Балтийская интеграция: специфика с точки зрения процессов безопасности

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Балтийская интеграция: специфика с точки зрения процессов безопасности



страница27/83
Дата03.07.2018
Размер6,49 Mb.


1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   83

Балтийская интеграция: специфика с точки зрения процессов безопасности


Специалисты утверждают, что Балтийский регион в настоящее время обладает беспрецедентным уровнем безопасности за всю свою историю728. Тем не менее, интерес к нему обусловлен рядом факторов. Во-первых, в рамках ЕС Балтийский регион находится в состоянии конкуренции за ресурсы со Средиземноморским регионом729.

Во-вторых, Балтийский регион представляет собой уникальную зону пересечения как различных форм, так и уровней безопасности. Здесь можно наблюдать столкновение различных "идентичностей в области безопасности" (security identities). В этом смысле, по словам Пертти Йонниеми, в Балтийском регионе нет собственной "архитектуры безопасности", поскольку нет единого "архитектора", который сознательно и целенаправленно выстраивал бы "проект" по единым принципам730. Более того, границы этого "проекта" не являются самоочевидными: к примеру, некоторые авторы говорят о существовании "Балтийско-Баренцева"731 или "Балтийско-Нордического" регионов.

В академических кругах ведутся длительные дискуссии о том, как охарактеризовать Балтийский регион с точки зрения структуры безопасности. Барри Бузан и Оле Вэвер, которым принадлежит первенство в использовании термина "комплекс безопасности", полагают, что в полной мере он может быть применим для Европы в целом, которая может считаться "естественной единицей безопасности"; Балтийский же регион пока не может претендовать на статус "комплекса безопасности"732. В то же время их оппоненты заявляют, что поскольку проблемы безопасности поднимаются и обсуждаются на региональном уровне, то регион Балтийского моря представляет собой "комплекс безопасности"733.

Как бы то ни было, мало кто отрицает, что у Балтийского региона есть ряд существенных характеристик, подчёркивающих его специфику в области безопасности.



Первой особенностью является острое противостояние здесь двух базисных тенденций, своего рода "двух повесток дня в области безопасности"734:

  1. Тенденция, определяемая через категории транс-регионализации и имеющая несколько “векторов”:

  • де-территориализация, то есть снижение значимости территориального фактора для процессов публичной политики. Концепция “открытой географии”, в частности, основана на представлении о размывании традиционных сфер влияния в процессе нового регионостроительства, в силу чего все географические концепты становятся в значительной степени условными и конструируемыми в зависимости от политического контекста. К примеру, Калининградская область может быть названа частью и Восточной Европы, и Балтийского региона, и “Северного измерения”;

  • транс-локализация, то есть растущее самоутверждение негосударственных акторов, опирающихся на мобильные ресурсы, не знающие административных ограничений: прежде всего, речь идёт о финансовом капитале и информации (включая знания и ноу-хау);

  • расширение сферы распространения сетевых, горизонтальных форм кооперации (networking). Этот новый, ещё только возникающий феномен можно условно назвать “сетевым регионализмом”, порождающим не только новые способы коммуникации, но и новые социальные технологии создания и моделирования “сетевых сообществ”. Их примерами могут служить “эпистемологические сообщества” или сетевые антикоррупционные структуры;

  • де-иерархизация политико-административных отношений, то есть снижение роли государственных институций в тех сферах, откуда они оказываются вытесненными своими более динамичными и обеспеченными ресурсами конкурентами.

2) Но этой тенденции активно противостоит другая, которую можно описать в категориях государствоцентричной модели безопасности:

  • отведение центрального места в дискуссиях о безопасности категории суверенитета (возрождение “территориального инстинкта” государства);

  • укрепление границ, выступающих в роли как административных, так и цивилизационных регуляторов, фиксирующих расколы, существующие в регионе Балтийского моря;

  • сохранение привлекательности взятых из арсенала нового времени геополитических концепций для объяснения современных процессов динамики безопасности.

Соотношение между этими двумя "повестками дня" можно анализировать с помощью двух концептов – “мягкого” и “жёсткого” регионализма. Оба в известном смысле представляют метафоры, позаимствованные из современного дискурса в области безопасности (известна дихотомия hard - soft security). Различия между “жёстким” и “мягким” вариантами регионализма иллюстрируются в виде следующей таблицы735:

Жёсткий” регионализм

Мягкий” регионализм

“Вектор” направлен сверху вниз, то инициатива принадлежит государству

Формируется, прежде всего, на низовом (grass-roots) уровне

Содержит неизбежные элементы стандартизации и иерархии

Оставляет простор для автономии и разнообразия

Предполагает в той или иной форме “вертикаль власти”

Основан на горизонтальных формах взаимодействия между партнёрами по регионостроительству

736Основан на “натуралистической” (то есть определяемой исключительно в территориальных категориях) интерпретации феномена региона

Концептуализируется в категориях “открытой географии”, делающей упор не столько на территориальную близость, но и на формирование общей идентичности

Находится под определяющим влиянием административного аппарата и дипломатических ведомств

Базируется на сетевой концепции интеграции между негосударственными и (или) субнациональными институами

Лидеры процесса регионостроительства контролируют аутсайдеров

Лидеры влияют на поведение более слабых акторов

Основные организационные принципы – суверенитет и следование государственным интересам

Основан на принципах децентрализованной (дерегулированной) региональности

Отношения между основными акторами носят формализованный характер (framework)

Отношения между партнёрами менее формальные, более гибкие и зависящие от контекста (network)

Отражает представления о регионализме и территориальности эпохи модерна

Отражает тенденции эпохи позднего модерна или пост-модерна

“Эпистемологические сообщества” (когнитивные акторы) используются политическими группами для обоснования и защиты собственных интересов

“Эпистемологические сообщества” инициируют перемены в политической среде и играют решающую роль в выдвижении того или иного вопроса в повестку дня

Умещается в теоретические рамки школы внешнеполитического реализма

Имеет под собой конструктивистскую концептуальную основу

Вторая особенность Балтийской ситуации в области безопасности является то, что проект Балтийского регионостроительства строится по уже апробированной ранее Нордической модели: "Нордический Совет рассматривает сотрудничество в Балтийском море как способ распространения "северной демократии". "Балтизм", другими словами, представляет собой расширенную - с геокультурной точки зрения - версию "старого нордизма"737.

Третьей особенностью Балтийской ситуации в сфере безопасности является институциональная конкуренция региональных инициатив с внешними, инорегиональными, имеющими непосредственное отношение к политике США. Так, можно говорить не только о взаимном наложении друг на друга "пространства НАТО" и "пространства ЕС", но и о совпадении сферы охвата инициированной Финляндией программы "Северное измерение" и Североевропейской инициативы США.

Проблемы, вызванные этим, могут быть наилучшим образом поняты в рамках конструктивистской парадигмы, делающей акцент на важности таких компонентов конструирования 'security identities', как нормы и ценности. В этом смысле фактором, ослабляющим позиции НАТО в Балтийском регионе, являются культурные различия между США и их европейскими союзниками, и более конкретно - разные восприятия угроз их безопасности738.

США в гораздо большей степени, чем страны Европы, привержены принципам "жёсткой безопасности"739. Как следствие - американский взгляд на Балтийский регион может быть понят, прежде всего, сквозь призму геополитических подходов, ориентирующихся не столько на региональные, сколько на глобальные проблемы. По словам Рональда Асмуса, цель "Североевропейской инициативы" Вашингтона - вернуть Нордическую и Балтийскую части Европы в "европейский мэйнстрим"740. Такая постановка вопроса уводит на второй план вопросы активизации приграничного сотрудничества, вовлечения России в механизмы транс-регионального взаимодействия и определения региональных приоритетов безопасности.

Из этого следует четвёртая особенность - сложное соотношение между понятиями "регионализм" и "безопасность". В рамках дискуссии на эту тему была сформулирована позиция о "делимости безопасности"741, то есть о возможности её обеспечения в рамках определённого регионального пространства. Такая точка зрения, в большей мере характерная для академического дискурса, встретила принципиальный отпор в политических кругах.

Так, советник министерства обороны Швеции П.Гранстедт утверждает, что идея о возможности Финляндии и Швеции принять на себя особую ответственность за безопасность Литвы, Латвии и Эстонии и даже сформировать с ними особый блок "не встречает энтузиазма ни в Хельсинки, ни в Стокгольме, ни в Риге, ни в Таллинне, ни в Вильнюсе"742. Той же позиции придерживается и глава Колледжа национальной обороны Финляндии адмирал Э.Илли: "Финляндии не нужны никакие новые договорённости в сфере безопасности… Создание Нордическо-Балтийской зоны, безусловно, не входит в финские интересы… Финляндия не пытается сформировать отдельный Нордический блок внутри ЕС"743.

Американская исследовательница Регина Карп высказывается в пользу "де-регионализации безопасности" в зоне Балтийского моря, то есть инкорпорации Балтийских стран в поле деятельности более широких институтов, и прежде всего НАТО. С её точки зрения, на Балтике не существует общих установок в отношении обеспечения безопасности, доказательством чему может служить устремлённость Литвы, Латвии и Эстонии в НАТО и ЕС. Попытки же реализовать модель "Балтийской безопасности", с её точки зрения, вбивает клин между разными частями Старого Света744.



Сказанное выше демонстрирует, что, несмотря на широкое распространение идей регионализма и "мягкой безопасности" в экспертно-аналитических сообществах Балтийских стран, значительная часть институтов поддержания безопасности является плодом усилий именно государственных органов745. Кроме того, многие Балтийские страны (в частности, три пост-советские республики) для достижения собственных внешнеполитических целей преследуют скорее индивидуальные, чем коллективные стратегии, что ослабляет общую приверженность созданию действенной модели региональной безопасности. Действительно, в полном смысле единого "балтийского фронта" в сфере безопасности пока не существует. Не только Эстония и Литва по-разному позиционируются в области безопасности, но и среди Нордических стран не существует единства в отношении того, как должен выглядеть Балтийский регион с точки зрения конфигурации различных элементов безопасности746.

Пятой особенностью является тесная обусловленность состояния безопасности проблемами идентичности. Так, для Литвы, Латвии и Эстонии характерна формула "безопасность через идентичность". Другими словами, ощущение внешней угрозы является важнейшим фактором, влияющим на конструирование идентичности. С другой стороны, устранение внешней угрозы (допустим, в лице бывшего СССР) приводит к существенным сдвигам в идентификационных процессах внутри Европы: активизируются поиски новых транс-региональных идентичностей (не только Балтийской, но также Нордической и Баренц-евроарктической). В целом, "Нордическо-Балтийский регион" может быть классифицирован, по терминологии Карла Дойча, как "плюралистическое сообщество безопасности", но не автономное, а встроенное в "евро-атлантический комплекс безопасности"747.

Шестое обстоятельство связано с тем, что благодаря «Северному измерению» Балтийский регион вполне адекватно подготовился к самым различным "сценариям", которые в ближайшее время могут быть реализованы в международных отношениях - как в рамках "Большой Европы", так и в более широком масштабе:

  • в том случае, если вектор мировой политики будет направлен в сторону создания транс-национальных регионов (с последующей конкуренцией между ними), то давнишняя формула "Европа региональностей" будет воплощена в жизнь в виде Балтийского и Нордического регионов;

  • если у ЕС возникнет потребность оказания давления на Россию по тому или иному поводу, то это может быть сделано Литвой и Польшей в рамках калининградского урегулирования, а также Финляндией, имеющей протяжённую границу с Россией;

  • «Северное измерение» в то же время потенциально готово инкорпорировать те территории России, которые в будущем могут пожелать более настойчиво дистанцироваться от Москвы. По крайней мере, в отношении них будет проводиться политика "открытых дверей", очерчивающая привлекательную альтернативу;

  • В рамках «Северного измерения» "окультурено" пространство для участия в нём сетевых (sovereignty-free) акторов, от городов (концепции "новой Ганзы" и "треугольников роста") до некоммерческих организаций (экологических, правозащитных,и пр.).


Направления развития публичных отношений в области Балтийской безопасности

  1. Усиление влияния "мягких" факторов безопасности приводит к росту взаимной зависимости между внутренней и внешней политиками стран региона. Порой даже складывается впечатление, что чёткой грани между ними просто не существует.

Выдвижение на передний план факторов "мягкой безопасности" приводит к ряду проблем. Во-первых, международные режимы, создаваемые на базе "мягкой безопасности", чаще всего "фрагментированы, слабо развиты и плохо артикулированы"748. Следовательно, предстоит огромная интеллектуальная и организационная работа по формированию каркаса Балтийской безопасности, модель которой учитывала бы такие разнородные угрозы, как загрязнение окружающей среды, миграционные волны, коррупция и пр.

Во-вторых, традиционная дипломатия часто, к сожалению, оказывается нечувствительной по отношению к субнациональным интересам в области безопасности, а поэтому не в состоянии ни отразить, ни сформулировать, ни тем более защитить особые позиции отдельных региональных субъектов в процессах современной транс-национальной интеграции. Поскольку несколько субъектов РФ имеют непосредственное касательство к процессам, протекающим в зоне Балтийского моря, это выдвигает в число приоритетных задач нахождение такого механизма, который адекватно отражал бы их запросы и потребности в сфере безопасности.

2. С "мягкими факторами" безопасности тесно связана новая ситуация в области массовых миграций и других форм масштабного передвижения людей. В последнее время усилиями некоторых российских аналитиков (в частности, "группы П.Щедровицкого, составляющей костяк Центра стратегических исследований "Северо-Запад") в лексикон безопасности внедряется новый термин "антропоток", в появлении которого можно увидеть попытку взглянуть на процессы транс-регионализации с антропоцентричной точки зрения. Важнейшим элементом "антропотоков" являются миграции.

С точки зрения безопасности, проблема здесь состоит в том, что в Европе совокупность внешних угроз всё настойчивее ассоциируется именно с миграционными изменениями. В последнее десятилетие в Европе преобладает "секьюритизированный" (securitized) подход к миграционным потокам: достаточно напомнить, что, согласно Шенгенскому соглашению и Дублинской конвенции, беженцы и перемещённые лица упоминаются в том же проблемном ряду, что наркотрафик, преступность и терроризм.

Но иммиграция может рассматриваться и как угроза, и как экономически обоснованный способ заполнения свободных ниш на рынке рабочей силы (о чём говорят многие эксперты). Миграционная политика может стать ресурсом для развития регионов России, если удастся:


  • Найти те “ниши” на региональных рынках рабочей силы, которые мигранты могут заполнить с выгодой как для себя, так и для общества;

  • Избавиться от “теневых рынков” рабочей силы. Неэффективность операций правоохранительных органов в отношении незаконных мигрантов напрямую объясняется широким распространением коррупции в этой сфере;

  • Принять ряд международных стандартов в области миграционной политики. В частности, необходимо заключение соглашений о реадмиссии с теми странами, которые являются источниками незаконной миграции на территорию РФ. Отсутствие таких соглашений напрямую сказывается на российско-европейских отношениях в связи с калининградской проблемой.

Вероятно, в том же ключе нужно рассматривать и проблемы, связанные с этническими меньшинствами. С одной стороны, существование проблемы "русскоязычных меньшинств" в Балтийском регионе является следствием целого ряда опасений, присущих этническому большинству ("титульной нации") в каждой из трёх пост-советских республик749. С другой стороны, требование ЕС о соблюдении прав этнических меньшинств в странах-кандидатах превратилось в инструмент давления РФ на страны Прибалтики.

Одним из способов "снятия" проблемы русскоязычных меньшинств может быть "стратегия де-секьюритизации" (de-securitization), как посредством "фрагментации идентичности приезжих" (то есть репрезентации мигрантских сообществ как состоящих из разнородных этно-культурных групп), так и с помощью конструирования неконфликтного образа русскоговорящих750.



3. Включение в "повестку дня" вопросов открытости, гласности и прозрачности, которые стали императивами обеспечения устойчивой безопасности в регионе. В рассматриваемом контексте следует их понимать в нескольких контекстах:

  • военная прозрачность, позволяющая взаимное наблюдение за учениями и военными планами;

  • информационная прозрачность, то есть доступность официальной информации о состоянии экологии, преступности (включая вопросы отмывания денег и коррупции), финансовых потоков;

  • политическая прозрачность, то есть подотчётность публичных властей различных уровней институтам гражданского общества. Это - важнейшее условие "демократическо-ориентированного порядка безопасности"751;

  • процедурная прозрачность, предполагающая реформирование структур регионального управления в "Балтийских субъектах федерации" России в направлении большей правовой определённости и более чёткого соблюдения принципов разделения властей между тремя ветвями и разграничения полномочий между уровнями власти (муниципальной, региональной, окружной);

  • антикоррупционная деятельность. Многие специалисты справедливо рассматривают коррупцию как фактор, наносящий непосредственный ущерб безопасности России752. Таможня - классический пример того, как излишне жёсткое регулирование со стороны государства моментально приводит к возникновению "серых" или криминальных сфер753. Но проблемы "теневых отношений" в сфере приграничного сотрудничества значительно шире, поскольку они, по словам нижегородского исследователя Андрея Дахина, связаны с существованием противоречий между основными субъектами транс-граничного взаимодействия: "теневые экономика и политика возникают тогда, когда интересы гражданских лиц находятся в противоречии с интересами сопредельных государств, а также когда геополитические интересы в приграничной зоне противоречат интересам приграничных стран. В первом случае субъектами "теневых" процессов становятся отдельные граждане или их объединения (организованная контрабанда). Во втором случае субъектами теневой активности становятся структуры геополитического и геоэкономического влияния, связанные с работой тайных внешнеполитических ведомств государств-центров геополитического влияния. При определённых обстоятельствах обе теневые структуры могут соединяться"754.

Каждое из этих трёх направлений публичной активности в сфере безопасности требует вовлечения пока ещё слабо задействованного потенциала институтов формирующегося гражданского общества. В российских СМИ, к сожалению, сформировались не слишком сильные ожидания в отношении перспектив участия неправительственных организаций при решении насущных проблем755. "Обществу трудно отрешиться от инстинкта, заставляющего … занимать оборонительную позицию всякий раз, когда государство обращает на него внимание. И столь же трудно - если не труднее - государству избавиться от инстинкта манипулирования"756.

***


Движение Балтийского региона к большей самостоятельности отвечает интересам не только прилегающих к Балтике субъектов федерации, но и России в целом. На это есть, по крайней мере, две причины. Во-первых, Европа, таким образом, превратится в более плюралистический и многоуровневый континент (“мегарегион”), на котором у Брюсселя не будут монополии и возможности жёстко диктовать свои условия всем европейским странам. Во-вторых, Балтийский проект – это один из способов уйти от доставшегося в наследство от “холодной войны” деления “Старого Света” на его “западную” (доминирующую) и “восточную” (периферийную) части. Для России это – возможность предотвратить свою “ориентализацию” и усовершенствовать всю систему своего позиционирования в рамках Европы. Без участия России и её регионов Балтийский проект регионостроительства в конечном счёте превратится в составной элемент политики ЕС в отношении России. Если же Россия не останется в стороне, проявит инициативу и из объекта превратится в активный субъект Балтийского проекта, то регион получит мощный стимул для внутренней интеграции и сможет стать не просто придатком ЕС, но и самостоятельным игроком на европейской сцене.

Конечно, любая интеграция имеет свою цену. В данном случае она может состоять в отказе России от тех норм и принципов, которые являются несовместимыми с логикой, доминирующей в Европе. Эти институциональные стандарты, на наш взгляд, могут касаться информационной открытости, ведения финансовой документации, борьбы с коррупцией и незаконной эмиграцией, соблюдения экологических правил, сохранения культурно-исторического наследия, следования научно обоснованным принципам пространственного развития (включая эксплуатацию невозобновляемых природных ресурсов, городское планирование и пр.757) – то есть всего того, что выгодно самим россиянам.



3. КАЛИНИНГРАДСКАЯ ОБЛАСТЬ: ОТ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИХ ДИСКУССИЙ – К СТРАТЕГИИ НАРАЩИВАНИЯ ПРЕИМУЩЕСТВ

Использование потенциала транс-граничного сотрудничества часто связывается с концепцией “прямого соседства”, применимой, прежде всего, к зонам непосредственного соприкосновения России с ЕС758. Превращение Калининградской области (КО) в “пилотный регион” совместными усилиями ЕС и РФ должно было привести к апробированию в нём идей, связанных со специальным визовым режимом, с возможностью открытия внутреннего рынка Евросоюза для этого российского эксклава, и т.д. Однако специфика приграничных территорий состоит в том, что из-за особого отношения государства к своим внешним границам все эти регионы неизбежно вплетены в сложнейшую комбинацию факторов, связанных не только с геоэкономикой, но и с геополитикой и безопасностью.



Калининградская область – типичный (с точки зрения своего внутреннего устройства) регион России, находящийся в нетипичной (с точки зрения своего международного окружения) ситуации. Типичность калининградской ситуации проявляется в следующем наборе характеристик:

  • отсутствие серьёзных внутренних реформ на фоне огромного количества социальных проблем;

  • сильная и неестественная зависимость от экономической политики, проводимой федеральным центром. По сути, “Калининград сидит на игле эксклюзивных федеральных преференций”, особенно в области таможенных пошлин759;

  • коррумпированность регионального экономического пространства: “преференции, дотации и контрабанда – главные препятствия на пути Калининграда к европейским ценностям”760. В “святая святых” российских государственников – Вооружённых Силах – только в 2001 году сотрудниками военной прокуратуры было раскрыто 33 крупных преступления, материальный ущерб от которых составил 6 миллионов рублей761. По словам Петра Щедровицкого, “в области практически нет рентабельных бизнесов, не завязанных на сотрудничестве с таможней”762. Вице-губернатор Анатолий Хлопецкий сам вынужден признать, что “больше половины калининградской экономики находится в нелегальном секторе”763.

  • Недоразвитость транспортной инфраструктуры;

  • Неспособность государственных структур эффективно выполнять свои функции. Валерий Устюгов заявил, к примеру, что паспортные службы “в состоянии обменять около 60 тысяч паспортов в год, но при таких темпах на весь обмен понадобится 5-6 лет”764;

  • слабое планирование и прогнозирование экономического и политического развития, даже в краткосрочной перспективе;

  • привычка относиться к ЕС как к источнику дешёвых или бесплатных кредитов;

  • в лучшем случае – несогласованность, в худшем - высокая конфликтность отношений между основными институциональными акторами (например, между региональной администрацией и Государственным таможенным комитетом). Многие разночтения буквально бросаются в глаза. Допустим, по словам заместителя председателя Комитета по международным делам Совета Федерации Валерия Устюгова, “на ЕС лежит ответственность за создание определённых условий для нормального развития жизнеобеспечения КО”765, в то время как президент РФ считает, что “ответственность за решение проблем Калининграда несёт, конечно, исключительно Российская Федерация”766;

  • слабое развитие структур гражданского общества и малого и среднего бизнеса, без чего невозможна интеграция в сетевые структуры (профессиональные, предпринимательские, общественные) Балтийского региона. Известно, что некоторые влиятельные калининградские деловые люди считают, что отношения между бизнесом и властью носят конфликтный характер767.

  • серьёзные бизнес-проблемы: к примеру, долги “Калининградавиа” Литве, выплату которых местные СМИ посчитали делом федеральной власти768. Калининградская область имеет внешнюю задолженность по взятым кредитам, у “Дрезднер банка”, а Счётная палата РФ обнародовала информацию о банкротстве эксклава769;

  • переоценка собственной значимости в рамках балтийского проекта регионостроительства и российского федерализма. Валерий Устюгов, например, считает, что “Калининградская область может стать своеобразным институтом повышения квалификации для российской глубинки”770; а один из местных журналистов утверждает, будто именно губернатору В.Егорову принадлежит заслуга в том, что калининградская проблема была включена в международную повестку дня771;

  • отсутствие системного представления о внешнеполитическом PR. Создание позитивного имиджа Калининградской области пока находится в самом зачаточном состоянии, на уровне неких гипотетических “прообразов”: Давос, Лугано, Геттинген, Познань и пр.772

Нетипичность же ситуации, сложившейся с участием Калининградской области, состоит в том, что это – единственный регион России, “по полной программе” включённый в сложнейшую систему международно-политических отношений. Калининградский конфликт из-за этого разворачивался в формате “борьбы двух суверенитетов” - России и ЕС. Обе стороны действуют по логике и в духе классических представлений эпохи модерна, ставя в центр внимания вопросы о границах, коридорах, таможне, национальных интересах и т.д.

РФ – ЕС

Именно на взаимоотношения между этими двумя акторами приходится основной объём коммуникаций в рамках “калининградской ситуации”. Обе стороны воспринимают калининградскую проблему сквозь призму важнейших государствоцентричных категорий, таких, как суверенитет, границы, контроль за территорией и т.п. “Необходимость получения иностранной визы для того, чтобы попасть из России в Россию – нарушение суверенитета страны”, - полагает Валерий Устюгов, представитель КО в Совете Федерации. “В связи с ситуацией вокруг КО возникла реальная угроза территориальной целостности РФ, причём не со стороны террористов, а со стороны цивилизованной Европы”773, - полагает депутат Государственной думы от ЛДПР Алексей Митрофанов.

Аналогичным образом Ричард Райт, представитель ЕС в Москве, полагает, что “речь идёт о … суверенитете кандидатов в ЕС”774. Нельзя не согласиться с британским исследователем Кристофером Браунингом, полагающим, что, с точки зрения Брюсселя, КО является “вызовом самой субъектности Европейского Союза”; ответ же на этот вызов даётся преимущественно в рамках типично модернистских подходов к территоральности775.

Столкновение двух суверенитетов привело к феномену, известному в западной литературе как securitization, под которым понимается артикуляция проблемы в контексте и сквозь призму проблем безопасности. Глава Еврокомиссии Романо Проди вполне определённо заявил, что “безвизовый режим с Россией угрожает безопасности европейских государств”776.

Сопредседатель Совета по национальной стратегии Иосиф Дискин не без оснований назвал КО “стратегическим товаром Евросоюза”, создавшего “переговорную ситуацию, чтобы за уступки по ней что-нибудь потребовать взамен”777. Косвенно этот тезис был подтверждён словами посла Германии в РФ Эрнста фон Штудница о том, что “при наличии политической воли и независимого подхода проблему КО можно решить за два месяца”778. Возможно, объяснения этим туманным фразам нужно искать в том обстоятельстве, что одна из насущных проблем для Кремля – это добиться поддержки вступления России во Всемирную торговую организацию со стороны ЕС, который требует от Москвы открытия тех или иных сегментов рынка779.

Со стороны РФ тоже имеет место “секьюритизация” калининградской проблемы, проявляющаяся в нескольких аспектах. Первый из них состоит в том, что Россия часто проявляет нежелание обсуждать с ЕС сложные технические детали, связанные с будущим КО. Например, фактически “подвис в воздухе” вопрос о калининградских рыбаках, которые после 2004 года не смогут ловить рыбу в Балтийском море без согласования с Брюсселем780. Вместо решения этих и других реальных проблем Россия публично преподносит калининградский конфликт под эмоциональным углом, используя пафос и риторику ущемлённого национализма. Причём такая линия поведения характерна не только для федеральных, но и для региональных чиновников. К примеру, один из функционеров калининградской областной администрации сравнил расширение НАТО на страны Балтии с тевтонским “Дранг нах Остен” и “даже припомнил немцам поголовное уничтожение древнего народа пруссов, населявшего эти земли в первом тысячелетии”781.

Фактором, усложняющим решение функциональных проблем, является существование в российской политической элите представлений о том, что проблемы КО сознательно обостряются теми силами, которые нацелены на возвращение этой территории в состав Германии (“Германия отнюдь не смирилась с потерей Восточной Пруссии… Вероятность полной потери КО для России становится не умозрительной гипотезой, а весьма вероятной реальностью”782, - читаем мы в одном из влиятельных центральных изданий). Однако, как нам представляется, сами дискуссии о немецкой экспансии “появляются от неуверенности русских людей в своём будущем и в своей идентичности”783.

Второй аспект носит геополитический характер. Дело в том, что достижение полного взаимопонимания между РФ и ЕС по калининградской проблеме предполагает усиление пограничного контроля со странами СНГ, которые являются источниками “теневой” миграции в саму Россию или звеньями в транзитных маршрутах нелегальных переселенцев и беженцев из других (в большинстве своём азиатских) стран по пути на Запад. Однако Россия понимает, что введение визового контроля со странами “ближнего зарубежья” “ставит под угрозу вообще существование СНГ. России придётся выбирать, что для неё важнее” – Содружество или стабильные отношения с Евросоюзом784.

Калининградский конфликт, таким образом, свёл друг с другом двух субъектов мировой политики, находящихся в стадии “транзита” и, следовательно, самоутверждающихся, ищущих своё место в мировой политике и готовых к борьбе за это место. Именно отсюда – жёсткость формулировок, неуступчивость, и даже возврат к риторике времён “холодной войны”, наблюдавшийся во взаимоотношениях между РФ и ЕС начиная с весны 2002 года. Пиком “войны слов” стало предложение некоторых деятелей о строительстве в Калининграде, “неподалёку от стыка границ области с Литвой и Польшей, крупнейшей в Европе атомной станции”.

О России как о “переходном государстве” в последние годы было написано очень много; гораздо реже понятие “транзит” применяется в отношении ЕС, хотя для такой постановки вопроса есть все основания. О значительном объёме политической неопределённости в отношении реализуемой Евросоюзом модели объединения свидетельствуют, как минимум, два фактора: а) сложность, с которой проходили референдумы о присоединении к тем или иным интеграционным механизмам (в Великобритании, Норвегии, Ирландии, Швейцарии); и б) сохраняющаяся возможность превращения проектов Балтийского и Нордического регионостроительства в альтернативу ЕС.

В то же время, было бы значительным преувеличением интерпретировать позицию ЕС исключительно в категориях Realpolitik, поскольку в ней присутствует мощный институционалистский компонент. Жёсткость поведения ЕС можно понять в контексте как современных тревог Европы, так и в контексте прошлого (и чаще всего негативного) опыта взаимоотношений с российскими субнациональными акторами. Дело в том, что Калининградская область – единственный регион РФ, где ЕС имеет реальную возможность воздействовать на те внутренние структуры и процессы, которые несовместимы с европейскими нормами. Другими словами, Калининградская область невольно вбирает в себя бесчисленное множество накопившихся за целое десятилетие претензий как к региональным, так и к федеральным властям России, продемонстрировавшим устойчивую неспособность адекватно воспринимать предупреждающие сигналы, неоднократно посылавшиеся Европой.

По справедливым словам Валерия Устюгова, “Калининград – это способ давления на Россию”, причём отнюдь не всегда негативного для перспектив институционального развития самого Калининграда. Речь идёт о коррупции, нелегальной миграции, неэффективном административном управлении территорией, загрязнении окружающей среды и других проблемных зонах. Действительно, в большинстве других регионов РФ западноевропейские акторы, сталкиваясь с аналогичными проблемами, чаще всего уступали, поскольку не имели адекватных рычагов влияния и защиты собственных интересов. В этом смысле Калининградская область – это “территория реванша”: именно на ней ЕС намерен продемонстрировать России, как важно научиться играть по правилам, начиная от самых простых (наличие у граждан паспортов для заграничных поездок) и заканчивая институциональными (реадмиссия незаконных мигрантов, ужесточение экологических стандартов, снижение “теневого” сектора приграничного взаимодействия).

Стратегии поведения как ЕС, так и РФ в отношении Калининградского конфликта содержат в себе некоторые концептуальные парадоксы. Их анализ начнём с Европы. Британский исследователь Кристофер Браунинг из Копенгагенского института мирных исследований описал так называемый “internal / external security paradox” (“парадокс внутренней и внешней безопасности”), характерный для позиции ЕС785. Его суть состоит в том, что Евросоюз воспринимает Калининградскую область сквозь призму безопасности (что соответствует известной концепции securitization), то есть делает всё, чтобы этот российский регион не стал источником угроз для внутренней безопасности западноевропейских стран (речь идёт и о нелегальных мигрантах, торговле людьми, коррупции и преступности, контрабанде, различных заболеваниях и пр.). Однако, укрепляя свою внутреннюю безопасность, ЕС одновременно рискует снизить уровень своей внешней безопасности, поскольку существует реальная перспектива усиления конфликтности и даже конфронтации с Россией, что потенциально чревато милитаризацией Калининградской области и новой напряжённостью на линии взаимоотношений Москвы с Балтийскими государствами.

Но ещё более противоречиво смотрится позиция России. С одной стороны, одна часть федеральной власти неоднократно – и достаточно убедительно - доказывала необходимость признания особого статуса для Калининградской области (что нашло отражение, в частности, в самой формулировке соответствующего закона об ОЭЗ). Было сказано много справедливых слов о важности учёта специфики, если не уникальности, эксклава (заместитель председателя Комитета Государственной думы по обороне Алексей Арбатов; бывший председатель Совета Федерации Владимир Шумейко, министр экономического развития и торговли Герман Греф, директор Института экономики переходного периода Егор Гайдар и другие деятели). Такой подход, основанный на геоэкономических принципах и соответствующий функционалистским представлениям о международных процессах, подразумевал невозможность либо неэффективность применения по отношению к Калининградской области унифицированных, одинаковых для всех субъектов региональной политики РФ критериев. По словам премьер-министра Михаила Касьянова, “отсутствие визового режима для жителей Калининградской области было бы идеальным вариантом”. Сам министр иностранных дел И.Иванов первоначально тоже высказывался в том духе, что “должен быть специальный режим” для сохранения для жителей КО свободного сообщения с остальной Россией. Более того, глава МИДа был уверен, что заявления ЕС о невозможности исключений не вписываются в нормальную переговорную позицию: “Есть нестандартные ситуации, которые требуют исключений”.

С другой стороны, парадоксальным образом федеральная власть начала противиться попыткам стран ЕС предложить в чём-то нестандартные, применимые только к данному региону рецепты решения её проблем. Москва всё чаще стала заявлять, что исключительные условия для Калининградской области неприемлемы с точки зрения слабо артикулированных государственных интересов. По словам главы делегации ЕС на переговорах по Калининграду, Россию не устраивает открытие в этом городе достаточного количества консульских служб стран Шенгенской зоны. Первые лица государства стали склонны считать, что “не может быть никаких особых прав и льгот” для Калининградской области. Вот слова главы МИДа: “Нельзя создавать режим для жителей Калининграда, отличный от всех других граждан России. Этот вариант неприемлем”786. При этом сама Россия, не замечая противоречивости и двойственности своей позиции, предлагает странам ЕС заключить с ними отдельные, то есть сепаратные, соглашения о визовом режиме.

Такая позиция российских официальных лиц, ставшая преобладающей после 2000 года, объясняется, очевидно, осознанием ими того обстоятельства, что Калининградская область может получить новые, дополнительные преимущества с точки зрения интеграции в европейские структуры. Именно эта перспектива не устраивает Москву и доставляет ей дискомфорт.

Переход от концепции признания особых калининградских условий к концепции уравнивания этого эксклава с другими региональными акторами отражает внутренние дилеммы всей системы российского федерализма, его сложный путь к самоопределению. Усиление централизаторских тенденций в политике федерального центра привело к закреплению отношения к Калининградской области как к “заложнице” большой политики. В результате этого решение конкретных, локальных проблем обусловливается принятием решений другого, более широкого порядка. Многие российские политики и эксперты, в частности, заявляют, что для более интенсивной интеграции Калининградской области в региональные балтийские структуры России должны быть предложены некие стимулы (то есть, другими словами, вознаграждение или материальная компенсация в виде, например, новых программ технического содействия). Такая постановка вопроса, напоминающая банальный торг (к примеру, губернатор Владимир Егоров предложил провести паспортизацию калининградцев “на деньги ЕС”), отказывается признать одну очевидную вещь, а именно – то, что интеграция сама по себе, без каких бы то ни было внешних “пряников”, является важнейшим фактором успеха трансформации России, необходимым элементом её эволюции в сторону демократии и рыночной экономики.

Тем не менее, сложно избавиться от впечатления о том, что федеральная власть нацелена не столько на нахождение выхода из калининградского “тупика”, сколько на получение преимуществ при решении иных, геополитических по своей сути, проблем, либо далеко выходящих за рамки региональных, либо не имеющих к ним прямого касательства. Такой подход отчётливо проявляется по следующим направлениям:



  • при взаимоотношениях с ЕС Россия мотивирована получением статуса государства с рыночной экономикой и возможностью безвизового обмена со странами Шенгенской группы (от лидеров СПС до “Единой России”);

  • в продолжающемся стремлении к противопоставлению России НАТО федеральная военная элита не скрывает своих намерений сохранять высокий уровень милитаризации эксклава;

  • Россия методично пытается привлечь к участию во всём комплексе балтийских проблем Белоруссию, что нельзя интерпретировать вне широкого контекста политики РФ в странах “ближнего зарубежья”.

Вот, к примеру, цитата из резолюции Государственной думы: “в связи с ситуацией вокруг Калининградской области возникла реальная угроза территориальной целостности РФ”. Таким образом, речь идёт прежде всего о проблемах государства. Федеральные издания часто позволяют себе спекулятивные, если не провокационные рассуждения в стиле “Германия отнюдь не смирилась с потерей Восточной Пруссии”, “Евросоюз отбирает у России её западный анклав”, или “финны рассчитывают через калининградскую калитку подобраться к северным и северо-западным энергетическим месторождениям”. Наличие этих “побочных” факторов геополитического и дипломатического порядка усложняет и тормозит решение конкретных проблем кризисных территорий, к числу которых относится и Калининградская область.

После последних губернаторских выборов в Калининградской области федеральный центр, казалось бы, достиг своей ближайшей цели: во главе региона встал человек из военной элиты, чей промосковский настрой подтверждается его отказом ставить вопрос об особых правах, не говоря уже об автономии, области (подготовку президентской администрации к выборам губернатора Калининградской области так описал один из сотрудников мэрии Калининграда: “Шефа просто вызвали в Кремль и доходчиво объяснили, что следующим губернатором будет командующий Балтийским флотом адмирал Владимир Егоров. И что он, Юрий Савенко, ему в этом поспособствует”). Однако, рецентрализация власти пока не стала надёжным подспорьем для решения всего комплекса проблем, связанных с обеспечением интересов Калининградской области. Юрий Солодухин, глава Института системных проектов, справедливо полагает, что у Москвы нет ясного представления о том, какой должна быть федеральная политика по отношению к Калининградской области. Косвенно неэффективность политики Москвы в Калининградской области признал и В.Путин, заявивший, что “уровень жизни в области ниже общероссийского в 1,4 раза… В области процветают социально опасные заболевания … и высокий уровень преступности… Всё это, как ни странно, происходит на фоне, казалось бы, постоянного внимания федерального центра”. Назначение президентом России Д.Рогозина своим специальным представителем по Калининградской области отражало неудовлетворённость главы государства ходом переговоров с ЕС и результатами, которых достигло МИД.

В результате комбинации названных факторов Калининградская область проигрывает борьбу за свою европейскую идентичность, в том числе и в информационном плане. Доказательством этому служит тот факт, что она продолжает устойчиво ассоциироваться в общественном мнении стран ЕС с эксклюзивным источником рядом опасностей и угроз. В российских же политических кругах Калининградская область чаще воспринимается всего лишь как территориальная административно-управленческая единица, но не как субнациональный регион, потенциально способный к подключению к формирующимся транс-национальным регионам. Таким образом, вопрос о том, может ли Калининградская область превратиться в органическую часть Балтийской и (или) Нордической Европы, одновременно оставаясь рядовым субъектом Российской Федерации, остаётся открытым.

Москва – Калининградская область.

Этот “вектор” формируется при преобладании позиции федерального центра. Начиная с прихода к власти президента В.Путина, даже создание особых условий для КО стало ставиться под вопрос в федеральном истэблишменте. Создалась парадоксальная ситуация, при которой региональные лидеры (в частности, вице-губернатор Псковской области Владимир Бланк787), которые, казалось бы, должны были ревностно относиться к любым льготам для других субъектов федерации, убеждают федеральный центр в необходимости учитывать специфику КО. Однако призывы к гибкости наталкиваются на заявления типа того, который сделал Дмитрий Рогозин: “задача России не в том, чтобы добиться для калининградцев свободного выхода в Европу, а в обеспечении им возможности для проезда в остальные регионы России и доступе россиян в КО”788.

В то же время калининградский конфликт является наглядным примером рассогласованности процесса принятия внешнеполитических решений в России. До 1999 года МИД вообще не обращал на Калининградскую область особого внимания.

Многие начинания федерального центра в отношении КО заканчивались неудачей. Именно так обстояло дело, например, с экспериментом по выдаче виз для иностранных туристов на границе: “всемогущая российская бюрократия изыскала такие формы и методы, написала такие инструкции и поставила дело таким образом, что никакого облегчения не получилось, а получилось издевательство ценой 35 долларов”789. Многие решения российского правительства в отношении КО воспринимаются в самом этом регионе критически: к примеру, это касается низкой эффективности проекта строительства паромной переправы и нового порта в Балтийске790.

КО, в свою очередь, имеет очень мало рычагов для воздействия на поведение центральных властей. Приход к власти губернатора В.Егорова с его подчёркнутой лояльностью федеральному центру привёл к дальнейшему ослаблению переговорных позиций КО. В экспертных кругах существует уверенность в том, что областная “администрация фактически не готова к обсуждению стратегических вопросов”791.

Негативное отношение к КО в правительстве в значительной степени связано с фактическим провалом особой экономической зоны. “Внешнеторговое сальдо области … с 1995 года стало устойчиво отрицательным. Мало того, Калининградская область превратилась в транзитный коридор, через который без уплаты таможенных налогов и сборов ввозятся товары на всю территорию России… Так и не была достигнута главная цель создания ОЭЗ – привлечь значительные объёмы инвестиций”792.


Калининградская область – ЕС.

С сожалением приходится констатировать практически полное отсутствие регулярной коммуникации по этой линии. В значительной степени слабость международных позиций КО связана с закрепившимся за ней имиджем “анклава, где властвует коррупция”. “После избрания Л.Горбенко в 1996 году иностранные инвесторы спешно сбежали из региона, поскольку там значительно усилилось влияние представителей криминальных кругов, в сферу интересов которых входит контрабанда, наркотики и проституция” , - эта оценка одной из западных газет является вполне типичной.

Конечно, в политико-академическом сообществе КО есть силы, осознающие необходимость повышения внешнеполитической роли региона. Процесс обозначения особых интересов КО во многом связан с интенсивными дискуссиями о её идентичности. Однако вот мнение одного наблюдателя: “Здешним жителям ужасно нравится именовать себя европейцами и подчёркивать свою особость… На европейцев они похожи ровно до того момента, пока не открывают рот. Потому что говорят примерно следующее: “Россия должна платить нам дотации за то, что мы от неё оторваны. И пенсии – за то, что отстаиваем тут её интересы. И предоставить скидки на все виды транспорта”793. В том же духе выдержана и другая оценка: “Калининградцы сами тоже преуспели, чтобы не стать Европой: срыли замок прусских королей, долгое время не допускали европейцев на могилу Канта. Даже когда решили поставить мемориал общеевропейцу И.Бродскому в местном парке, так опять ветераны нашли возражения”794. На этом фоне фраза о том, что “губернатор В.Егоров добился того, чтобы калининградская проблема была включена в повестку общеевропейских совещаний, двухсторонних переговоров на президентском и правительственном уровне”795 выглядит как банальный пример пиар-технологий.
Калининградская область – Польша и Калининградская область – Литва.

Отношения между этими акторами развиваются в рамках отрабатываемой модели Балтийского регионостроительства, однако КО в основном способна лишь адаптировать некоторые подходы, генерируемые за её пределами. Такая пассивность объясняется как слабыми полномочиями властей КО в области транс-граничных взаимоотношений, так и недостаточным развитием в российском эксклаве негосударственных организаций, которые должны взять на себя важнейшую роль в воплощении в жизнь сетевых, горизонтальных вариантов интеграции.

Между тем, по словам президента Института системных проектов и члена Экспертного совета при полномочном представителе президента в Северо-Западном федеральном округе Юрия Солодухина, Польша и Литва для жителей КО является большей реальностью, чем Россия. “Особенно активно действует в последнее время Литва. В 2000 году объём её торговли с КО вырос на 20%; по числу совместных предприятий она обогнала Германию и догоняет Польшу”796.
Калининградская область: инновационный потенциал «пилотного региона»

Говорить о роли КО в контексте российско-европейских отношений можно, используя термин ‘margin’. Как было упомянуто выше, согласно концепции ряда европейских авторов конструктивистского направления, ‘margin’ – это такая окраина, которая не только не синонимична неполноценности, но и часто позволяет решающим образом влиять на ход международных процессов и позиции ведущих мировых акторов797. Идею Ноэля Паркера о том, что окраины являются не только «продуктами» держав-лидеров, но и сами способны воздействовать на эти державы, развили Кристофер Браунинг и Пертти Йонниеми из Датского института международных отношений. С одной стороны, окраинные территории могут способствовать снижению значимости границ (de-bordering) и, соответственно, «пост-модернизации» политического пространства. В частности, основы такого подхода содержатся в финской концепции «Северного измерения», которая видит в окраинах «посредников», «контактные пространства», сглаживающие жёсткость оппозиции Восток - Запад. С другой стороны, окраинные территории могут содействовать укреплению границ (bordering) и в этом смысле – поддерживать те принципы национальной исключительности и суверенитета, которые заложены в вестфальской системе798.



В контексте настоящего анализа особенно важной представляется идея о возрастающей значимости окраин («маргинальных», пограничных территорий) в Европе. Оптимальным «маршрутом» эволюции Калининградской области был бы переход от периферийности к статусу «стыковочного региона». Основы такого сдвига уже намечаются: калининградский политический дискурс постепенно переходит от изрядно поднадоевшего обсуждения минусов своего эксклавного геополитического положения к дискуссиям о тех шансах, которые открываются перед регионом в связи с расширением ЕС и временным компромиссом, достигнутым между РФ и ЕС по транзитному вопросу в 2003 году.

Факторы инноваций

У западного эксклава России есть мощный неиспользованный потенциал, который определяется несколькими факторами, которые можно разделить на несколько уровней.



Внутрирегиональные факторы

Во-первых, КО демонстрирует важность и необходимость более активного и настойчивого формулирования региональных интересов в рамках взаимоотношений региона с федеральным центром. В условиях воссоздания «вертикали власти» КО остаётся одним из факторов, иллюстрирующих важность регионализации российского политического пространства в плане сохранения политических и организационных возможностей для местных решений и инициатив.

Во-вторых, перспективы области определяются большим, чем в большинстве других регионов России, потенциалом адаптации лучшего европейского опыта, связанного как с принятием соответствующих законов и созданием эффективных институтов, так и с внедрением европейской культуры политических отношений внутри региона. В этом контексте следует упомянуть позитивный опыт принятия закона КО, впервые на региональном уровне регулирующего доступ граждан к информации, что представляется чрезвычайно важным с точки зрения создания антикоррупционной среды и основ прозрачности и гласности во взаимоотношениях гражданского общества с государством. Другим позитивным примером из того же ряда является практика конкурентных выборов уполномоченного по правам человека в КО (И.Вершинина), в результате чего эта должность, в отличие от подавляющего большинства других регионов страны, в политико-административном отношении не контролируется губернатором.

Внутрироссийские факторы

Во-первых, ситуация, сложившаяся вокруг КО, внесла важный вклад в пересмотр традиционных государствоцентричных концепций безопасности, результатом чего стало широкое распространении в российском политическом дискурсе концепта "мягкой" безопасности. Он основан на убеждении в том, что "безопасность лежит в основе нашего индивидуального и коллективного существования"799. Составным элементом такого подхода является комплекс идей о "человеческой безопасности", базирующихся на превращении людей - а не институтов - в основной референтный объект безопасности, которая в результате принимает социетальный характер800. КО – один из тех регионов России, опыт взаимодействия которого с партнёрами по Нордическо-Балтийскому региону может оказаться востребованным для дальнейшего продвижения идей о «мягкой безопасности» и внедрении их в политическую повестку дня.

Во-вторых, в значительной степени благодаря Калининградской ситуации правительство обратило внимание на практические проблемы, связанные с паспортизацией населения. Характерной является следующая цитата из калининградской газеты: «Удивляет трагическое заламывание рук по поводу сложностей транзита. Дескать, военные не могут по военным документам ездить через Литву. Так выдайте офицерам, помимо их книжек, ещё и паспорта! Можете сохранить паспорта и военным – срочникам. Всё это технические проблемы»801.

Факторы европейского масштаба

Калининградская область является неотъемлемым элементом многих интеграционных проектов в Балтийской Европе: сюда следует отнести и транспортные коридоры, и проекты типа «2К» (Калининград – Клайпеда), и экологические программы, и сотрудничество между неправительственными организациями, вузами, академическими институтами. Уникальность Калининградской ситуации состоит и в том, что этот регион участвует одновременно в трёх еврорегионах, участниками которых становятся не только субнациональные органы власти и управления, но и различные профессиональные и деловые организации, образовательные учреждения и другие структуры, совокупностью своего потенциала создающие эффект сетевого взаимодействия (networking).

Существенным фактором инноваций европейского масштаба является потенциальная включённость КО одновременно в два проекта регионостроительства - Балтийский и Нордический. Нордический проект - это классический пример того, как некогда "маргинальный" (то есть геополитически находящийся на удалении от центра Европы) регион может получить преимущества от своего расположения: он не только выжил в качестве отдельной пространственной единицы, но и стал реальным конкурентом своих более могущественных соседей. Именно здесь следует искать возможности "экспорта" Нордической модели безопасности в Балтийский регион. В силу этого северо-западные регионы России, включая КО, имеют шанс повлиять на этот процесс, поскольку он развивается одновременно в нескольких плоскостях, в том числе и в сфере публичных дебатов, конференций, неформального обмена мнениями, то есть в тех сферах, где ни у кого нет оснований претендовать на интеллектуальную гегемонию.

С одной стороны, КО активно влияет на понимание того, что «логика Шенгена («либо внутри, либо вне») не подходит» в качестве универсального варианта решения всех проблем802. С другой стороны, Калининградская область – единственный регион РФ, где ЕС, в свою очередь, имеет реальную возможность воздействовать на те внутренние структуры и процессы, которые несовместимы с европейскими нормами.

Кроме того, КО выполняет важнейшую функцию существенной корректировки многих сторон внешней политики России. Если бы не калининградская ситуация, федеральный центр, вероятно, ещё долго не подписывал бы первый договор о реадмиссии с Литвой, который может стать знаком готовности России понять озабоченность стран ЕС проблемой нелегальных иммигрантов. Не будь калининградской проблемы, президент В.Путин не объявил бы одним из приоритетов европейской политики достижение безвизового обмена с ЕС, и не признал бы необходимость полноценного партнёрства с Польшей и Литвой. Всё это доказывает теоретический тезис о способности окраинных территорий прямо либо косвенно воздействовать на позиции ведущих мировых акторов.

В целом же, ситуация вокруг Калининграда подталкивает Россию к принятию «правил игры» «пост-суверенного мира»803. Как полагает Пертти Йонниеми, суть Калининградской проблемы – в том, удастся ли при её решении, выйдя за пределы «вестфальской логики», а значит - добиться пересмотра традиционных, классических представлений о власти, территориальности и пространственности. Некоторые подвижки в этом направлении имеют место: например, российское правительство терпимо отнеслось к тому факту, что жители КО получат особые привилегии при получении польских виз, хотя до этого МИД РФ отрицал возможность каких бы то ни было льгот или особых условий для калининградцев.

В рамках такой перспективной стратегии важнейшую роль должен сыграть сам факт участия как России в целом, так и её отдельных акторов, в формировании того, что можно назвать "потоками", определяющими контуры новых, пока ещё слабо освоенных "пространств", социально и интеллектуально конструируемых. Границы этих пространств определяются не столько географическими категориями, сколько “чувством принадлежности”, набором добровольно разделяемых норм и ценностей, приверженностью определённым процедурам. В таком понимании регионализма нет ничего автоматического, раз и навсегда данного (того, что Пертти Йонниеми назвал “замороженным”, строго зафиксированным, унифицированным804). Такой регионализм не проводит чёткой и однозначной разделительной линии между “инсайдерами” и “аутсайдерами”: поскольку взаимодействие строится преимущественно по сетевому принципу, то право каждого субъекта – как подключиться к “островкам безопасности”, так и остаться в стороне.


Каталог: old -> Departments -> International relations
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact
Departments -> Учебная программа дисциплина: Физическая культура Направления подготовки: 031300. 62 031600. 62
Departments -> Учебно-методический комплекс по дисциплине " финансы и кредит" Нижний Новгород 2004 Печатается по решению редакционно-издательского совета гоу нглу им. Н. А. Добролюбова
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения
1   ...   23   24   25   26   27   28   29   30   ...   83

  • Жёсткий” регионализм “ Мягкий” регионализм
  • Направления развития публичных отношений в области Балтийской безопасности
  • 3. КАЛИНИНГРАДСКАЯ ОБЛАСТЬ: ОТ ГЕОПОЛИТИЧЕСКИХ ДИСКУССИЙ – К СТРАТЕГИИ НАРАЩИВАНИЯ ПРЕИМУЩЕСТВ
  • Москва – Калининградская область.
  • Калининградская область – ЕС.
  • Калининградская область – Польша и Калининградская область – Литва.
  • Факторы инноваций