Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact



страница57/83
Дата03.07.2018
Размер6,49 Mb.


1   ...   53   54   55   56   57   58   59   60   ...   83

Conclusions

As we have seen, there are several different models of sub-national interaction between regions of Volga Federal District (VFD) and foreign countries. To sum up the analysis, several points have to be made.



  • Today’s regionalism in Russia is extroverted rather that introverted phenomena. Subnational units (both subjects of federation and the federal districts) move from passive objects of Kremlin’s policy to an active subject capable of articulating their interests and policies, including in the area of foreign relations.

  • Regionalism constitutes an open-ended phenomenon. Federal districts are social and political constructions. They might be constructed and deconstructed, depending on both domestic and international factors.

  • We may discern certain levels of regionality. Federal districts were created as “regional spaces” (initially they were purely geographic units existing only in presidential decree). Next they were transformed into administrative units each of them marked by exceptional loyalty to the federal center. Those administrative structures might give birth to “regional complexes” as political units, cemented by common interests and solidarity. Actually some of these political units are on their ways to “regional societies” (looking for stronger social integration and cohesiveness based on networking strategies).

  • The federal districts’ search for new international roles will be very much influenced by their geographic location and those opportunities and constrains that stem from the nature of their international strategies.


ГЛОБАЛЬНЫЕ ВЫЗОВЫ, ЛОКАЛЬНЫЕ ОТВЕТЫ.

НОВЫЕ ПАРАМЕТРЫ СУБНАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В РЕГИОНАХ ПРИВОЛЖСКОГО ФЕДЕРАЛЬНОГО ОКРУГА
Макарычев А.С.,

доктор исторических наук,

приглашённый исследователь Копенгагенского института изучения мира (COPRI, Дания)

Введение

Анализ проблем безопасности на субнациональном уровне пока ещё не относится к широко распространённым подходам в российской регионалистике. То, что регион является субъектом широкой гаммы социально-политических отношений, ни у кого не вызывает сомнений1508. Однако это положение редко экстраполируется на сферу безопасности. Зачастую регионализм и безопасность рассматриваются отдельно друг от друга, как автономные, если не противопоставляемые друг другу феномены. С нашей точки зрения, пришло время, когда эти два концепта необходимо анализировать в едином русле, с точки зрения их взаимной связи и дополняемости.

Задача настоящей статьи состоит в попытке встроить вопросы безопасности, обострившиеся в “пост-сентябрьском мире”, в проблемное поле современного российского федерализма. При этом мы исходим из представлений как о нарастающей публичности самого дискурса о безопасности в условиях демократического транзита, так и о расслоении системы связей в области безопасности на несколько уровней (муниципальный, региональный, национальный, транснациональный и наднациональный). Эти обстоятельства в перспективе смогут существенно скорректировать и трансформировать государствоцентричную модель обеспечения безопасности, имеющую глубокие корни в России.
Глокализация” безопасности в США: опыт 11 сентября

На первый взгляд, может создаться впечатление, что глобализация, ведущая к доминированию в международной “повестке дня” вопросов планетарного масштаба, одновременно предполагает понижение значимости субнациональных акторов. В свете событий 11 сентября некоторые учёные высказывают предположение о том, что локальные ответы на транс-национальные угрозы в будущем станут всё менее и менее эффективными1509.

Однако эта точка зрения представляется достаточно спорной. Регионализм не только не отходит на второй план, но его ресурсы оказываются востребованными всякий раз, когда обостряются проблемы широкого внешнего охвата, связанные с безопасностью, межгосударственными конфликтами и аналогичными рисковыми феноменами.

Трагические события 11 сентября 2001 года не только подтвердили непростую взаимосвязь между факторами безопасности глобального и локального порядков, но и открыли новые “краски” взаимоотношений между ними, особенно в федерациях. С большой отчётливостью роль субнациональных “акторов безопасности” была продемонстрирована в США. Концепция “внутренней безопасности” (homeland security), вошедшая в широкое употребление в США после 11 сентября, предполагает большую, чем раньше, роль и ответственность штатов в защите страны от новых угроз. Однако проблема состоит в том, что в США, как оказалось, нет надёжного и эффективного механизма координации действий между органами власти различных уровней (от муниципального до федерального) при решении проблем безопасности. Известно, например, что созданное по горячим следам Управление внутренней безопасности (Office of Homeland Security) может только давать рекомендации губернаторорм относительно того, какие конкретно меры им следовало бы предпринять в случае повторения угрозы терроризма. Однако власти штатов имеют право как последовать советам из Вашингтона, так и решать многие вопросы самостоятельно.

В результате многие специалисты прямо заявляют о неэффективности американской системы федеративных отношений в сфере безопасности1510. Острота этой проблемы напрямую связана с тем, что субнациональные регионы волей-неволей оказываются звеньями, встроенными в глобальные процессы, определяющие состояние и параметры как внутренней, так и транснациональной безопасности. Регионы могут быть как мощными резервами в деле отражения глобальных вызовов, так и существенными препятствиями для реализации глобальных планов государства. В обоих случаях регионы не только не “растворяются” в глобальном мире, но и всё настойчивее ищут свои “ниши” в нём1511. Грань между внутренними и внешними детерминантами безопасности становится более аморфной и размытой, чем раньше.

В то же время региональные “сообщества безопасности” во многих странах становятся всё более внутренне дифференцированным и состоящими из большого числа субъектов. Эта многоакторность, с одной стороны, привносит в сферу безопасности новые ресурсы. С другой стороны, она обозначает и противоречия, которые ещё только предстоит концептуализировать.


Новые параметры субнациональной безопасности: пример Приволжского федерального округа
События 11 сентября оказали влияние, по крайней мере, на две важнейшие сферы субнациональной политики в рамках ПФО, напрямую связанные с проблемами безопасности. Речь идёт о межэтнических отношениях и реализации программы химического разоружения. Если первая сфера носит ярко выраженный гуманитарный характер, то вторая в большей степени связана с технологическими процессами.

Проблема межэтнических коммуникаций

Известно, что в ПФО живёт около 40% мусульман всей России. Именно это обстоятельство определило наличие у С.Кириенко собственного взгляда на ”эффект 11 сентября”, сформулированного на основе следующего набора представлений:



  • Глобализация обострила проблему межэтнических отношений, поскольку нанесла ”страшный удар традиционному исламу”, в результате чего ”новая исламская элита претендует на слом нынешней мировой модели и на подобающую роль в той, что призвана её заменить"1512;

  • Однако концепция С.Хантингтона, по мнению С.Кириенко, была использована в своих целях радикальными экстремистами, предложившими её собственное ”прочтение”. Концептуально конфликт цивилизаций следует рассматривать как противостояние различных фундаментальных норм, но не конкретных конфессиональных сообществ. По словам С.Кириенко, ”то, что якобы идёт война между мусульманами и христианами – очень опасный стереотип. Ставить знак равенства между исламом и исламимом - это всё равно что проводить параллель между фашизмом и европейской цивилизацией”1513. В другом месте он однозначно заявляет о том, что ”ислам не является религией, выращивающей терроризм”1514;

  • другая проблема, обнажившаяся после 11 сентября – это ”конфликт между сетевыми структурами исламского терроризма и системой государственных иерархий”. Радикальный ислам – это ”сетевая система”, поскольку ”уничтожение одной группы не приводит к уничтожению целого”.

  • для России ”нет ничего важнее, чем начать диалог между исламом и христианской культурой… Это стратегическая задача для мира и миссия для нашей страны”. “Рецепт Кириенко” состоит в “поддержании традиционного ислама, чтобы тот не превратился в радикальный”.

  • для ПФО многоконфессиональный состав населения – не проблема, а богатство, некий ресурс, ”которому завидует Запад”. Если на Западе по отношению к мусульманам говорят ”они” и воспринимают их как людей, ”по отношению к которым возможны какие-то особые решения, не такие, как по отношению к себе”, то в России ислам – составная часть общества1515. ”Православие и традиционный российский ислам гораздо ближе друг другу, чем католичество и так называемый мировой ислам”, - полагает С.Кириенко.

Однако сказанное не означает отсутствия серьёзных проблем в сфере безопасности на уровне ПФО. Окружным властям ещё только предстоит выработать целостное видение модели межэтнических отношений в ПФО. И здесь намечается ряд “болевых точек”.

Во-первых, по словам Владимира Зорина, бывшего заместителя полномочного представителя президента в ПФО по межнациональным и межконфессиональным отношениям, “сегодня государство проводит новую этнокультурную политику1516. С.Кириенко же упоминает о возникновении заказа государства на “новую конфессиональную политику” (предполагающую формирование единого российского исламского образования, медиа-поддержку мусульманских сообществ, подготовку светских специалистов, способных на равных вести диалог с верующими, и т.д.)1517. Идёт ли речь об одном и том же проекте, или о двух разных вещах, не ясно.

Во-вторых, по словам секретаря Совета безопасности Владимира Рушайло, Поволжье находится под пристальным вниманием зарубежных экстремистов, которые пытаются дестабилизировать ситуацию в этом стратегически важном регионе России1518. По признанию В.Зорина, в мусульманской среде регионов ПФО появился ваххабизм1519. Главный федеральный инспектор по Пензенской области подтвердил, что ”у нас эта проблема имеет место”1520. Известно, например, что заместитель муфтия Пензенской области заявил о своих симпатиях идеям Мухаммеда ибн Абдуль-Ваххаба1521. Параллельно есть признаки того, что в Пензе существует потенциал для криминализации мусульманских общин, что чревато нестабильностью и “теневизацией” религиозных отношений1522. Кроме того, сам С.Кириенко прекрасно понимает, что в ПФО растёт иммиграция мусульман из бывших южных республик СССР1523. Эти факты ставят под сомнение благодушную оценку ПФО как территории, свободной от экстремизма и радикализма.

В-третьих, есть некоторые разночтения по поводу оценки мусульманского духовенства, прошедшего подготовку за границей. Пресса подавала тревожные сигналы о том, что “пензенские мусульмане расколоты” на “традиционалистов” и “мусульман-детей”, которые привносят с собой в мечети некоторые новые обряды1524. В.Зорин считает, что из-за этого российские мусульмане попадают под влияние “нетрадиционного для России ислама”1525, в то время как С.Кириенко более благосклонно относится к возвращению в Россию людей с мусульманским образованием, которые, по его расчётам, способны заменить гораздо хуже образованную старую исламскую элиту1526.

В-четвёртых, по словам С.Кириенко, в ПФО “идёт принятие мусульманства русскоязычным населением… Подчас принятие ислама – способ попадания в деловые круги, торговые связи”. Однако поскольку из-за этого “создаётся среда для политизации религиозной жизни страны, это становится делом государства”. Как государство может реагировать на эту тенденцию – пока этот вопрос опять-таки открыт.

В-пятых, С.Кириенко говорит о необходимости ”создавать иную, сетевую систему безопасности”1527. Что конкретно понимается под этим, пока до конца не ясно. Возможно, ключ к ”расшифровке” этой фразы лежит в другой идее С.Кириенко – а именно, о том, что ”традиционный ислам, а не христианство, может дать главный идеологический ответ радикальному исламу”. В любом случае необходима большая определённость того, как категория безопасности видится в рамках федерального округа и его компонентов.

В-шестых, конечно, можно, как это делает С.Кириенко, полагать, что конфликт между Москвой и Казанью идёт исключительно в сферах экономики и политики, однако не видеть определённого культурно-исторического и этнического подтекстов здесь было бы тоже неправильно. Радикализация ислама даёт дополнительные аргументы “команде М.Шаймиева”, которая на протяжении последних десяти лет строила диалог с Москвой на основе самопозиционирования в качестве некоего “заслона” экстремистам.

Программа химического разоружения

Террористические акты 11 сентября, без сомнения, актуализировали проблему ликвидации наиболее смертоносных видов вооружений. Специфика ПФО состоит в том, что на его территории находится примерно две трети запасов химического оружия России – в г.Камбарка и п.Кизнер Удмуртии (15,9% и 14,2%), п.Горный Саратовской области (2,9%), п.Марадыковский Кировской области (17,4%), п.Леонидовка Пензенской области (17,2%).

По словам С.Кириенко, назначенного председателем государственной комиссии по химическому разоружению, “химическое и биологическое оружие сложнее всего контролировать и легче всего использовать”1528. “До тех пор, пока химическое оружие в мире есть, всегда будет угроза того, что кто-то до него доберётся. Значит, есть только единственный способ эту угрозу снять совсем – это химическое оружие уничтожить полностью”1529.

Необходимость учёта региональных факторов при анализе процессов химического разоружения объясняется следующими обстоятельствами.



Во-первых, в 1990е годы региональные структуры власти в значительной степени адаптировались к участию в решении проблем, связанных с безопасностью. Необходимость создания субнациональных институций безопасности было напрямую связано с неспособностью федерального правительства обеспечить свои функции и обязательства (к примеру, Министерство обороны не смогло расплатиться с удмуртским институтом “Прикампроект” за уже произведённые работы по технико-экономическому обоснованию строительства объектов разоружения). В свете сказанного выглядит вполне логично, что при правительстве Удмуртии функционирует Комитет по конвенциональным проблемам химического оружия, который вносит свой вклад в создание социально-инженерной инфраструктуры, необходимой для реализации международных договорённостей РФ1530. Кроме всего прочего, создание объектов по уничтожению оружия – это дополнительные рабочие места, в которых заинтересованы местные власти1531. Именно на региональном уровне выполняются функции санитарного контроля, производится подготовка технической документации и пр.

Во-вторых, регионы обладают необходимыми навыками и экспертными ресурсами для решения технологических и экологических вопросов ликвидации химического оружия и пр. К примеру, разработка соответствующей программы в Саратовской области в первой половине 1990х годов велась силами местных научно-исследовательских институтов при непосредственном участии Госкомэкологии области1532.

В-третьих, местные органы власти часто перехватывали инициативу у федерального центра и по сути подталкивали его к более активным и осознанным действиям. К примеру, инициатором строительства опытной установки уничтожения люизита была администрация Саратовской области1533. Саратовский губернатор Д.Аяцков неоднократно обращался в правительство РФ с просьбами о выделении средств для завершения строительства пускового комплекса объекта в посёлке Горный1534.

В-четвёртых, местные органы власти вынуждены заниматься лоббированием своих интересов, осуществляя при этом постоянный прессинг на федеральные власти. К примеру, городской Совет г. Камбарки (Удмуртия) принял решение о недопустимости уничтожения химического оружия в этом городе1535. После того, как выяснилась невозможность осуществления заявленной позиции, депутаты этого горсовета стали требовать решения проблемы в комплексе, настаивая на выплате ряда компенсаций для работников, которые будут задействованы в практической ликвидации химического оружия (включая медицинское обслуживание, льготное обеспечение и пр.)1536.

В-пятых, именно с участием региональных политических и общественных структур возникают основные линии конфликтов, относящихся к сфере безопасности:

  • Общественные организации – органы власти. У региональной общественности существует не только серьёзная озабоченность экологическими последствиями химического разоружения, но и собственные подходы к этой проблеме. К примеру, известна практика проведения межрегиональных конференций по химическому разоружению1537. В регионах ПФО действуют местные отделения общественной организации “Союз за химическую безопасность”. Конфликтный потенциал взаимоотношений между общественными и государственными организациями во многом связан с тем, что военные ведомства, не привыкшие работать в публичном поле, не могут или не хотят предоставлять “третьему сектору” запрашиваемую информацию, касающуюся реализации соответствующих программ1538. В результате в Кировской области, например, есть планы проведения референдума о недопустимости осуществления химического разоружения на территории этого региона1539. В ряде других субъектов федерации активизировались радикальные организации (“Хранители радуги”1540, Антиядерное общество Татарстана), которые выступают не только с экологических, но и с левацких позиций, требуя провести национализацию сырьевых кампаний, ТЭК и финансовой системы страны, прекратить рыночные реформы и полностью запретить деятельность в России транснациональных корпораций1541.

  • Региональные и городские власти – федеральные власти. Федеральные ведомства всё чаше сталкиваются с ситуацией, когда традиционно “простые” решения больше не работают, и требуются консультации с региональными властями. Те, в свою очередь, не полностью доверяют федеральным военным ведомствам, видя в них “химическое лобби”1542.

  • Регионы - регионы. Реализация программы химического разоружения начинает провоцировать межрегиональные трения. К примеру, председатель Комитета по чрезвычайным ситуациям Удмуртии Т.Габричидзе активно выступает за вывоз химического оружия с территории этой республики для его утилизации в другом регионе, аргументируя это безопасностью самого процесса транспортировки1543. В то же время Пермская и Самарская области, а также Татарстан и Башкортостан высказались категорически против перевозки по своим территориям грузов с химическим оружием1544, настаивая на том, что это резко усиливает вероятность диверсий и нештатных ситуаций. Дело дошло до высказываний о том, что “другие регионы за уничтожение своих ракет нам платить должны”1545.

В-шестых, С.Кириенко видит опасность политизации “химической проблематики”, активизирующейся “с приближением очередных выборов в местные органы власти. Химиофобия нещадно эксплуатируется практически всеми кандидатами на выборные должности”1546.
***

Та конфигурация, которую в итоге принимают отношения в сфере безопасности, становится результатом сложного переговорного процесса между заинтересованными участниками. Этот переговорный процесс идёт как на различных уровнях:



  • Экспертном (специалисты не прекращают дискуссии между собой о преимуществах и недостатках той или иной технологии уничтожения оружия);

  • политическом (к примеру, правительство РФ создало межведомственную комиссию по химическому разоружению с участием представителей всех заинтересованных региональных администраций);

  • общественном (существуют “сетевые”, горизонтальные отношения между негосударственными организациями, имеющими свою позицию по этому вопросу) .


Заключение

Глобализация каждый раз “спотыкается” о нерешённые проблемы, существующие на региональном уровне. Государство, как видим, уже не обладает монополией в сфере безопасности и в большей степени, чем раньше, зависит от позиции субнациональных акторов. Сказанное выше наглядно иллюстрирует, насколько широк спектр акторов безопасности внутри округа-региона и насколько разнятся их интересы: помимо традиционных государственных инстанций, это международные и неправительственные организации, руководители предприятий, а также средства массовой информации.

В нашей стране мы можем увидеть практически те же процессы, которые в настоящее время характерны для многих зарубежных государств:


  • происходит перемещение (displacement) политических процессов с государственного уровня на суб- и надгосударственный;

  • создаются новые источники влияния в сферах, которые традиционно находились под эксклюзивным контролем государственного аппарата;

  • имееет место “диффузия” власти внутри политического пространства и, таким образом, сокращаются возможности государства при решении вопросов, связанных с безопасностью;

  • появляются новые, нетрадиционные акторы безопасности (от отдельных людей до институций);

  • изменяется внешняя среда принятия решений в области безопасности, которая вынуждена соприкасаться с информационными “волнами”, пресс-конференциями, акциями протеста, митингами и демонстрациями и другими формами защиты интересов граждан и их групп.

В результате происходит формирование нового публичного пространства безопасности, которое структурно представлено на нескольких “этажах” – от муниципального до транс-национального1547. У этого пространства формируется вполне определённый социальный контекст, связанный с проникновением в него и утверждением в нём целой группы социальных акторов, у каждого из которых есть свои интересы в области безопасности.

THE LOGIC OF PILOTING IN BORDER REGIONS: THE PROJECT-ORIENTED APPROACH IN RUSSIAN POLICY-MAKING AND ITS IMPACT ON EU-RUSSIAN COOPERATION

Andrey Makarychev
European Department,

Danish Institute for International Studies


Introduction
This paper addresses the problematic of EU-Russian cooperation and conflict in the border regions from the perspectives of the innovative developments in Russian policy-making discourse during the Putin presidency.

One of the distinct features of the Putinian discourse, frequently defined in terms of the ‘death of politics’ or depoliticisation, is the abandonment of grand political narratives, whether of ‘transition to democracy’ or the ‘Russian idea’ in favour of a more mundane, yet technologically productive narrative which has been variably referred to as ‘strategic planning’ or ‘project thinking’. The ‘project-oriented’ policy discourse ventures to dispense with the ‘ideological’ aspect of political discourse as such in favour of a more technological or ‘pragmatic’ orientation, emphasising the construction of new phenomena in governmental practices. In relation to the EU-Russian relations, this project-oriented approach is actualised in the increased reference to (macro)regionalism as an active project of construction rather than a given reality or a spontaneous process, which is reflected in the increased prioritisation of ‘strategic planning’ discourses in the Russian Northwest.1548 A more specific actualisation of this approach, relevant to EU-Russian relations, is the notion of the ‘pilot project’, most famously deployed by Russia to designate the status of Kaliningrad Oblast’ in EU-Russian relations. In this paper we attempt to reconstruct in greater detail the logic of ‘project thinking’, which has not yet been analysed in the context of EU-Russian relations, and outline its impact on the EU-Russian conflictual dispositions.

The concept of the pilot region belongs to the group of differently interpreted and thus discursively contested and repeatedly re-discovered terms. After being introduced in the official paper of the Russian government, it became a matter of sharp debates, divergent appraisals and creative imagination, having moved far away from the initial proposal. The pilot region idea has acquired a life of its own, yet its still remaining excessive uncertainty may be misleading and can devalue the very term, depriving it of clear content.

The very notion of “pilot region” has to be viewed, on the one hand, as a part of constructivist paradigm in social sciences that “assert the possibilities of political actors to decide for themselves in terms of what to be inside and what to be outside of a region” thus contributing to defining and developing regional entities. Seen from this angle, regions are not given entities but “cognitive outcomes of deliberate political intentions”1549. On the other hand, the “pilot region” notion has strong connotations with the vocabulary used in the context of a business programming lexicon and thus is one of the elements of the emerging culture of regional planning gaining prominence in Russia. Strategic thinking, spatial development and other “stylish” wording are parts of this discursive culture. In particular, there were quite a number of attempts to address the issues of Kaliningrad Oblast’ (KO) in the so called project language which presumably can be interpreted as one of most powerful albeit controversial elements of the strategy of desecuritisation. It may be assumed that the “pilot project” language is a tool for bridging the gap between the Russian highly politicised discourse on KO and the European one, much more technical in its background.

However, the “pilot region” discourse still lacks due clarity and precision. The idea as such is usually taken for granted, skipping due analytical and explanatory framing. Nonetheless, the very emergence of the project-oriented approach in Russian policy-making, of which the discourse on pilot projects is most relevant to EU-Russian relations, raises the question of the impact of this discursive innovation on the conflictual and cooperative dispositions in EU-Russian relations. Of particular interest is the potential of the project-oriented discourse to effect a ‘desecuritising’ transformation of political points of contention into joint technical solutions. At the same time, as our argument below will demonstrate, the technical policy discourse may also serve to enhance conflictual dispositions (on the episodic and issue stages of conflict development) that are effaced by the vacuous rhetoric of ‘strategic partnership’.

This paper provides an overview of the eclectic variety of ‘project discourses’ in the contemporary Russian policy field, focusing in greater detail of deployment of the concept of the ‘pilot project’ in relation to the European border regions of the Russian Federation. We also attempt a more conceptual interrogation of the logic of ‘pilotness’ in order to identify its relation to conflictuality, on the one hand, and to depoliticisation, on the other, which as we shall argue is more complex than a simple dualism of technical vs. political. Finally, the paper concludes with the outline of the effects of the project-oriented discourse on EU-Russian conflictual dispositions along the four pathways, identified in the Euborderconf theoretical framework.



1. The Variety of Project Languages: Two Clusters
Navigating through endless amounts of regionalist literature, one may easily come to conclusion that each of the authors is free to interpret the concept and philosophy of the Project-oriented Approach (POA) at his/her own liking. What is remarkable is not only an unfortunate tendency of proclaiming almost everything to be a project, but also the ability of the “project discourse” to crosscut the mental borders and accommodate all major segments of politico-ideological spectrum. For the purpose of further analysis it would be worthwhile to group the multiple interpretations of the nature of the “project phenomenon” into two clusters.
1.1. Projects Seen from Normative Basis

The first cluster has normative/value-oriented background. On a macro-level, Enlightenment could be interpreted as a “social project” to lay foundations for accepting such features of the “project culture” as pragmatism based on the idea of progress and development, cult of rationality and entrepreneurship, universal applicability of success stories and orientation to practical utilization of achieved results1550. The Russian political thinker Alexander Neklessa gives a temporalised account of POA referring to “modernization”, “post-modernization” and “de-modernization” as three “most fundamental projects in history”1551. In the same vein, USSR may be called one of “big projects” of global scale1552.

However, there are two sub-clusters in the normative interpretations of the POA, that ones of liberal and conservative backgrounds1553. In the conservative/traditionalist interpretation, “national project” is referred to long-term process of reviving the Russian identity and geopolitical power1554. For Alexander Dugin, a theorist of Russian geopolitics, the “project language” is a means to give a clearer (though ostensibly illiberal) view of Russia's historical mission (“a merchant lacks a project”1555, he writes with an intention to give a clear spiritual flavor to his conception). In the realist wording, the “pilot project” may surprisingly have overt military connotation, as exemplified by the awkward expression “pilot projects of intervention”1556.

The liberal normative approach, in turn, underlines such features of the POA as managerial efficacy, “openness to different experiences”, the right of choice, and the search for innovations1557. Denis Dragunskii calls the vague and even utopian set of liberal ideas of Russia’s reforming along Western lines “Project-91”1558. “The Russian project” may sound like a more practical and feasible substitution to the “Russian idea”1559. The weakest point in the plethora of normative conceptualizations of POA is their vagueness, impracticability and lack of precision1560.


1.2. Territory as a Project

The second interpretative cluster is composed of different readings of the POA, all having more or less fixed geographic background. The basic idea at this juncture is that regional development may and has to be designed and constructed on the basis of expert knowledge and different innovative practices coming from both public authorities and private institutions1561. Regionalism may be seen through project lenses, as a part of the constructivist agenda of region-building. Yet the territorially-based “project discourse” reminds the “Russian doll” (“matrioshka”): the bigger one contains a number of smaller elements. According to Piotr Schedrovitsky, the “Russian world” concept – referring to a trans-national space of Russian-speakers) is a practical example of a “geo-cultural project” in construction1562. The “Wider Europe”1563 or CIS may be characterized as territorial projects1564. The same goes for the Baltic Sea region1565. The territory of the North West of Russia was called a pilot region by the former presidential representative Valentina Matvienko, who referred to experimenting with new mechanisms for social policy to be put into practice1566. The region-to-region cooperation, by the same token, could be viewed as a “proto-type of the common European economic project”1567. Even individual cities (like St.Petersburg) may be discursively reconstructed as “projects”1568.

At the same time, the idea of Megaproject “Kaliningrad” authored by the SDC NW contains conceptual uncertainty. Despite advanced wording, the idea seems to be void of any practical content because of the lack of precision and due analytical rigor. The “Megaproject” remains a strange mix of Castels-like networking ideas and Dugin-style1569 thesis of “increased military and strategic importance of coastal and naval outposts”1570.

2. Region as a Pilot: Five Articulations of the Concept
Multiple uncertainties that surround the POA have given a start to the appearance of quite different interpretations of the nature of pilot region. There are definitely some interpretive problems with the whole range of pilot-related issues in the Russian regionalist discourse. Five versions seem to be plausible for further analysis.
2.1: Testing liberal reforms

The first approach to the pilot region is of liberal reformist background, presuming that the KO – due to the need of speedy economic development - might become a “pilot” for the sake of testing the feasibility of radical liberal reforms in economy (the so called “breakthrough technologies”). The functional/technical reading of pilotness presumes that the entire idea is about applying special economic instruments to pre-selected group of industrial enterprises that meet certain criteria1571. This approach is promoted by a group of liberal economists (mainly associated with the East-West Institute, the Institute of Economy in Transition, the Financial Academy at the Russian government, and some other think tanks.) In this sense, the notion of “pilot” gets semantically closer to the “model” and encompasses the “litmus test case” experiment and the “laboratory” metaphors. The “pilot” format may be read as a testing ground for specific innovative/non-traditional approaches1572. A kind of pilot approach has been used in the case of Kaliningrad in the form of the Economic Free Zone, then Special Economic Zone (SEZ) formula, and in contrast to many other similar ideas launched at the beginning of the 1990s this one has so far survived. By being SEZ, Kaliningrad has already been singled out and given a recognized special character.

The KO as a “pilot region” is describes as a territory of experimental venture and, concomitantly, risk testing opportunities. In particular, the so called “Shuvalov’s group” - named after the deputy head of the presidential administration - has included the KO in the top list of five most urgent national priorities. The group drafted specific recommendations concerning the new version of the Special Economic Zone, simplified customs regulations, science and research development, etc.1573.

The project-oriented logic assumes that the identification of policy clients is a must for its success1574. However, the circle of potential consumers of the “pilot experience” is one of most debatable issues. One option points to other regions of Russia as a fertile audience for extrapolating the best of the KO’s record of achievements onto other Russian territories, basically those located in the North West. According to a wider interpretation, the whole Russia is the main beneficiary of the “pilot” innovations1575. Sergey Kortunov, using the project-type rhetoric, ascribes to the KO a much exaggerated role of the “model of country's new assembly”1576. There are lots of other overstatements presenting KO as a “model for post-Soviet societal development”.

The first set of problem with either of these interpretations is that the deeply rooted understanding of the KO’s uniqueness (sometimes referred to as “atypical liminal zone”1577) requires “tailor-made projects”1578 and therefore may conceptually clash with expectations to duplicate them elsewhere. In this light “Kaliningrad, which is an exceptional case, is not fit for the pilot status by definition”1579. Very close to this opinion are doubts about the chances of Kaliningrad to perform the functions of a pioneer, due to the amount of local problems, in the Baltic Sea region1580. Moreover, many specific steps fostering de-bureaucratisation, de-regulation and small and medium business development have been already launched – with some success - in many other regions.

The second type of doubts focuses on the implementation side. Experts from the Institute for Complex Strategic Studies claimed that the main instrument of the state policy towards KO, namely the Federal Task Program, is likely to reproduce the shortcomings of more than one hundred other Programs of this type – obsolete technical and economic justifications, archaic management, weak coordination with other federal programs, irrational budgetary financing, uncertain rules and criteria of implementation1581. In its current state, the Program is but an amalgamation of different lobbyist strategies promoted by major financial actors, and thus lacks conceptual precision and coherence.

A complicating factor is the obviously weak level of commitment of the federal centre to the KO development. According to the Russian Accounting Chamber, only 21,4 per cent of the expenditures pertaining to much advertised Federal Targeted Program on KO was funded by the central government1582. These figures have much to do with the way the federal policies are perceived in KO. The dominating mood may be formulated as follows: KO gets nothing from Moscow except troubles. In a surprising confession, the deputy representative of the president in the North West Federal District Andrey Stepanov has mentioned that the federal centre lacks a clear vision of the KO’s future1583. Additional uncertainty has been provided by President Putin himself, reported to have remarked that “Russia does not need pilot regions, but equal regions”1584, i.e. homogeneity rather than diversity in the form of experimenting with something new.
2.2: Promoting local interests

The second reading would argue that the “pilot region” metaphor is but a tool to get additional privileges for the KO from both the federal centre (in terms of securing budgetary funding and keeping the exceptional regulations for the “special economic zone”) and the EU (in terms of proposed but later rejected idea of “associated member status”). In stark contrast to the first interpretation given above, the second one presumes that region’s specificity is a valuable asset. To be a “pilot region” within this discursive framework means having a “priority status” both domestically and internationally, largely due to the region’s “unique location”, i.e. being at a distance from motherland Russia and representing geographic discontinuity. This geographically determined reasoning may have behind it quite pragmatic interests: for example, there are voices in the local expert community calling for “developing a joint project with the EU on the KO… (to allow. – A.M.) the replacement of the regional administration on a number of economic and foreign political issues by the project administration”1585. In worst possible case, the project-based cooperation is treated merely as “external money working for the sake of our region”1586.

One of major problems with this approach is that it is prone to trigger negative reaction from some other Russian regions that see the KO as their competitor and from Moscow, the latter being wary of “regional separatism”1587. Another big issue is that the promoting local interests as a strategy in fact is controlled by the KO administrative elite that does not even hide its intentions to remain the dominating actor to define the status and operational frameworks of private financial and industrial actors1588. Yet perhaps the most important point is that the self-assertion of the local actors is threatened by both globalisation forces (WTO regulations are inimical to any kind of special economic conditions for exceptional territories) and the federal-level actors that are increasingly eager to encroach upon the region’s position both politically and economically. In Elena Krom’s assessment, influential people in Moscow’s Kremlin are steadily losing interest in supporting governor Yegorov who is seen as an “unnecessary link” in managing the growing financial resources circulating in the KO – both budgetary funds and private means. As a reaction to this “soft offensive”, the local political and economic elite gradually becomes more and more isolationist and protectionist1589, which is apparently incompatible and inconsistent with any effective strategy of plugging into the European integration plans and the functioning of Kaliningrad as a bridge to the EU and its policies and practices.

2.3: Strengthening Russia’s Negotiating Positions

The third interpretation has strong connotation with positions of power and Russia's demands for subjectivity in European affairs, which makes the whole “pilot” concept part of the EU – Russia great-power dynamic. The KO is seen in Moscow as a pilot case in terms of an indicator “to determine whether and to what extent the EU takes Russia's strategic interests into account”1590. In Pertti Joenniemi’s interpretation, Kaliningrad may be viewed as a “bargaining card for Russia in its aspiration for centrality”1591. According to this reading, what has to be tested in the case of the KO is the EU intention to deal with Russia on the basis of strategic partnership, which, in Russian comprehension, has to mean EU's concessions in visa and transportation matters, greater sensitivity to Russian interests in the Baltic Sea area in general, and non-interference in Russian domestic politics.

The problem with this interpretation is that there are some Russian analysts that deem appropriate to discontinue all kind of special treatment of the KO by Moscow1592 for the sake of Russia’s overall interests. Moreover, there are strong suspicions that Moscow deliberately debilitates the KO, because, it is assumed, the poorer the region, the less chances there are that it gets to conduct the policy of its own1593. It seems likely that the efforts to de-individualize the KO may signal the decreasing interest of Moscow. A confirmation of this trend may be found in the new Russian Foreign Minister Sergey Lavrov’s suggestion that all North-West territories of Russia are in a position to perform the “pilot functions” in the Russian – EU relations1594.
2.4: Framing EU’s Grand Strategy

The fourth explanative variant – mostly pertaining to the EU discourse - would assume that the region’s pilotness has to be understood in terms of showing the benefits that enlargement might bring to “outsiders”, yet without any special agreement with Russia on KO. This reading is premised on the region’s Europeanisation as a means for bringing it “to the same socio-economic level with its surroundings»1595. In the mean time, European policy makers view the KO as a “criterion of Russia's readiness to convert the political sloganeering into the real deeds”1596 and a litmus paper conducive to knowing Russia's intentions in its foreign policy1597.

The EU standpoint is based upon solid institutional foundation yet still faces several challenges. The most important one is that, unlike other examples of border conflicts at Europe's margins – like Cyprus, Northern Ireland, Turkey/Greece and Israel/Palestine1598 - the Kaliningrad puzzle directly involves the EU as one of conflict parties, which imposes substantial limitations on the mediator role explored by the EU elsewhere. A direct clash of views between the EU and Russia as two poles of power gravitation makes the whole configuration of the KO conflict very different from most of other examples. Consequently, the abilities of the EU (as well as Russia) to become a driving force in the sphere of conflict transformation are strained. Unlike in many other border conflicts, in the KO the EU occupies a rather stringent and intransigent platform, while the EU accession countries (and sometimes Russia) opt for milder and more conciliatory policies.

Another problem is that the EU not only lacks a coherent policy towards the KO, preferring to solve it within the framework of POA, but still is in search of a comprehensive strategy vis-a-vis Russia itself. In particular, in February 2004 the EU Council of Ministers acknowledged that the European Union failed to elaborate a consistent way of dealing with Russia in uniform manner.

Finally, sometimes the EU position is surprisingly self-defeating. For instance, in 2002 the Commission confessed that “the acquis is continually under development, and there is as yet no specific acquis on transit of persons through EU territory from a third country to the same third country”1599. This statement seems to demonstrate how vulnerable and unprepared Brussels might be in its attempts to prevent Russia from obtaining its own domain within the EU and the implementation of the Schengen rules in that context.

2.5: Trans-national “pilot”

The fifth – and perhaps the most adequate - reading is that of placing the KO in a trans-national environment, on the basis of advanced engagement with the European neighbors and relatively smooth adaptation to EU’s standards. In the mildest terms this interpretation equates the “pilotness” with mere “cooperation”. In particular, some analysts see the “pilot exercise” as conducive to a EU – Russia free trade area.

Yet there are good reasons to relate the discussions on the “pilot region” to the deeper and more ambitious concepts of “trans-boundary multi-level governance” which is expected to “evolve as a flexible pattern of cooperative arrangements and political pressure groups”1600. This interpretation is very close to the soft governance model advocated by some policy experts1601. In particular, issues like visa-free rail transit or “Baltic Schengen” could form a concrete project basis for the rhetoric of the “pilot region” in wider trans-national discursive milieu1602.

How does a model of de-bordered and embedded in trans-national milieu the KO hypothetically look like? Arguably, an ideal variant would be to design its future strategy by skipping the zones of exclusion and, vice versa, taking maximum advantage of inclusion-based policies. This strategy may contain a number of arrangements that by and large match the ideas of “trans-boundary networking communities” and the “islands of ex-territoriality”1603. Firstly, this would then imply deeper involvement of European business in regional economy, including proliferation of trade marks, commercial brands, banks, insurance companies, consulting firms. There are good reasons to support the incentives allowing the foreign financial and economic actors to operate in the KO skipping the procedures of opening their branches or affiliated structures, and Euro to circulate in KO’s cash-free operations1604. Secondly, it is advisable to develop joint trans-border programs aimed at creating new jobs in order to compensate the lost of revenues in the so called “informal”/”shadow” sector of cross-border trade. Thirdly, media “spill over” might play its communicative role, i.e. trans-border circulation of regional media outlets and TV/radio programs. The KO may offer the information and entertainment product that could find its readers/viewers/listeners in both Lithuania and Poland. Fourthly, fostering cross-border educational exchanges is important. For example, it might be useful to introduce the practice of spending at least one semester abroad (in either of neighboring countries) for graduate students, especially those mastering in such disciplines as law, economics, political science, international relations, sociology, environment. This idea fits perfectly into the Bologna process. Fifthly, supporting human exchanges has to be a priority, especially in regard to those families that include relatives living on the other side of the border. Sixthly, the KO may consider coming up with a project of hosting on a regular basis major sport tournament to bring together athletes from all Baltic Sea countries (a sort of “Baltic Olympiad”).

Drawing a parallel with the Euroregions, it would be fair to suggest that “a large number of consultancy agencies and professional lobbyists are currently advising on … the development of EU border regions… thereby 'selling' cross-border cooperative strategies and targets as marketing instruments”1605. Pilot regions are therefore crucial chains in policy transfer networks where communicative strategies are at the core of success. This is perhaps what is meant by the prospects of “liberation from the constraints of a territorial logic” advocated by Pertti Joenniemi and Jan Prawitz1606. Under this scenario, the KO may become a meaningful element of the spatial networking relations crosscutting the borders, in a sense that space, unlike territory, has no finite limits and can’t be claimed and/or appropriated by a single actor1607. This perspective, in the long run, leads the KO “from territorial to spatial affiliations”.

3. What is missing in Kaliningrad’s pilotness?
In the European context, the project is an attractive organizing concept to emerge at the intersection of institutions, networking, policies and programmes. “Participants in project-oriented initiatives … represent many levels of government as well as scientific and academic communities, various interest groups and independent organizations … (that) operate in a trans-national space of negotiations and evolving policy-making alliances”1608.

Apart from the KO, in Russia's North West there are many examples of other pilot regions with their missions and structures. To give a few illustrations, Arkhangel'sk oblast is the pilot region for implementing the Kyoto protocol requirements, Leningrad oblast performs as the pilot region for establishing the industrial zones sponsored by the Italian business, Karelia is the pilot region for secondary schools informatisation project, etc. In Russian non-border regions there were many examples of “pilot”-like undertakings, too: for example, the projects dealing with housing, educational or social welfare reform are normally tested in a number of selected regions that perform the role of “laboratories”, signalling the advantages to be used and risks to be avoided. In case of failure, experiments might be discontinued to prevent the negative experience from spreading and duplicating elsewhere.

Comparing the “pilot” model related to the KO with other examples of “pilot regions” all across Russia, a number of pivotal elements may be detected that unfortunately are absent in Kaliningrad. This entails that usually the pilot projects are aimed at achieving rather palpable changes in well determined areas. So far there is no sufficient clarity as to what are the ultimate objectives of the KO “pilotness”, and what kind of reforms are to be implemented and monitored.

The regional “pilots” frequently are supposed to adapt some organizational models that already exist somewhere in the world. In the KO, the experimentation drive and the spirit of “starting from scratch” seem to dominate the pilot discourse.

Demonstration effects of the pilot project are indispensable, but the question of who are the target groups in the KO to watch the outcomes and learn the lessons is still open. As far as procedure is concerned, the pilot practice requires the (pre)selection stage, with clear criteria of choosing the regions and contractors. The selection process is an important part of the whole enterprise since it fosters competition between the regions and rewards those most willing to commit themselves to the project and able to present technical, political and legal guarantees for the project success. Most of the Russian regions having pilot projects take them as good chances to incite further development, and very rarely as a burden. At any rate, the principle of voluntary participation and grass-roots support is a must.

In most cases, the pilot scenario is drafted with significant role played by experts that are in charge of strategic planning. Time frame is obviously an indispensable component of any project exercise, to prevent it from dragging infinitely. The pilot experiment presupposes the network effect to facilitate the dissemination of the most positive results. The pilot regions should represent different regional environments, which perfectly makes sense in order to compare results.

Many of these items are missing in case of the KO. The region itself - prior to being assigned as a pilot – has never explicitly expressed its longing to become a testing ground of EU – Russia relations. It is not free to opt out. It is unclear how the KO as a pilot region might contribute to extension of the results to other subjects of federation. One can say that, contrary to the logic of project management, the choice of a region preceded the selection of the projects themselves. Yet, by its very nature as a case where the EU-Russian border is quite vague, Kaliningrad is at any rate an experimental case.
References
Belkovskii, Stanislav (2003), Mif o stabil'nosti i natsional'niy proekt (Myth of stability and the national project), Council on the National Strategy web site, www.snsr.ru/articles/

Communication from the Commission to the Council. Commission of the European Communities, Brussels, 18.9.2002, COM(2002) 510 final.

Dragunskii, Denis (1998), Proekt-91 i soprotivlenie stilia (Project-91 and resistance of style), Polis, N 6.

Friis, Lykke and Murphy, Anna (1998), «The European Union and Eastern Europe. Governance and Boundaries». Copenhagen: Danish Institute of International Affairs, DUPI Working Papers 1998/14.

Genisaretskii, Oleg (2004), Proekt i traditsia v Rossii (Project and Tradition in Russia), www.polit.ru/research/lectures/2004/04/08/gen_print.html

Ginzburg, Solomon (2004), Strategia Kaliningrada. Zapadniy krai Rossii nuzhen nam svobodnim i protsvetayushim (The Strategy of Kaliningrad: Russia's Western Regions Has to Become Free and Propsperous), 'Perspektvby razvitia Kaliningradskoi oblasti' Electronic Newsletter, East-West Institute.

Gricius, Algirdas (1998), Russia's Exclave in the Baltic Region: A Source of Stability or Tension? in Pertti Joenniemi and Jan Prawitz (eds.) Kaliningrad: The European Amber Region. Aldershot – Brookfield – Singapore – Sydney: Ashgate, pp.149-177.

Glazychev, Viacheslav (2004), Kapitalizatsia prostranstva (Capitalization of Space), Russian Expert Review, www.rusrev.org

Goldman, Michael (2001), “Constructing an Environmental State: Eco-governmentality and Other Transnational Practices of a ‘Green’ World Bank”. Social Problems, vol. 48, no. 4.

Gutner, Grigory (2002), Prosveschenie kak sotsial’niy proekt (Enlightenment as a Social Project), Neprikosnovenniy zapas, N 5 (25), http://magazines.russ.ru/nz/2002/5/gutner-pr.html

Holtom, Paul David (2002), 'A Litmus Test for Europe': Constructing Kaliningrad's Identity in Moscow, Brussels and Kaliningrad. A thesis submitted for the degree of Doctor of Philosophy. Centre for Russian and East European Studies, School of Social Sciences, The University of Birmingham.

Honneland, Geir (1995), Northerners: Common Identity or Worlds Apart?, in Margareta Dahlstrom and Heikki Eskelinen (eds.) The East-West Interface in the European North. Stockholm: Nordisk Samhallsgeografisk Tidskrift, pp.29-44.

van Houtum, Henk (2000), An Overview of European Geographical Research on Borders and Border Regions, Journal of Borderlands Studies, vol. XV, N 1, Spring, pp.57-83.

Ignatiev, Alexei (2003), Defining an Administration for a Pilot Region Kaliningrad, Hanne-M.Birckenbach and Christian Wellmann (eds.), The Kaliningrad Challenge. Options and Recommendations. The Schleswig-Holstein Institute for Peace Research, SHIP, Band 10, pp. 117-129.

Ivanova, Natalia (1999), Russkii proekt vmesto russkoi idei (Russian project instead of the Russian idea), Znamia, N 3.

Joenniemi, Pertti (2001), Kaliningrad – a Pioneer for the New Global Era, in Ritva Gronick, Meri Kulmala, Laura Paivio (eds), Kaliningrad – Isolation or Cooperation? Helsinki: The Finnish Committee for European Security.

Joenniemi, Pertti (2001), Kaliningrad as a Discursive Battlefield, in Paul Ganster (ed.), Cooperation, Environment, and Sustainability in Border Regions. San Diego State University Press, Institute for Regional Studies of the Californias, pp.319-338.

Joenniemi, Pertti and Prawitz, Jan (1998), Kaliningrad: A Double Periphery? in Pertti Joenniemi and Jan Prawitz (eds.) Kaliningrad: The European Amber Region. Aldershot: Ashgate, pp. 226-260.

Kaliningrad oblast as a possible pilot region within the context of EU – Russia relations in the 21st century (2001). Parliamentary Hearings, Kaliningrad, 16 February.

Karabeshkin, Leonid (2003), Clarifying the Status of the Kaliningrad Oblast' in the Context of Russian Federalism, in Hanne-M.Birckenbach and Christian Wellmann (eds.), The Kaliningrad Challenge. Options and Recommendations. The Schleswig-Holstein Institute for Peace Research, SHIP, Band 10, pp.83-100.

Kazin, Filip (2003), Rossia i Evropeiskiy Soyuz: politicheskie problemy rasshirenia i puti ikh reshenia (Russia and the EU: political problems of enlargement and the ways to solve them), Rossia XXI, N 4, p.46.

Kliamkin, Igor (2003), Modernistskiy proekt i Rossia (Modernist Project and Russia), Neprikosnovenniy zapas, N 1 (27), http://magazines.russ.ru/nz/2003/1/kliamk-pr.html

Kortunov, Sergey (2003), Megaproekt dlia bol'shoi Evropy (Mega-project for Larger Europe), Nezavisimaya gazeta, December 22.

Krom, Elena (2001), Na puti v Evropu (On the way to Europe), Expert Severo-Zapad, N 5 (34), March 19.

Krom, Elena (2003), Dreifuyushiy ostrov (Drifting Island), Expert Severo-Zapad, N 41 (150), November 3.

Lanko, Dmitry (2003), Baltic Sea Region: a Geopolitical View, in Konstantin Khudoley (ed.), New Security Challenges as Challenges to Peace Research. 16th Nordic and 4th Baltic Peace Research Conference Proceedings, St.Petersburg, September 11-13, pp.255-268.

Mezhevich, Nikolay (2003), Paradigms of Globalism and Localism in the Baltic Sea Region and Regional Development Practices, in Konstantin Khudoley (ed.), New Security Challenges as Challenges to Peace Research. 16th Nordic and 4th Baltic Peace Research Conference Proceedings, September 11-13, pp.246-254.

Neklessa, Alexander (1998), Ot proekta istorii do proekta Rossii (From the Project of History to the Project of Russia), Russkii arkhipelag On-line Journal, http://www.archipelag.ru/text/518.htm

Pace, Michelle (2004), Governing border conflicts: when can the European Union be an effective mediator? Paper presented at the ISA Convention, Montreal, 17-20 March.

Perelygin, Yuri et al (2002), Vstrecha s Zhurnalistami. http://www.csr-nw.ru/doings.php?code=44

Perelygin, Yurii (2003), Vvedenie v kontekst proektirovania regionalnogo razvitia (Introduction to the Context of Regional Development), Center for Strategic Design “North West” web site, www.csr-nw.ru

Polikanov, Dmitry (2003), Transdnestria, Abkhazia, Chechnya: Pro et Contra EU Intervention, Eurojournal, January, www.eurojournal.org

Report of Seminar / Workshop (2003) «A Laboratory in the Margins? The EU's and Russia's Policies in Northern Europe» at the Danish Institute of International Affairs in Copenhagen, September 26-27.

Ryzhkov, Vladimir (2002), Rossia i Evropeiskiy proekt (Russia and the European Project), Obschaya tetrad’ 19(4), Moscow School of Political Studies, http://pubs.msps.ru/news/news186.html

Scott, James Wesley (2000), Transboundary Cooperation on Germany's Borders: Strategic Regionalism through Multilevel Governance, Journal of Borderlands Studies, vol. XV, N 1, Spring, pp. 143-167.

Scott, James Wesley (2003), Cross-border Governance in the Baltic Sea Region, in James Anderson, Liam O’Dowd and Thomas M.Wilson (eds.), New Borders for a Changing Europe. Cross-border Cooperation and Governance. London and Portland: Frank Cass, pp. 135-153.

Schedrovitsky, Petr et al (2001), Seminar ‘Upravlenie Regionalnym Razvitiem’.

http://www.csr-nw.ru/doings.php?code=39.

Schedrovitsky, Petr (2003b), “Na Severo-Zapade Sushestvuet kak Minimum Chetyre Kruga Problem, kotorye Javlyayutsa Zakazami na Innovatsii”. http://www.csr-nw.ru/publications.

Shinkunas, Vladislav (2003), Transgranichnoe setevoe sotrudnichestvo kak element obespechenia regional’noi bezopasnosti (Trans-regional network community as an element of regional security provision). St.Petersburg: ”Megaregion – Network Confederation” web site, http://megaregion.narod.ru/inform4.html

Shtepa, Vadim (2003), Severnaya stolitsa kak global'niy proekt (The Northern capital as a global project), Nevskoe vremia, November 23.

Smorodinskaya, Natalia (2003), Analysing the Kaliningrad Situation: The Economic Growth Dimension, in Hanne-M.Birckenbach and Christian Wellmann (eds.), The Kaliningrad Challenge. Options and Recommendations. The Schleswig-Holstein Institute for Peace Research, SHIP, Band 10, pp.169-205.

Smorodinskaya, Natalia (2004), Interview to “Kreml.org”, April 7, www.kreml.org.decisions/51765639/52258505

Songal, Alexander (2003), Developing an Institutional Fundament for the EU and Russia to Jointly Deal with the Future of the Kaliningrad oblast, in Hanne-M.Birckenbach and Christian Wellmann (eds.), The Kaliningrad Challenge. Options and Recommendations. The Schleswig-Holstein Institute for Peace Research, SHIP, Band 10, pp. 101-116.

Stepanov, Andrey (2003), Kaliningrad – zabota ne tol'ko Rossii, no i Evropy (Kaliningrad is not only Russia's Concern, the Europe's as well), Rosbalt Information Agency, July 29, www.rosbalt.ru/print/111437.html

Struyk, Raymond (2003), Managing Think Tanks. Washington: The Urban Institute.

Trenin, Dmitriy (2004), Realpolitik Moskvy (Moscow's Realpoltik), Nezavisimaya gazeta, February 9.

Usanov, Artur (2003), “Kaliningrad as a Pilot Region in Russia – EU Cooperation”. In Support to Transforming the Kaliningrad Oblast into a Pilot Region of Russia – EU Cooperation. Kaliningrad: East-West Institute and Regional Development Agency.

Vesa, Unto 82003), Kaliningrad: Transforming a «Threat» into a «Challenge» and «Opportunity», in Konstantin Khudoley (ed.), New Security Challenges as Challenges to Peace Research. 16th Nordic and 4th Baltic Peace Research Conference Proceedings, September 11-13, pp.269-280.

Yurgens, Igor (2003), Baltia dlia nas ne barrikada a most v Evropu (The Baltic Sea is not a barricade but as a bridge to Europe for us), Nezavisimaya gazeta, June 9.

Ziarek, Krzysztof (1998), “Powers to Be: Art and Technology in Heidegger and Foucault”. Research in Phenomenology, vol. 28.
WHERE THE NORTH MEETS THE EAST:

EUROPE’S “ DIMENSIONALISM” AND POLAND’S “MARGINALITY STRATEGY”
Andrey S.Makarychev1609


Каталог: old -> Departments -> International relations
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact
Departments -> Учебная программа дисциплина: Физическая культура Направления подготовки: 031300. 62 031600. 62
Departments -> Учебно-методический комплекс по дисциплине " финансы и кредит" Нижний Новгород 2004 Печатается по решению редакционно-издательского совета гоу нглу им. Н. А. Добролюбова
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения
1   ...   53   54   55   56   57   58   59   60   ...   83

  • ГЛОБАЛЬНЫЕ ВЫЗОВЫ, ЛОКАЛЬНЫЕ ОТВЕТЫ. НОВЫЕ ПАРАМЕТРЫ СУБНАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ В РЕГИОНАХ ПРИВОЛЖСКОГО ФЕДЕРАЛЬНОГО ОКРУГА Макарычев А.С.
  • Глокализация” безопасности в США: опыт 11 сентября
  • Проблема межэтнических коммуникаций
  • Программа химического разоружения
  • THE LOGIC OF PILOTING IN BORDER REGIONS: THE PROJECT-ORIENTED APPROACH IN RUSSIAN POLICY-MAKING AND ITS IMPACT ON EU-RUSSIAN COOPERATION
  • 1. The Variety of Project Languages: Two Clusters
  • 1.1. Projects Seen from Normative Basis
  • 1.2. Territory as a Project
  • 2. Region as a Pilot: Five Articulations of the Concept
  • 2.1: Testing liberal reforms
  • 2.2: Promoting local interests
  • 2.3: Strengthening Russia’s Negotiating Positions
  • 2.4: Framing EU’s Grand Strategy
  • 2.5: Trans-national “pilot”
  • 3. What is missing in Kaliningrad’s pilotness
  • WHERE THE NORTH MEETS THE EAST: EUROPE’S “ DIMENSIONALISM” AND POLAND’S “MARGINALITY STRATEGY” Andrey S.Makarychev 1609