролюбова
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения
1   ...   55   56   57   58   59   60   61   62   ...   83

  • Ukrainian views
  • Russia’s Perceptions
  • Conclusion
  • Eastern Dimension Northern Dimension