Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact



страница30/83
Дата03.07.2018
Размер6.49 Mb.


1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   83

ВЫВОДЫ ДЛЯ РОССИИ


Предпринятый анализ показывает, что многие окраинные регионы Европы имеют тенденцию к превращению из объектов политики ключевых держав в полноценных акторов транс-европейских отношений. Окраины всё в большей степени начинают приобретать не только собственную идентичность, но и политическую субъектность. Приграничные, окраинные территории активно пытаются добиться особого статуса, динамично убеждая государства-лидеры в собственной важности и значимости. В результате ЕС становится более «размытым» союзом в том смысле, что в его рамках формируются более децентрализованные (горизонтальные) модели пространственного управления, преодолевается размежевание между внутренними делами и внешними коммуникациями, и меняется традиционное деление Старого Света на Запад и Восток857.

Однако этот процесс может иметь двойственное значение для Европы. С одной стороны, в позитив следует отнести тот факт, что окраинные территории получают мощный импульс для поиска своих идентичностей и саморазвития. С другой же стороны, доминирующим политическим центрам становится всё труднее контролировать поведение своих окраин: в качестве радикальных примеров этого тренда можно привести различные сепаратистские движения (например, чеченское), а в качестве более мягкого –скажем, отказ Польши разделить позицию по иракскому вопросу двух лидеров Евросоюза, Германии и Франции. Эти наблюдения подтверждают мысль П.Йонниеми и К.Браунинга о том, что контроль за окраинами усложняется в силу того, что им, этим окраинам, «есть куда уйти»858 (в том смысле, что, как правило, в арсенале приграничных территорий есть стратегические варианты, альтернативные ориентации на «свой центр»). Это обстоятельство создаёт вокруг многих окраинных территорий дополнительные конфликтные напряжения (хорошей иллюстрацией может служить ситуация вокруг Калининградской области), из-за чего Европейский Союз всерьёз озаботился разработкой инструментария, которым можно было бы воспользоваться для снижения конфликтности на территориях непосредственного соседства859.

Взаимодействуя с Европой в различных её проявлениях, РФ часто соприкасается с региональными пространствами, сконструированными в значительной степени для амортизации возможных трений между «своими» и «чужими», «нами» и «ими». Эти региональные пространства часто выполняют важную роль «зондов», с помощью которых Европа проверяет серьёзность наших намерений и их обеспеченность не только политической волей, но и ресурсами. Для России эти региональные пространства – неизбежные зоны её соприкосновения с Европой, игнорировать или миновать которые невозможно, да и не нужно, поскольку в каждом из них скрыт значительный – и далеко не полностью использованный – потенциал.

Большинство приграничных территорий РФ вынуждено встраиваться в те или иные идентификационные поля, центры формирования которых находятся за пределами России (примером могут служить модели регионостроительства в Северной и Балтийской Европе, основанные на конструировании общей системы ценностей и лояльностей). Однако способность российских регионов стать генераторами полюсов идентичности для сопредельных территорий зарубежных стран остаётся под очень большим вопросом. В России «новое трансграничное мышление» с большим трудом пробивает себе дорогу. По словам Леонида Смирнягина: "географическая среда … не дала русской культуре опыта для выработки полноценного чувства границы, предела"860. Исследования, проведённые в приграничных регионах России, показывают, что "характерными чертами нового поколения россиян являются пониженная чувствительность к опасностям, которые несёт в себе пограничный фактор, и неадекватное, иногда доходящее до легкомыслия, отношение к границам… (Приграничная. - А.М.) безопасность пока что остаётся пропагандистским штампом с широким и во многом неопределённым смыслом"861.

Поскольку транс-регионализация безопасности, по сути, стала свершившимся фактом, российским политическим кругам следует осознать то обстоятельство (кстати, давно осмысленное политическими экспертами, в том числе и российскими), что её место в Европе будет зависеть от способности к интеграции, а не от военного потенциала, могущего быть использованным за пределами страны. У России ещё остаётся уникальный шанс принять участие в масштабном проекте “конструирования” Балтийского и Восточноевропейского регионов. Догонять и навёрстывать отставание всегда сложнее, поэтому так важно не упустить время. В противном случае ответ на вопрос о том, что такое Европа, будет даваться в Брюсселе.

России давно пора свыкнуться с тем, что все её западные соседи находятся на стадии усиления своего влияния в европейской политике. Можно полностью согласиться с Дмитрием Трениным в том, что у России есть шанс стать частью "Большой Европы", но при условии долгосрочных усилий на основе осознанной стратегии "креативного приспособления". Важнейшим внешним элементом интеграции в сфере безопасности должно стать транс-граничное сотрудничество, а внутренним - начало "строительства Европы внутри России"862. Если Россия не останется в стороне, проявит инициативу и из объекта превратится в активный субъект Балтийского проекта, то регион получит мощный стимул для внутренней интеграции и сможет стать не просто придатком ЕС, но и самостоятельным игроком на европейской сцене.



ИДЕНТИЧНОСТИ БАЛТИЙСКИХ ПРОСТРАНСТВ: СЕТЕВОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ИЛИ КОНКУРЕНЦИЯ РЕГИОНАЛЬНЫХ ПРОЕКТОВ?
Макарычев А.С.,

д.и.н., профессор кафедры международных отношений и

политологии Нижегородского лингвистического университета

Введение

Идентичности по-разному определяются различными специалистами в области международных отношений:



  • "набор смыслов", с помощью которых актор строит свои взаимоотношения с окружающей социальной средой посредством нормативного дискурса, в котором решающую роль играют метафоры, символы, имиджи;

  • относительно стабильные представления и ожидания актора в отношении самого себя, имеющие концептуальную основу и составляющие социальную структуру мира;

  • "когнитивные схемы", помогающие акторам социализироваться и позиционироваться с точки зрения своих ролей. Коллективные идентичности основываются на солидарности между членами сообщества.

Внедрение категории идентичности в миро-политический дискурс меняет представления о многих традиционных концептах, которыми пользуются специалисты в области сравнительной политики и международных отношений. В настоящей статье я остановлюсь на анализе концептуальной "связки" "идентичность - регионализм", которая может быть наилучшим образом понята в рамках конструктивистской школы.

Конечно, конструктивизм не является внутренне однородным течением в теории: его радикальные версии, к примеру, уводят в мир виртуальных, чисто умозрительных и оторванных от реальности прожектов. Но в конструктивизме есть много полезного и вполне применимого для анализа процессов, происходящих в Балтийском регионе. Кроме того, в российских экспертных кругах есть потребность в понимании и освоении теоретического багажа этой школы, на языке которой говорят многие наши европейские коллеги.


Идентичность и власть

Процессы формирования коллективных идентичностей и их последствия можно описать по следующей схеме: акторы приобретают идентичности посредством участия в генерировании и распространении "коллективных смыслов", что в конечном итоге приводит к преобразованию: а) структур; б) интересов; в) практик (то есть способов взаимодействия между акторами в процессе принятия решений). Эти изменения могут быть направлены не только в сторону большей готовности к сотрудничеству (в том числе и вопреки стратегическим или геополитическим расчётам), но и к большей конфликтности (сецессия, дезинтеграция и фрагментация) [1, c.186-208].

C одной стороны, по словам Джона Васкеза, идентичность - это форма социального конструирования, которая может рассматриваться как одна из форм контроля, а следовательно - как "проявление власти" [2, c.232]. Так, многие европейские политики и эксперты видят основное препятствие для политического сближения между РФ и ЕС тот факт, что "Россия ещё не обрела новой идентичности" [3, c.158]. Тяжесть "демократического транзита" в РФ многие специалисты напрямую связывают с "кризисом идентичности" [4, c.63].

С другой стороны, сам концепт политической власти можно рассматривать сквозь призму идентичности: например, при отсутствии национальной идентичности политические институты могут быть слабыми или чисто номинальными (Югославия) [5, c.5]. Идентичность существенно влияет и на процессы формирования институциональных структур транс-национальных регионов. Другими словами, в отсутствии общей идентичности многие институты просто не смогли бы возникнуть (например, Арктический Совет, Совет государств Балтийского моря и др.) Такой подход трактует институты как продукты человеческого сознания, обусловленные идентичностью.

Регионы формируются под воздействием различных социальных практик и сопутствующих им властных отношений, причём в определённых территориальных рамках. Таким образом, границы и институты являются важнейшими определителями региональной идентичности, которая фактически является формой социального воспроизводства [6, c.46-47].

Идентичность и регионализм

Традиционно понятие идентичности достаточно жёстко локализовывалось, то есть привязывалось к определённому месту. Территория была важнейшим фактором, позволяющим ответить на вопрос о том, кем является и что представляет собой тот или иной человек или группа людей (другими словами, чтобы ответить на вопрос о том, кто ты такой, нужно знать, откуда ты) [7, c.653]. Здравко Млынар, к примеру, полагает, что формы территориальной идентификации сильнее, чем все известные варианты транснациональных или наднациональных общностей. “В демократических или авторитарных странах, на Западе и в третьем мире, международные движения сегодня испытывают болезненный возврат к локальным формам за счет потери значительной части своей аудитории. Все универсальные братства, будь то коммунизм, исламизм или христианство, доказали свою неспособность ослабить привязанность человека к своему кусочку земли, который выступает в качестве фрагментирующегося, но тем не менее необычайно эффективного символа” [8, c.28-33].

Но ситуация поменялась. Теперь об идентичности имеет смысл говорить, прежде всего, применительно к определённым социальным, профессиональным, этно-религиозным и профессиональным единицам (акторам), которые составляют сильную конкуренцию территориальным единицам на "рынке идентичностей" [9, c.25]. Идентичности могут взаимодействовать друг с другом лишь в «сетевом» (а не административном) режиме, на принципах децентрализованной (дерегулированной) региональности. В отличие от взаимоотношений между политическими акторами, отношения в области идентичности являются более гибкими и зависящими от культурно-исторического контекста. В частности, пространственный фактор оказал влияние на появление концепта "измерения" (dimensionalism) как нового вида регионализма [10].

В последние годы во многих Балтийских странах получила широкое распространение точка зрения о том, что благодаря обращению к категории идентичности мы воспринимаем регионы (как внутренние, так и международные) не столько как территории или административно-управленческие единицы, сколько как "живые", социально и интеллектуально конструируемые пространства. Их границы определяются не столько географическими категориями, сколько общей идентичностью («чувством принадлежности», набором добровольно разделяемых норм и ценностей, приверженностью определённым процедурам).

Дух идентичности хорошо отражается в метафоре «открытой географии» (которая противостоит другой метафоре – «неизбежной географии» [11, c.161]). Идея «открытости» в данном смысловом контексте означает, что «географические маркеры» относительны и зависят от контекста, определяемого динамикой появления новых форм идентичности [12, c.5]. Принципиально, что у субъектов региональных отношений всегда есть право выбора: география не является «стальной клеткой», поскольку географические аффилиации могут быть реинтерпретированы [13, c.10-13]. Регионы, понимаемые как социально-культурные конструкты, могут, если следовать логике Пертти Йонниеми, «встречаться», «сталкиваться» друг с другом, «представлять свои нарративы», и т.д. [14, c.22-23] Интересно в этом контексте появление таких терминов, как "новая Восточная Европа" (включающая, по мнению Дмитрия Тренина, Украину, Беларусь и Молдову) [15, c.160].

Видимо, такой подход дал толчок к формированию концепции "обучающегося региона", согласно которой регионы могут иметь свои "жизненные циклы" - период зарождения, появления "лица", взросления (через обучение и появление институтов гражданского общества) и т.д. В этих представлениях видны следы как теории Л.Гумилёва, так и И.Канта (для которого образование было показателем зрелости человека).

Здесь уместно было бы вспомнить, что сам концепт идентичности пришёл в сферу международных отношений из социальной психологии, занимающейся проблемой межгрупповых отношений. Об идентичности писали З.Фрейд, Э.Фромм и многие другие психологи и социологи. Идентичность при этом чаще всего рассматривалась как показатель определённого уровня комфортного существования и одновременно - как инструмент для оценочного сравнения [16, c.11-25]. Традиции таких подходов живы и по сей день. К примеру, Сергей Медведев пишет о "России как о подсознании Европы" в том смысле, что "Россия находится за пределами европейского тела, но внутри европейской ментальности". В рамках создания европейского "Я" Россия чаще всего играла роль "Другого": "Россия как пространство конституировала Европу как территорию" [17, c.321-244].

В другой своей работе С.Медведев прямо использует фрейдистские термины для характеристики взаимоотношений между важнейшими акторами Балтийского региона: по отношению к Финляндии "Россия - это ревнивая и властная мать", а "Европа - отец", или "супер-эго". Адаптируя жизненные установки "маскулинной Европы", Финляндия, таким образом, разрешает собственный "эдипов комплекс", однако всё равно остаётся в состоянии "невротической зависимости" от России, которая основана на "детской травме" и порождает "подсознательные страхи". В качестве же объекта "желания" для Финляндии выступает потерянная Карелия, хотя это "желание" сублимируется и виде политической идеологии нейтральности в период "холодной войны" и повышенной международной активности в 1990е годы (имеется в виду программа "Северное измерение") [18, c. 95-106].

Российский автор Денис Драгунский в том же духе говорит о широко распространённом восприятии "территории" и "почвы" как биологических объектов, у которых есть "собственное тело" [19, c.6]. Голландский учёный Петер ван Хам также прибегает к фрейдистским терминам, объясняя желание ЕС обрести отличную от США идентичность "нарциссизмом незначительных отличий" - по аналогии с очень похожими друг на друга людьми, которые враждуют из-за желания подчеркнуть своё своеобразие [20, c.397].

Распространение фрейдистских аналогий в регионалистском дискурсе, на мой взгляд, связано с несколькими обстоятельствами. Во-первых, оно является свидетельством растущей междисциплинарности исследований в области общественных дисциплин и их интеграции. Во-вторых, этот феномен можно рассматривать как симптом "очеловечивания географии" (другими словами, движения от "абстрактных", "холодных", нейтральных по отношению к человеку характеристик территории к "тёплым" образам и картинам мира).



Идентичность и образы регионов

Многие из терминов, используемых в современной регионалистике, представляют своего рода исторически конструируемые нарративы, формирующие пространственный дискурс, основанный скорее на культурном, нежели на географическом понимании регионализма [21]. Под воздействием разных типов дискурса формируются различные региональные практики, основанные на нарративах и «устной истории» (remembrances).

К таким взглядам примыкает концепция историко-географических образов. Однако этот концепт трактуется в литературе по-разному. Есть точка зрения Д.Замятина, согласно которой географические образы "представляют собой наиболее компактное, сжатое знание или сознание какой-либо территории, степень её ментальной освоенности" [22, c.105-138]. Другими словами, образы - это "совокупность ярких, характерных … знаков, символов, ключевых представлений, описывающих какие-либо реальные пространства", и в этом качестве они могут быть "инструментом освоения и присвоения властью пространства". Примеры:



  • Россия как "фронтирная страна Европы", как "Скандовизантия",

  • Европа как высший стандарт качества ("евроремонт", "евростандарт" и пр.);

  • "Прибалтика" как нерасчленённое в российском общественном сознании целое [23, c.2].

Согласно другой, более узкой точке зрения (представленной, в частности, в статьях А.Титкова), образы регионов формируются СМИ и политическими элитами в результате целенаправленного сбора, осмысления и трансляции информации на базе относительно узкого набора тем и событий (например, "красный пояс") [24]. Так, Санкт-Петербург привычно именуется «культурной столицей России» [25], Новгород - «колыбелью русской демократии», Калининград - «западными воротами России» и «Янтарным краем», Нижний Новгород – «карманом России» или «российским Детройтом», и т.д. Составной частью подобной риторики в исполнении региональных элит стали стремления в выгодном свете представить ситуацию в своём регионе по контрасту с другими субъектами федерации.

При этом вполне вероятна ситуация, при которой восприятие мира посредством образов оказывает на политических и общественных деятелей более существенное влияние, чем рациональная концептуализация. Одновременно мы наблюдаем эстетизацию, если не поэтизацию политико-академического дискурса.

Одна из проблем при этом состоит в том, что взгляд на региональные процессы сквозь призму образов приводит к тому, что конструирование идентичности для внешнего потребления чаще всего предполагает ретуширование или игнорирование внутренних расколов. Образ, подобно авторскому "взгляду на мир" ("a world picture"), подчёркивает одни черты реальности и скрывает другие, предоставляя читателю (или зрителю) возможность самостоятельных "прочтений" [26, c.5]. Допустим, широко пропагандируемая концепция "нордизма" полна внутренних расколов: к примеру, Швеция прохладно относится к программе "Северное измерение", предпочитая (в отличие от Финляндии) ассоциировать себя скорее со "скандинавизмом", чем с "нордизмом".
Идентичность и пространства: "скандинавизм" - "нордизм" - "балтизм"

Трансформация «национальных» идентичностей в цивилизационные накладывает отпечаток и на сами процессы, на терминологию, которая используется в международно-политическом дискурсе. К примеру, вне категорий идентичности невозможно понять суть различия между концептами «Северной» и «Нордической» Европы; или смысл дискуссий о том, является ли пост-советская Прибалтика частью «Балтийской», «Северной», или «Центральной» Европы [27, c.19-40]. Различие между финской программой «Северное измерение» и Североевропейской инициативой США тоже станет мало понятным без обращения к категории идентичности.

Европа не даёт нам примера единой идентичности. С 19 века процессы интеграции на севере Европы разворачивались в рамках так называемого "скандинавизма", который представлял один из нескольких аналогичных проектов, сосуществовавших друг с другом в Старом Свете (наряду с пан-славизмом, пан-германизмом и объединением Италии). Модель "Нордической" интеграции, первые очертания которой стали просматриваться в конце 19 века в виде планов создания конфедерации и образования таможенного союза, стала представлять собой расширенную версию "скандинавизма" [28, c.40-45]. Под влиянием Швеции в 1919 году была создана Нордическая Ассоциация - первое институциональное воплощение вышеупомянутой идеи [29, c.40].

"Нордический проект" первоначально возник как концепция, нацеленная на возрождение (как в случае с идеей о «Новой Ганзе» [30, c.15]) важнейших характеристик региональной идентичности. Так, концепция «нордичности» (Nordicity) характеризуется как «неевропейская», «некатолическая», «не связанная с римским историческим наследием», «неколониальная», «не тяготеющая к эксплуатации», «склонная к географически малым формам», «миролюбивая», «преимущественно социал-демократическая» [31, c.2], и с большим уровнем социальной защищённости. Нордический проект, согласно устоявшейся точке зрения, это - классический пример того, как некогда "маргинальный" (то есть геополитически находящийся на краю) регион может получить преимущества от своего расположения.

Существует точка зрения о том, что проект Балтийского регионостроительства строится по уже апробированной ранее нордической модели: "Нордический Совет рассматривает сотрудничество в Балтийском море как способ распространения "северной демократии". "Балтизм", другими словами, представляет собой расширенную - с геокультурной точки зрения - версию "старого нордизма". При этом миссия нордической идентичности - это "придать новый смысл европейской интеграции", но не предложить альтернативу ей [32, c.172-175].

Вопрос о соотношении нордической и европейской идентичностей является действительно очень запутанным. К примеру, британский исследователь Ноэль Паркер придерживается той точки зрения, что "нордическая идентичность" не является ни внешней по отношению к европейской, ни составной её частью. По его словам, Нордический регион "отличный, но не отделённый" от континентальной Европы, которая "не смогла поглотить зону Севера; в то же время та имела все основания сотрудничать с Европой, одновременно подчёркивая свою специфику для того, чтобы сохранить себе поле для манёвров при взаимоотношениях с более сильным Югом" (иногда под этим понималась вполне конкретная держава - Германия). Лейтмотивом возникновения и продвижения "нордической идентичности" было стремление дать ответ "Европе, становящейся всё больше и больше" [33]. Другими словами, специфику Нордических стран можно понять только в противопоставлении т.н. "европейскому другому" (European 'other'). Причём процессы глобализации не стирают нордическую своеобычность [34, c.413].

В результате возникает многоуровневая и сетевая по своей природе система пространств, обусловленная фактором идентичности. Так, зона пересечения Балтийского и Нордического регионов может быть названа «Балтийским Севером» [35, c.9,16], который может выступать в роли нового пространственно-географического «маркера». Будут ли идентичности различных уровней противоречить или взаимно дополнять друг друга - это пока открытый вопрос.
Заключение

Исходя из приведённого выше анализа, можно предположить, что понятие «российская идентичность» в будущем станет более разноплановым; одни формы идентичности могут накладываться на другие. Широко понимаемая глобализация усилит самобытность составных частей России и одновременно обострит многие линии идентификационных расколов.



Идентичность в значительной мере формируется на низовом (субнациональном) уровне. Однако, в этом контексте возникает одна проблема. Большинство приграничных территорий РФ вынуждено встраиваться в те или иные идентификационные поля, центры формирования которых находятся за пределами России (примером могут служить модели регионостроительства в Северной и Балтийской Европе, основанные на конструировании общей системы ценностей и лояльностей). Способность российских регионов стать генераторами полюсов идентичности для сопредельных территорий зарубежных стран остаётся под очень большим вопросом. В этом смысле название одной из работ шведского исследователя Ингмара Олдбера "Калининград между Москвой и Брюсселем" следует воспринимать, в том числе, и как позиционирование региона в идентификационной системе координат [36].
ЛИТЕРАТУРА


  1. Andreas Hasenclever, Peter Mayer, Volker Rittberger. Theories of International Regimes. Cambridge University Press, 1997.

  2. Джон Ф.Васкез. Постпозитивистское течение: реконструирование научного подхода и теории международных отношений в эпоху критики классического рационализма. В книге: Теория международных отношений. Под редакцией Кена Буса и Стива Смита. Москва: "Гардарики", 2002.

  3. Л.Фольмер. Россия в европейском контексте // Полития, № 1, весна 1999.

  4. Tatyana Yevgeneva. The Myth of the "West" in Russian Political Culture and its Impact on Foreign and Security Policy. In: 'Russia's Place in Europe. A Security Debate'. Edited by Kurt R.Spillmann and Andreas Wenger. Volume 1. Peter Lang: Studies in Contemporary History and Security Policy, 1999.

  5. Olav Knudsen. Power Disparity, Identity and Cooperative Security: An Overall Perspective. Paper presented at the Waxholm Conference, August 16-17, 2002.

  6. Anssi Paasi. Constructing Territories, Boundaries and Regional Identities. In: Contested Territory. Border Disputes at the Edge of the Former Soviet Empire. Edited by Tuomas Forsberg. Edward Elgar: Studies of Communism in Transition, 1995.

  7. Peter G.Mandaville. Territory and Translocality: Discrepant Idioms of Political Identity // Millenium: Journal of International Studies. Vol. 28, N 3, 1999.

  8. Global Modernities. Edited by Mike Featherstone, Scott Lash and Roland Robertson. SAGE Publication, 1995.

  9. Jevgenia Viktorova. Borders, regions, and security: on an intersection. In: 'Regional Dimensions of Security in Border Areas of Northern and Eastern Europe'. Edited by Pertti Joenniemi & Jevgenia Viktorova. Tartu: Peipsi CTC, 2001.

  10. Реут О.Ч. Россия регионов и (Северная) "Европа измерений", http://www.rami.ru

  11. Colin Gray. Inescapable Geography // The Journal of Strategic Studies. Vol. 22, June – September 1999, N 2/3.

  12. Pertti Joenniemi. Racing to Regionalise? The EU’s Northern Dimension Initiative. Paper presented at the CEEISA/RISA/NISA Convention, Moscow, June 21, 2002.

  13. Mathias Albert. From Territorial to Functional Space: Germany and the Baltic Sea Area. COPRI Working Paper N 39, 2000.

  14. Pertti Joenniemi and Marko Lehti. On the Encounter Between the Nordic and the Northern: Torn Apart but Meeting Again? COPRI Working Paper 36/2001.

  15. Dmitri Trenin. The End of Eurasia: Russia on the Border Between Geopolitics and Globalization. Carnegie Moscow Center, 2001.

  16. Т.Г.Стефаненко. Изучение идентификационных процессов в психологии и смежных науках. В книге: "Трансформация идентификационных структур в современной России". Научные доклады, № 130. Москва: МОНФ, 2001.

  17. Sergei Medvedev. Riding into the Sunset: Russia's Long Journey into Europe. Europe as a Vocation and a Calling. In: 'New Dimensions of Security'. Edited by Jouko Huru, Olli-Pekka Jalonen and Michael Sheehan. Tampere Peace Research Institute: Research Report N 83, 1998.

  18. Sergei Medvedev. Russia as the Subconsciousness of Finland // Security Dialogue. Vol. 30 (1), 1999.

  19. Денис Драгунский. Красная глина (идея территории - почвы - родины в политическом дискурсе) // Космополис, № 2, зима 2002 - 2003.

  20. Peter van Ham. Security and Culture, or, Why NATO Won't Last // Security Dialogue, vol. 32 (4), December 2001.

  21. Pertti Joenniemi, Marko Lehti. On the encounter between Nordic and the northern: torn apart but meeting again? COPRI Working Papers Series, 2001, at www.copri.dk

  22. Д.Н.Замятин. Стратегии интерпретации историко-географических образов России // Мир России, № 2, 2002.

  23. Anais Marin. Russia's 'Baltic' regions within the Northern Dimension: challenges and prospects for the future. Paper presented at the international academic conference 'Russia and the EU in a wider Europe: new openings and old barriers'. St.Petersburg State University, September 20, 2002.

  24. А.С.Титков. Образы регионов в российском массовом сознании, http://www.politstudies.ru/fulltext/1999/3/6.htm

  25. Svetlana Boym. The Future of Nostalgia. Basic Books / Perseus Books Group, 2001.

  26. Greg Fry and Jacinta O'Hagan. Contending Images of World Politics: An Introduction. In: 'Contending Images of World Politics". Edited by Greg Fry and Jacinta O'Hagan. McMillan, 2000.

  27. Evaldas Nekrasas. Is Lithuania a Northern or Central European Country? // Lithuanian Foreign Policy Review, N 1, 1998.

  28. Bo Strath. Scandinavian Identity: a Mythical Reality. In: European Identities. Cultural Diversity and Integration in Europe since 1700. Edited by Nils Arne Sorensen. Odense University Press, 1995.

  29. Ola Tunander. Norway, Sweden and Nordic Cooperation. In: 'Security in the European North. From "Hard" to "Soft". Edited by Lassi Heininen and Gunnar Lassinantti. Arctic Centre, University of Lapland & The Olof Palme International Center: Arctic Centre Reports: 32, 1999.

  30. Axel Krohn. Schleswig-Holstein Goes International. COPRI Working Paper N 30, 1998.

  31. Tiilikainen, Teija. The Political Implications of the EU Enlargement to the Baltic States. European University Institute Working Paper RSC N 2001/21.

  32. Miho Oshima. Baltic Sea Cooperation and the Nordic Council (Summary). In: Balto-Scandia. Some Reports of Balto-Scandinavian Studies in Japan. The Association for Balto-Scandinavian Studies, 1994.

  33. Noel Parker. Op.cit.

  34. Scandinavia in a New Europe. Edited by Thomas P.Boje and Sven E.Olsson Hort. Scandinavian University Press, 1993.

  35. Pertti Joenniemi. Can Europe Be Told from the North? Tapping into the EU’s Northern Dimension. COPRI Working Paper 12/2002.

  36. Ingmar Oldberg. Kaliningrad between Moscow and Brussels. Zurich: Center for Security Studies & Conflict Research, ETH. Working Paper N 17, March 2002.


DEALING WITH ETHNIC DIVERSITY:

THE CHALLENGES OF IMMIGRATION TO SUB-NATIONAL AUTHORITIES IN NIZHNY NOVGOROD AND THE VOLGA FEDERAL DISTRICT


Andrey S.Makarychev
Introduction

The social structures of Russia are much more diverse than they used to be a decade ago. Yet the problem is that some of these social structures are not quite visible. Within society there are invisible borders that separate people on the basis of ethnicity, race and/or religion. Regional society - due to immigration - becomes more sensitive to the pressures of globalization, and very often more vulnerable. Therefore, public decision makers need new policy tools to adequately comprehend and appraise the nature of societal fragmentation currently underway.

It is important to note that incentives to tackle the problem of ethnic minorities do not come from outside the country, but mainly from Russia's domestic development. This is due to the fact that reforms in Russia can be implemented only provided that country has adequate human capital. Therefore, for better understanding of Russia's perspectives such concepts as identity, multi-culturality, ethnic diversity are highly relevant.

Background information about the sub-national authorities

Nizhny Novgorod

Nizhny Novgorod oblast (NNO) was a closed area till 1991 due to heavy militarization of its industry in the Soviet times. In 1990s NNO started to reclaim its historical reputation as the commercial “pocket of Russia” (historically, Nizhniy Novgorod Fair was an important international trade point located at intersection of different commercial routes and cultural flows).

From the beginning of 1990s, NNO has declared far-reaching international ambitions. The whole decade of 1990s was the period of gradual adjustment of the regional elites and institutions to the international environment, including the migration-related matters. Of all Volga cities, Nizhny Novgorod is one of leaders - along with Samara, Saratov and Tatarstan - in attracting foreign immigration.
Volga Federal District (VFD)

In May 2000, with Putin as the new Russian President, the old idea of reshuffling the whole system of Russian regionalism obtained a more concrete design: according to the Presidential decree seven federal districts were created, each one to be run by a Presidential envoy. VFD - with its center in Nizhny Novgorod - was created as agglomeration of the whole Volga & Viatka economic region complemented by some territories of Trans-Volga and the Urals economic regions. Sergey Kirienko was nominated the Presidential representative.

VFD is the second macro-region in Russia after the Central Federal District in terms of immigration flows. The mass migration is one of the most important factors that affect socio-economic and political processes in the VFD regions. During 1990s, 1 million 165 thousand immigrants have settled in the VFD territory. The most intensive immigration occurred in 1993-1994.
The problem

The importance of ethnic identity (in terms of the sense of belonging to certain ethnic groups) is growing in regional Russia due to several reasons:



  • globalization fosters mass migration across borders;

  • regionalization sharpens differentiation among domestic regions, thus making most successful of them very attractive for immigrants;

  • economic liberalization provokes more intensive competition among social groups; therefore, ethnicity is an instrument that facilitates the access to resources related to employment, public goods, etc.;

  • other forms of social coalitions based on ideological or political affiliations are in crisis.

There are two main sources of migration to the VFD: ethnic conflicts and Russia's vicinity and economic hardship. Ethnically, 85% of all immigrants are of Russian cultural and linguistic background; as far as ethnically non-Russian immigrants is concerned, they are mostly Kazakhs (40%), Central Asians (30%), Caucasians (11%) and Ukrainians (11%)863.

Immigrants usually face multiples challenges in course of adaptation to the regional social and economic milieu. Managerial problems are multiple in this domain. First, should the regional institutions fail to accommodate all interests existing within regional society, these interests - including those ethnically-grouped - will inevitably be manifested in extra-institutional forms that lay outside public policy space (informal bargaining, the importance of personal connections with bureaucrats, bribery, etc.).



Second, inter-ethnic clashes based on security-threatening events (terrorist attacks, wars in Chechnia and Iraq, etc.) may sharpen conflicts on grass-roots level, since negative attitudes and ethnic cliches are easily projected downwards, from the global level to the local one, and spill over from one region to another. There are alarming signals that in some large Russia's cities local militia departments encourage formation of "anti-immigration squads"864.

Third, Russia is a country attractive for immigration; yet in the VFD, immigration is decreasing (neither of 6 mega-cities of VFD is able to keep its attractiveness for immigrants on a steady level)865. It is estimated that by 2031 the population will go down (from 10% to 27%), yet despite economic rationale, restrictive pattern of immigration prevail (Federal Migration Service is a part of the Interior Ministry).
Gravity and trends

Sociologically speaking, NNO is one of most tolerant regions in the whole country (the 'tolerance index", i.e. correlation between negative and positive attitudes to aliens, is estimated as 0,86). Nevertheless, the problem of ethnic diversity is one of those issues that has recently entered the regional public discourse and possesses a great deal of destructive potential. Within the framework of 2002 electoral campaign in the city of Nizhny Novgorod this issue has appeared on the surface in a number of rather disturbing forms:



  • one of candidates for the city mayor (Andrey Klimentiev), using nationalistic rhetoric, has called for "cleaning of urban marketplaces from people of Caucasian and Central Asian background", which was received quite positively in many social groups;

  • as a negative campaigning tool, one of candidates has ascribed to his opponent the pseudo-intention to transfer to Nizhny Novgorod hundreds of families of Chechenian refugees; the clear purpose of this misinformation was to destroy the campaign of one of forerunners by scaring voters. The issue was taken to the courts by initiative coming from law-enforcement agencies and the territorial department of Ministry for Mass Media, yet the accusation in deliberate fostering inter-ethnic hatred has not been legally proven.

There are many other indications of ethnic intolerance in the society. For example, the attempt of the Nizhny Novgorod Human Rights Society to open the local branch of the Russian - Chechenian Friendship Society has received predominantly negative coverage in the regional mass media.

The public opinion is under heavy influence of the media messages: thus, these were ethnically non-Russians who featured in two major criminal high-line events of recent time (kidnapping and murder of a group of local policemen). The media has also reported about violent clashes between Asian students studying in the Nizhny Novgorod Medical Academy and local dwellers866.



Prior efforts to deal with the problem

Regional level

The regional government has some impact on the way the ethnic diversity is managed, mostly through labour market regulation. The oblast-level authorities are in charge of social infrastructure, economic monitoring, and business regulation.

The problem is that immigrants are seen as a heavy burden for the local budget and social infrastructure. By the same token, some of regional authorities used to artificially inflate the number of immigrants residing in their territories in order to gain additional funds from the central government.

In many regions it is extremely hard to get official residence registration, which is indispensable for applying for the Russian citizenship, getting a job and launching business. According to the information released at the Second Forum of Migrants’ Organization, 67% of the immigrants have faced the refusal of the regional administrators to register them officially867. In some subjects of federation (belonging to the VFD) authorities introduce additional registration fees, which contradict to the federal legislation. The federal authorities had cancelled some of these undue restrictions, but de facto some of them are still in action. Some regional authorities, in overt conflict with the federal legislation, deny employment rights for those immigrants (even having the Russian citizenship) that are not registered in their specific region.

There are serious practical obstacles in receiving the status of official immigrant and refugee (lack of official information and the need to regularly travel to the regional offices of the Federal Migration Service). Among negative consequences of regional anti-migration policies is de-socialization and marginalization of newcomers, their exclusion from the social and public life, and vast possibilities for exploitation of their cheap labour – the less rights the migrants have and the more are they dependable on local bureaucrats, the less expensive is their labour force868.

There were only a few initiatives to accommodate immigrants that used to be declared on the regional level. For instance, the Saratov oblast governor Dmitry Ayatskov in 1999 has expressed his readiness to bring to the region a group of refugees from Yugoslavia - yet the initiative was cancelled because 97 per cent of the local population refused to support it.


City-level

Municipal authorities in Nizhny Novgorod are mostly concerned about religious organizations, taking this issue basically from cultural distinctiveness perspective. The city Department for Public and Inter-confessional Relations thus became engaged in heated debate over differentiating between "traditional" and non-traditional religions - the issue that has polarizing effect on the regional society. Another controversial issue declared by the city administration officials is that the state, according to their reading, should have declared its own interests in religious sphere (for the sake of public order, and preservation of cultural traditions) and should not hide its reservations with regard to certain minority groups (often controversially called "non-organic religious groups") that deviate from what is called "cultural mainstream", depend on foreign sponsors, and are eager to import "foreign values". Igor Simonov, the deputy director of the above mentioned Department, deems that Nizhny Novgorod is a mono-national region, with the Orthodox church as the dominating religion; in his view, there is no "market" for the religious groups in the region. The city administration has criticized the federal authorities for programs that focus on special ethnic groups (Ukrainians, Finno-Ugrians, etc.), and pledged to avoid introducing ethnic quotas and special electoral districts based on ethnic background.


Federal District-level

Initially, the VFD authorities have treated the immigration from national security viewpoint, which conceptually may well be described in terms of securitization concept. Threats and risks, in other words, have prevailed over opportunities and chances.

Rearranging the 2400 km border with Kazakhstan was declared one of top challenges for VFD administration. Specificity of VFD external border is that it plays simultaneously two roles - communicative and defensive. From one hand, according to new Foreign Policy Doctrine of the Russian Federation, border with Kazakhstan - CIS member - is supposed to function as a tool of further integration of both countries. From another hand, areas bordering with Kazakhstan face the problems of contraband, poaching and illegal migration. With creation of a new administrative district the VFD became a border area and thus inherited the problems related to the cross-border crime, including the drug trafficking from Kazakhstan869. Valentin Stepankov, Sergey Kirienko’s deputy on law enforcement issues, was quite explicit in saying that non-protected border is the cause of illegal migration and religious extremists. In the meanwhile, because of weak border protection Russia loses raw materials, food, stolen cars and other contraband items870.

There is a number of border problems that were addressed by VFD administration:



  • lack of federal resources for adequately protecting the border. In practice, these are regional administrations that provide frontier troops with housing, transportation, energy supply, and building or overhauling frontier posts.

  • substantial increase of the geographical area to be covered by Volga Customs Department due to inclusion of Orenburg oblast to the VFD. According to Vladimir Egorov, Volga Customs director, one of the problems is that customs offices are located far away from border-crossing stations. The second troubling issue he addressed is the practice of recruiting customs officers among local population which increases possibilities for corruption.

  • weak coordination between customs service, border-guards and railway authorities in preventing smuggling and other illegal actions.

  • activities of Cossack units in border territories claiming to play more significant role in defending the border. This is a highly controversial issue. From one hand, the whole set of border-related matters can’t be solved without involving local population, including Cossacks as its most organized force. The Cossacks have their own - inherited from the past centuries - system of inspecting the borderland, which could compliment other security appliances (barbed wire, electronic alarm system, etc.). Yet on the other hand, by law Cossacks (as well as other self-ruled groups) are not supposed to participate in protecting the state border. Among factors that complicate interaction between the Cossack units and frontier-guards are widely spread among Cossacks nationalist and jingoist feelings, as well as numerous complains from the local population accusing the Cossacks in extortion.


Nature of the innovative policy practices

The policy discussion on immigration was initiated at the district level in fall 2002 by a group of policy consultants and advisors that constitute the nucleus of the VFD Commission on Ethno-Cultural and Confessional Relations and the Center for Strategic Research (CSR) of the VFD (Piotr Schedrovitskii, Sergei Gradirovskii, Boris Mezhuev). Their activities are performed in the forms of public debates and lobbying in the federal organs.

Their new vision stems from the assumption that Russia faces the lack of labour force, and its deficit will be sharpened in the years to come. Those areas the immigrants are heading for suffer from depopulation, which might be compensated by immigration at least by one half. For many enterprises and villages871 the workers coming from CIS were a kind of “doping” that allowed to survive the crisis872. Starting from 2006 Russia will loose about one million of labour force per year, which constitutes one of major soft security threats to the entire nation. Should Russia close its borders for immigrants, the country’s population would shrink by 70 million at the middle of the century873. That means that immigration is one of few hopes for Russian industrial perspectives; instead of isolating themselves from immigration flows, the cities and regions have to compete for immigrants with each other.And vice versa: scarce immigration will inevitably lead to urban stagnation. According to the CSR blueprint, municipal authorities should be given stronger voice in tackling the plethora of immigration-related issues.

The general policy assumption is that the potential to accommodate migrants is still significant. In Vladimir Zorin's words, without immigration Russia has no future874. At the same time, the new policy is based on the assumption that immigration does not seriously alter the existing ethnic balance in the regions. Therefore, the immigration issue is deliberately de-securitized875.

What is peculiar in the new vision of the immigration is that the new - and ostensibly liberal - views have been generated in the expert community, and then translated into practice. The new terms - 'antropo-flow' (antropotok) - was coined. It differs from immigration by including social values, ideas and institutions that are included.
Goals and objectives of the perspective policy

The managerial problem for public authorities is to relate to each other the following policy tasks:



  • To secure the social rights of ethnic communities. The core of the ethnic policy is to assure each person to feel safe regardless of his ethnic background.

  • To fill the labour force gaps for the sake of economic efficiency. Apart from negative administrative factors (bureaucratic interia, corruption, etc.) other factors also should be taken into account - for example, high realty prices and lack of due banking mechanisms for taking loans.

  • To keep social stability and peace, avoiding inter-ethnic conflicts.

  • To deal with illegal immigration (its ration ranger, according to some estimates, from 1:1 to 1:20). According to official statistics, in NNO in 2001 about 9000 illegal immigrants (mostly from CIS countries) have been identified.


Tentative results

Since 2002 the federal government has introduced the practice of distributing the residence quotas among the regions according to their estimated needs. Therefore, the regional authorities have received the right to submit to the federal government the numbers of residence permissions to be delivered to foreign immigrants. Yet most of VFD regions not only lack immigration inflow, but do not wish to incite it in the forthcoming future.

The first results of regions' intervention into migration policies are very contradictory. The quota demands drastically vary from region to region. Here is the example of uneven quota distribution between the VFD regions:


  • Orenburg oblast - 30 000

  • Bashkortostan - 20 000

  • Samara oblast - 6 000

  • Chuvashia - 5 800

  • Tatarstan - 3 000

  • Ulianovsk oblast - 2 980

  • Nizhny Novgorod oblast - 2 000

  • Mordovia - 2 000

  • Perm' oblast - 1 000

  • Udmutria - 500

  • Mari El - 450

  • Penza oblast - 250

  • Saratov oblast - 200

  • Kirov oblast - 50

  • Komi-Permiak autonomous district - 0

What is clear from this table is:



  • quota demands coming from the regions do not correspond to regions' economic potential;

  • the figures given by regional authorities are in contradiction to the fact - proven by experts - that within VFD these are Samara and Nizhny Novgorod regions are the most attractive for immigration. In particular, Orenburg oblast that has declared the major quota for immigrants, is an example of border region - adjacent to Kazakhstan - which is basically used as transit territory for incoming aliens;

  • regions that have declared minimal - from less than 1000 per year to zero - figures seem to have no clear idea on how to deal with immigration. They definitely lack long-term strategy of accommodating the immigrants. Partly the regional administrations may be indulged by highly demanding financial policies of the federal center that requires the local enterprises to pay to the federal budget certain sums (equivalent of 100 $ for each foreign employee that does not need Russian visa, and 150 $ for each foreign worker coming to Russia with visa)876.

  • Another effect of the new policy approach is the creation of the External Relation office at the Oblast Legislature to deal with religious and ethnic minorities. The first experience of this new unit has shown that there are many problems to be raised by ethnic groups residing in NNO: they are interested in lowering the energy rates and land taxes, and having more ethnically-specific media outlets in the region877.


Recommendations

Migration, being a part of the global challenges, raises a number of issues.



  • The immigration policy has to become more flexible and territory-sensitive. Regions have to learn how to decide on quantity and quality of immigrants, the same way as the Western European countries did in starting from 1960s: what kind of people they need, in which spheres of labour markets, etc. More powers have to be given to those regional and municipal authorities that have expressed their clear interest in preventing segregation within the cities. Russian immigration policy has to move from centralization to subsidiarity, and the regions' role has to transform from transit terrain to accommodation. In accommodating the immigrants, the regional authorities have to start treating organized ethnic communities as their partners that may effectively deal with a number of social issues.

  • More specific division of functions between different layers of public authority is needed. Local authorities ideally have to be in charge of helping in assimilation and adaptation to local conditions; the federal districts are supposed to lobby for most effective measures of immigrants adaptation on behalf of most successful regions.

  • Corruption within immigration-related institutions should be properly addressed. In particular, discretionary powers of immigration officers should be minimized.

  • Ombudsman offices have to be installed in the regions (nowadays, only 20 regional administrations in Russia have introduced human rights officers). As the practice shows, ombudsman is one of most effective means to deal with ethnic minorities rights ("Strategia" Center of St.Petersburg is the most active Russian NGO to promote this idea).

  • Local public policy centers have to be strengthened in their capacity as public policy actors. They should be welcome to give their rational assessments on the state of ethnic diversity and the scope of managerial problems the authorities face. One of non-trivial issues that has been raised in the CSR is why and under what conditions ethnic communities might be regarded as potential objects of investments made by certain financial institutions.

  • There is a need for positive media strategy to provide coverage for new pro-immigration policy. Some steps have been made already in this direction: the VDF administration has initiated the introduction of teaching courses on "Confessional Journalism" in Nizhny Novgorod State University.

  • Educational modules have to be developed for regional immigration officers, basically focusing on such issues as tolerance, ethnic diversity, multi-culturalism, religious and linguistic pluralism).

Department of Political Science & International Relations

Nizhny Novgorod Linguistic University

INTAS
RUSSIA’S DISCURSIVE CONSTRUCTION OF EUROPE AND HERSELF: TOWARDS NEW SPATIAL IMAGERY”


and
THE FOUR SPACES AND THE FOUR FREEDOMS: AN EXERCISE IN SEMANTIC DECONSTRUCTION OF THE EU”


Каталог: old -> Departments -> International relations
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact
Departments -> Учебная программа дисциплина: Физическая культура Направления подготовки: 031300. 62 031600. 62
Departments -> Учебно-методический комплекс по дисциплине " финансы и кредит" Нижний Новгород 2004 Печатается по решению редакционно-издательского совета гоу нглу им. Н. А. Добролюбова
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения
1   ...   26   27   28   29   30   31   32   33   ...   83

  • ИДЕНТИЧНОСТИ БАЛТИЙСКИХ ПРОСТРАНСТВ: СЕТЕВОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ИЛИ КОНКУРЕНЦИЯ РЕГИОНАЛЬНЫХ ПРОЕКТОВ Макарычев А.С.
  • Идентичность и регионализм
  • Идентичность и образы регионов
  • Идентичность и пространства: "скандинавизм" - "нордизм" - "балтизм"
  • DEALING WITH ETHNIC DIVERSITY
  • Background information about the sub-national authorities Nizhny Novgorod
  • Volga Federal District (VFD)
  • Prior efforts to deal with the problem Regional level
  • Nature of the innovative policy practices
  • Goals and objectives of the perspective policy
  • RUSSIA’S DISCURSIVE CONSTRUCTION OF EUROPE AND HERSELF: TOWARDS NEW SPATIAL IMAGERY” and