Military security, geopolitics, Inventing «common identity»

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Military security, geopolitics, Inventing «common identity»



страница17/83
Дата03.07.2018
Размер6.49 Mb.


1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   83

Military security, geopolitics, Inventing «common identity»

border control, state-to-state (cultural or security),

relations, center-periphery community-building projects


relations within Russia, in fixed territories

integration as seen from an

administrative angle

Cognitive Ideas Normative Ideas




Sub-national actorship in «symbolic geographies,

international arena, non- trans-border liaisons

military (non-traditional

security, civil society

problematique, horizontal

models of integration


Soft Regionalism




This typology again brings us back to my argument that institutions and ideas are closely interlinked. What is shown is that social knowledge production and territoriality are intertwined in Russia’s North West491. More specifically, one may discern four segments of intellectual space, each one located at a specific intersection of certain patterns of predominant ideas and forms of regionalism. Thus, the first segment might be occupied by a number of think tanks (like the Expert Council of Cherkesov’s district administration or the RAND Corporation) that promote cognitive, expert-based ideas within the framewok of hard models of regionalism. The second segment is reserved for producers of normative ideas that also stick to hard regionalism. The third segment visualizes normative ideas being spread as a part of a soft regionalism model – this is the correct location for those advocating the Baltic and Nordic identity projects. Finally, the fourth segment is a home for those cognitive actors (CSR-NW, »Strategia» Center in St. Petersburg, COPRI, TAPRI) that contribute to promoting the soft version of region building.


ПЕРИФЕРИЙНОСТЬ, ОКРАИННОСТЬ, МАРГИНАЛЬНОСТЬ?

К ПРОБЛЕМАТИКЕ ВНЕШНИХ ГРАНИЦ ЕВРОПЫ

А.С.Макарычев492







Курс на максимально тесное взаимодействие с ЕС стал одним из приоритетов внешней политики России в начале 21 века. Россия действительно хочет интегрироваться в Европу, однако при этом возникает существенный вопрос: достаточно ли ясно российские политики понимают, что представляет собой та Европа, с которой мы соседствуем и контактируем? Является ли она «мягкой империей», наднациональным «сверхгосударством», или конгломератом различных акторов с их интересами, идентичностями и выражающими их институтами?

«Европа измерений»?

Особенность «европейского проекта» в его нынешнем облике состоит в том, что в нём тесно переплетены векторы как эпохи модерна, так и постмодерна. Параллельно централизаторскому, этатистскому тренду, который обычно принято ассоциировать с Брюсселем и евробюрократией, Европа представлена множеством других, компенсирующих векторов, чьи импульсы в совокупности направлены на пересмотр традиционных, классических представлений о власти, территориальности и пространственности. Этим векторам, привносящим в облик ЕС характерные черты эпохи постмодерна, ещё не придумано точного и устраивающего всех названия: кто-то говорит об «инициативах», «программах» или «рамках» трансграничного сотрудничества, но наиболее адекватным кажется понятие «измерение» (уже введён в оборот термин dimensionalism, характеризующий новый, весьма гибкий формат отношений между «ядром» ЕС и примыкающими территориями).

Векторов, направленных в сторону регионализации (а значит – децентрализации) «европейского проекта», можно насчитать несколько:


  • Средиземноморский, воплощённый в «Барселонском процессе» (включающем в себя, помимо ЕС, Турцию, Алжир, Египет, Израиль, Иорданию, Ливан, Марокко, Сирию, Тунис, Палестину), Конференции по безопасности и сотрудничеству в Средиземноморье (функционирующей в рамках ОБСЕ), Средиземноморском форуме (существующем с 1994 года под эгидой Франции и Египта), а также «Агадирском процессе», направленном на формирование рамок торговых отношений арабских стран с Западной Европой493;

  • Северный (Нордический) в виде инициированного Финляндией «Северного измерения», получившей официальный статус в рамках Евросоюза;

  • Баренц-Евроарктический, находящийся под политическим спонсорством Норвегии;

  • Центральноевропейский, включающий Вышеградскую группу (Чехия, Словакия, Польша, Венгрия) и поддерживаемую Италией Центральноевропейскую инициативу;

  • Черноморский в виде Черноморского экономического сотрудничества;

  • Восточный: в начале 2003 года Польша объявила о возможности разработки и реализации в рамках ЕС проекта с условным названием «Восточное измерение».

Таким образом, мы видим, что последнее десятилетие 20 века прошло в Европе под знаком формирования новых моделей пространственной организации власти и управления, условно называемых «новым регионализмом». Некоторые специалисты используют образ «новых геометрий» территориального устройства, понимая под ним целый ряд форм региональной интеграции, которые скрываются под самыми разными терминами. Это и «треугольники» (например, «Веймарский», включающий в себя Германию, Францию и Польшу), и «группы» (Вышеградская), и «зоны» (Балтийская зона свободной торговли), и «круги безопасности»494, и «арки», и «сети» (например, о возрождении Ганзейского союза часто говорят как о «сетевом проекте»), и даже «бананы» (зона экономического благополучия, идущая от юго-востока Англии через север Франции в страны Бенилюкса и далее через Рейн в Швейцарию, получила эпитет «голубой банан»)495.

Тот факт, что отнюдь не все из них называют себя регионами (в более или менее устоявшемся смысле этого слова), является показателем того почти постмодернистского состояния неопределенности, в котором находится «новый регионализм». Взять, допустим, так называемую Центральную Европу: что, с географической точки зрения, следует понимать под этим термином? Польшу, Венгрию, Чехию и Словакию, образующих «Вышеградскую группу» и претендующих на монопольное использование «брэнда» Центральной Европы? Или Центральноевропейскую ассоциацию свободной торговли, куда, помимо четырех вышеназванных стран, входит еще Словения, Румыния и Болгария? Или еще более обширную зону, на которую распространяется патронируемая Италией Центральноевропейская инициатива?

Региональное деление Европы выглядит действительно очень нечетко, «калейдоскопически». Можно говорить, например, о Нордическом регионе, а можно – о Нордическо-Балтийском. Деление посткоммунистического пространства Европы на Центральную, Восточную и Юго-Восточную части, довольно часто встречающееся в литературе, тоже является весьма условным (непонятно, например, куда следует относить Балтийские республики) и политически мотивированным496. В польском внешнеполитическом дискурсе, к примеру, очень редко встречается признание существования Балтийского региона, поскольку Польша, претендующая на неформальное лидерство среди стран, соседствующих с Россией, последовательно подчёркивает приоритетность для ЕС именно Центральной Европы.

Все эти «регионализмы» очень разные: некоторые приняли форму программ, реализуемых под эгидой ЕС («Северное измерение»), некоторые только претендуют на этот статус («Восточное измерение»), а другие реализуются под контролем отдельных государств или их групп (Баренц-Евроарктический Совет). Многие региональные пространства зародились на основе неформальных механизмов сотрудничества: например, Альпийско-Адриатическое Сообщество, ставшее плодом совместных усилий Италии, Австрии, Словении, Хорватии и Венгрии; или четырёхсторонняя Адриатическо-придунайская группа, состоящая из представителей Италии, бывшей Югославии, Австрии и Венгрии. В результате создается ситуация, которую метафорически можно назвать «регионализм без регионов» в том смысле, что регионы превратились в некие «воображаемые пространства», очертания которых определяются, с одной стороны, их идентичностями, репрезентациями, нарративами, культурными полями и потоками, а с другой – волей ключевых держав. Эти конструируемые пространства («неомиры»497) могут взаимодействовать друг с другом в сетевом режиме (например, «треугольники роста» в зоне Балтийского моря), могут конкурировать (например, Центральная Европа и Балтийский регион), моделировать опыт предшественников (особенно часто пример берётся с Нордического Совета, созданного в 1953 г.), а могут состоять в иерархических («субконтрактных»498) отношениях (например, Вышеградская группа является не более чем инструментом для быстрейшего вхождения её участников в ЕС).

Одно региональное пространство может формировать другие: например, проект Балтийского регионостроительства строится по уже апробированной ранее Нордической модели: "балтизм", другими словами, представляет собой расширенную - с геокультурной точки зрения - версию "старого нордизма". В результате возникает многоуровневая и сетевая по своей природе система региональных пространств безопасности, во многом обусловленная фактором идентичности. Одним из вариантов симбиоза Нордической и Балтийской Европы стал термин "Новая Северная Европа", куда заносятся зоны, охватывающие "Северное измерение" и Балтийское море499. Возможны и более узкие пространственно-географические “маркеры”. Так, зона пересечения Балтийского и Нордического регионов может быть названа “Балтийским Севером”500. В оборот был введён и ещё один термин - “Восточно-балтийский субрегион”, состоящий из трёх бывших республик СССР.

Несмотря на эту разношерстность, есть несколько параметров, которые объединяют различные проявления «нового регионализма».



Во-первых, появление новых пространственных порядков иллюстрирует то обстоятельство, что географические границы государств больше не совпадают с территориальными очертаниями важнейших проблем, связанных с экологией, безопасностью, экономическими и культурными феноменами. Другими словами, потоковый мир постоянно усложняющихся социально-экономических отношений приобретает структуру, отличную от мира территориального501, в силу чего «реальность места постепенно заменяется сетевыми потоками»502. Эта тенденция хорошо видна на примере еврорегионов: их участниками являются не только субнациональные органы власти и управления, привязанные к определённой территории, но и различные профессиональные и деловые организации, образовательные учреждения и другие структуры, совокупностью своего потенциала создающие эффект сетевого взаимодействия (networking)503. Исходя из этого, «новый регионализм» можно назвать «открытым», поскольку он вполне совместим с глобализацией (то есть создаёт стимулы для участия стран и регионов в процессах интеграции), носит либеральный характер и пытается сделать менее значимыми различия между «инсайдерами» и «аутсайдерами»504: поскольку взаимодействие строится преимущественно по сетевому принципу, то право каждого субъекта – как участвовать, так и остаться в стороне. На это, в частности, направлены «Северное» и (потенциально) «Восточное» измерения Европейского Союза. Одновременно стирается грань между внутренней и внешней политикой основных протагонистов евроинтеграции: «Северное измерение» - это в одинаковой степени и внутриеэсовская программа, и элемент внешней политики Финляндии и ЕС.

Во-вторых, формирование новых трансграничных регионов на основе общих ценностей и смыслов приводит к возникновению т.н. "community of a-security", или "non-war community", то есть таких сообществ, которые цементируются не наличием внешних угроз, а взаимозависимостью, стирающей грань между "своими и чужими"505. Этот процесс вполне умещается в рамки концепции "de-securitization", которая предполагает постепенное выведение вопросов, связанных с безопасностью, из сферы взаимного интереса партнёров.

Конечно, такая модель возможна в тех регионах, которые: а) не имеют важного стратегического значения; б) внутренне скреплены ощущением (чувством) общей идентичности. Такая постановка вопроса имеет важное методологическое звучание в контексте давней дискуссии различных течений пост-структурализма и реализма: речь идёт о том, что конфликтов можно избежать не с помощью инструментов типа дипломатических переговоров, "баланса сил" или "коллективной безопасности", а посредством выработки общих идентификационных "маркеров". Схематично это можно представить следующим образом: интеграция  идентичность  интересы  безопасность  стабильность.



В-третьих, «новый регионализм», будучи одним из спонтанных проявлений «постмодернизации» европейского пространства506, в то же время может сознательно и активно использоваться государствами для достижения целей, вполне соответствующих духу модерна: от укрепления влияния отдельных стран (Финляндии - в рамках «Северного измерения», Норвегии - Баренц-Евроарктического проекта, Польши – «Восточного измерения» и т.д.) до расширения Европейского Союза и его отграничения от «не-Европы», будь то Северная Африка, Ближний Восток или СНГ507. В некоторых случаях имеет место «мягкое» деление сфер влияния между рядом стран, каждая из которых в свое время инициировала формирование того или иного регионального проекта. Теперь эти проекты вступают друг с другом в конкуренцию.

В этом же контексте следует упомянуть о стремлении США обозначить своё присутствие и зафиксировать свои геополитические интересы в наиболее значимых из появляющихся в Европе региональных пространствах. Можно для примера сослаться на Североевропейскую инициативу США, сосуществующую с программой «Северное измерение», а также американскую Инициативу сотрудничества в Юго-Восточной Европе (SECI)508. По словам Рональда Асмуса, цель "Североевропейской инициативы" Вашингтона - вернуть Нордическую и Балтийскую части Европы в "европейский мэйнстрим"509. Такая постановка вопроса уводит на второй план вопросы активизации приграничного сотрудничества, вовлечения России в механизмы трансрегионального взаимодействия и определения региональных приоритетов безопасности.


«Новое пограничье»

Следствием описанной ситуации стала необходимость серьезного переосмысления проблемы границ (и, соответственно, пограничья) в Европе в начале 21 века.

В литературе по сравнительной политике и международным отношениям проблема границ исследовалась в различных теоретических ракурсах: с точки зрения геополитики, истории государственной власти, в рамках теорий национализма и экономического функционализма и т.д.. Однако в контексте нашего анализа речь идет о границах не только в их традиционном, классическом понимании как атрибута, очерчивающего пределы государственного суверенитета между нациями. Скорее, разговор следует вести о сложном переплетении различных форм и моделей феномена пограничья, которые невозможно анализировать исключительно в категориях эпохи модерна. Большинство из сегодняшних представлений о границах предполагает возможность реартикуляции и реконфигурации их моделей под воздействием меняющихся восприятий и идентичностей, формирующихся в области публичной политики510.

Здесь необходимо дать некоторые терминологические пояснения. Дело в том, что понятийный аппарат русского языка (равно как и многих других) не вбирает в себя всего разнообразия оттенков феномена пограничья, которое можно найти в англоязычной литературе. В частности, ряд важных разъяснений даёт британский исследователь Ноэль Паркер:



  • Edge” (край) – символ необустроенности, нестабильности, невыгодного расположения, уязвимости перед лицом различных опасностей. Такой подход вполне соответствует взгляду С.Роккана, который объяснял неразвитость приграничных территорий геополитическим соперничеством между соседями511. По С.Роккану, исторически фиксируемая тенденция "высушивания" территорий вблизи границ превращает многие приграничные территории в "объедки геополитической конкуренции" (Калининградская и Псковская области, Карелия и Курильские острова могут подойти под это определение).

  • Периферия - включает в себя высокую степень субординации территории центру и иерархии. Современные экономические пространства имеют тенденцию к поляризации по линии "центр - периферия"; "при этом периферийные территории, как правило, в период кризиса деградируют наиболее быстро, сбрасывая налёт индустриальной модернизации и становясь экономически более примитивными"512. Как правило, функция периферий - играть роль "буферных зон", то есть ограждать центры от негативных влияний извне. Препятствиями для транс-региональной интеграции периферийных территорий поэтому являются их незначительные ресурсы (человеческие, организационные, институциональные) и слабость транспортной инфраструктуры513. Известно, например, что и на западных, и на восточных границах РФ не только туристическая отрасль не вызывает коммерческого интереса, но даже транспортные коммуникации часто являются нерентабельными для обеих сторон.

  • Boundary” в понимании Н.Паркера – это линия, где заканчивается одна территория и начинается другая;

  • Border” для него – это «то, что нужно пересечь для попадания на примыкающую территорию». Следует упомянуть о том, что в экспертный лексикон в последнее время стал внедряться термин 'security border' (граница безопасности) - то есть такая граница, которая очерчивает различные (дополняющие друг друга или конкурирующие) "пространства безопасности".

  • Borderlands - территории, своего рода региональные единицы, имеющие свою специфику, сформированную под воздействием тесного взаимодействия с соседями и мультикультурализма514.

  • Frontier” «требует, чтобы были предприняты какие-то действия» в отношении лежащей за этим фронтиром территории;

  • Margin” - окраина, согласно его концепции, не только не синонимична неполноценности, но и часто позволяет решающим образом влиять на ход международных процессов и позиции ведущих мировых акторов515.

В любом случае, значение и роль границ определяются не столько географическими категориями, сколько “чувством принадлежности”, набором добровольно разделяемых норм и ценностей, приверженностью определённым процедурам. Поскольку всякий социальный объект осуществляет оценку угроз своей безопасности в свете господствующей системы ценностей, представления о границах могут варьироваться в зависимости от культурного контекста516. Границы - это "маркеры идентичности"517. Даже если очертания границ не меняются, могут изменяться взгляды на то, что эти границы представляют собой: являются ли они механизмом кооперации, экспансии или барьером, защищающим от нежелательных внешних воздействий.

Почему изучение феномена приграничья представляется чрезвычайно важным? Во-первых, в силу его повсеместного присутствия; можно говорить о существовании феномена «глобального пограничья» (я заимствую этот термин у М.Ильина, который употребил его, правда, в несколько ином смысле). Большая часть текущих мировых проблем так или иначе связана с преодолением периферийности («поглощение» Восточной Европы Евросоюзом и НАТО), территориальными спорами (Южная Осетия, Курилы), теневыми параметрами трансграничных отношений (наркотрафик, торговля людьми, контрабанда), социальной и политической маргинальностью (Афганистан, Ирак).



Во-вторых, периферийность и пограничность, как следует из сказанного выше, трудно локализовать географически. Находящаяся в самом центре Западной Европы процветающая Швейцария является для ЕС приграничным государством; с другой стороны, Прикарпатский регион, географически располагаясь посредине Центральной Европы, является примером экономической периферии518.

Можно согласиться с точкой зрения о том, что «у Европы нет чётко очерченной периферии, так как каждая из стран в том или ином смысле может оказаться на обочине, равно как и стать центром притяжения или источником новых инициатив»519. Таким образом, мы чаще всего имеем дело не с проблемой границ в её модернистском понимании, а с более сложным комплексом пространственных проблем, связанных не только и не столько с государством, сколько с культурными идентичностями и экономическими потоками.

В-третьих, именно для стран, обладающих теми или иными характеристиками периферии, характерна рефлексия по поводу их места и роли в системе трансграничных отношений (например, дискуссии о «финляндизации» и «постфинляндизации»). Показательно в этой связи появление концепции европейского Севера (Norden) как альтернативы двухполюсной дихотомии Запад – Восток520.

В-четвёртых, в приграничных территориях, как правило, возникают совершенно особые зоны притяжения (и напряжения тоже): Санкт-Петербург и Калининград в известном смысле ближе к «чужим» Хельсинки и Вильнюсу, чем к «своим» Челябинску или Новосибирску521.

В-пятых, в зонах приграничья создаётся наибольшее число международных организаций. В этом смысле можно сказать, что приграничье – это практическая лаборатория теории институционализма. Бум институционального строительства в приграничных территориях можно рассматривать как некую компенсацию за неэффективность глобальных организаций типа ООН или МВФ.

В-шестых, часто реальные проекты обустройства пограничья соседствуют с виртуальными, и отличить их друг от друга бывает довольно сложно. По характерному признанию Ласси Хейнинена, создание еврорегиона «Карелия» часто рассматривается в Финляндии как способ переосмысления национальных границ, как своего рода «возвращение» Карелии посредством её реинтеграции в финское культурное пространство. Такой подход укладывается в рамки концепции de-bordering, то есть понижения значимости границ в контексте процессов интеграции522.


Каталог: old -> Departments -> International relations
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения the four freedoms as part of europeanization process: conditions and effectiveness of the eu impact
Departments -> Учебная программа дисциплина: Физическая культура Направления подготовки: 031300. 62 031600. 62
Departments -> Учебно-методический комплекс по дисциплине " финансы и кредит" Нижний Новгород 2004 Печатается по решению редакционно-издательского совета гоу нглу им. Н. А. Добролюбова
International relations -> Материалы для чтения
International relations -> Материалы для чтения
1   ...   13   14   15   16   17   18   19   20   ...   83

  • Cognitive Ideas Normative Ideas
  • Soft Regionalism
  • А.С.Макарычев 492