Максим Горький Дело Артамоновых Горький Максим Дело Артамоновых

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Максим Горький Дело Артамоновых Горький Максим Дело Артамоновых



страница8/26
Дата03.07.2018
Размер4.1 Mb.


1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   26

Он бормотал, держа голову неестественно прямо, не двигая ею, и это было тоже страшно. Дворник сказал:

- Я бы и молчал, если б не этот случай. От меня она ничего не узнает...

Всё более умиляясь, сам смущённый этим, Пётр твёрдо обещал:

- Крест порукой - она ничего не будет знать.

- Ну - спасибо! А я - в монастырь.

И Никита замолчал, точно уснув.

- Больно тебе? - спросил брат; не получив ответа, он повторил:

- Шею-то - больно?

- Ничего, - хрипло сказал Никита. - Вы - идите...

- Не уходи, - шепнул Пётр дворнику, пятясь к двери мимо него.

Но, когда он вышел в сад и глубоко вдохнул приторно тёплые запахи потной земли, его умилённость тотчас исчезла пред натиском тревожных дум. Он шагал по дорожке, заботясь, чтоб щебень под ногами не скрипел, - была потребна великая тишина, иначе не разберёшься в этих думах. Враждебные, они пугали обилием своим, казалось, они возникают не в нём, а вторгаются извне, из ночного сумрака, мелькают в нём летучими мышами. Они так быстро сменяли одна другую, что Пётр не успевал поймать и заключить их в слова, улавливая только хитрые узоры, петли, узлы, опутывающие его, Наталью, Алексея, Никиту, Тихона, связывая всех в запутанный хоровод, который прятался неразличимо быстро, а он - в центре этого круга, один. Словами он думал самое простое:

"Надо, чтоб тёща скорее переехала к нам, а Алексея - прочь. Наталью приласкать следует. "Гляди, как любят". Так ведь это он не от любови, а от убожества своего в петлю полез. Хорошо, что он идёт в монахи, в людях ему делать нечего. Это - хорошо. Тихон - дурак, он должен был раньше сказать мне".

Но это были не те неуловимые, бессловесные думы, которые смущали и пугали его, заставляя опасливо всматриваться в густой и влажный сумрак ночи. Вдали, в фабричном поселке, извивался, чуть светясь, тоненький ручей невесёлой песни. Жужжали комары. Пётр Артамонов ясно чувствовал необходимость как можно скорее изжить, подавить тревогу. Он не заметил, как дошёл до кустов сирени, под окном спальни своей, он долго сидел, упираясь локтями в колена, сжав лицо ладонями, глядя в чёрную землю, земля под ногами шевелилась и пузырилась, точно готовясь провалиться.

"Удивительно всё-таки, как Никита одолел песок. Уйдёт в монастырь садовником будет там. Это ему хорошо".

Не заметив, как подошла жена, он испуганно вскочил, когда пред ним, точно из земли, поднялась белая фигура, но знакомый голос успокоил его несколько:

- Прости Христа ради, что кричала я...

- Ну, что же, - бог простит, я ведь и сам кричал, - великодушно сказал он, обрадованный, что жена пришла и теперь ему не надо искать те мягкие слова, которые залепили бы и замазали трещину ссоры.

Он сел, Наталья нерешительно опустилась рядом с ним, надо было всё-таки сказать ей что-нибудь утешительное, Пётр сказал:

- Я понимаю, что тебе скучно. Веселье у нас в доме не живёт. Чему веселиться? Отец веселье в работе видел. У него так выходило: просто людей мет - все работники, кроме нищих да господ. Все живут для дела. За делом людей не видно.

Говорил он осторожно, опасаясь сказать что-то лишнее, и, слушая себя, находил, что он говорит, как серьёзный, деловой человек, настоящий хозяин. Но он чувствовал, что все эти слова какие-то наружные, они скользят по мыслям, не вскрывая их, не в силах разгрызть, и ему казалось, что сидит он на краю ямы, куда в следующую минуту может столкнуть его кто-то, кто, следя за его речью, нашёптывает:

"Неправду говоришь".

Очень вовремя жена, положив голову на плечо его, шепнула:

- Ведь ты мне - на всю жизнь, как же ты не понимаешь этого?

Он тотчас же обнял её, притиснул к себе, слушая горячий шёпот.

- Это - грех, не понимать. Взял девушку, она тебе детей родит, а тебя будто и нет, - без души ты ко мне. Это грех, Петя. Кто тебе ближе меня, кто тебя пожалеет в тяжёлый час?

Ему показалось, что жена приподняла его и, перевернув в воздухе, приятно обессилила; погружаясь в освежающий холодок, он почти благодарно заговорил:

- Обещал я ему молчать, - не могу!

И торопливо рассказал ей всё, что слышал от дворника о Никите.

- Рубахи твои целовал, - в саду сушились, - вот до чего обалдел! Как же ты - не знала, не замечала за ним этого?

Плечо жены под рукою его сильно вздрогнуло.

"Жалеет?" - подумал Пётр, но она торопливо, возмущённо ответила:

- Никогда, никакой корысти не замечала! Ах, скрытный! Верно, что горбатые - хитрые.

"Брезгует? Или - притворяется?" - спросил себя Артамонов и напомнил жене:

- Он был ласков с тобой...

- Ну, так что? - вызывающе ответила она. - И Тулун - ласков.

- Ну - всё-таки... Тулун - собака.

- Так ты его собакой и приставил ко мне, чтоб он следил за мной, берёг бы меня от свёкра, от Алексея, - я ведь понимаю! Ох, как он мне противен, как обиден был...

Было ясно, что Наталья обижена, возмущена, это чувствовалось по трепету её кожи, по судорожным движениям пальцев, которыми она дёргала и щипала рубаху, но мужчине казалось, что возмущение чрезмерно, и, не веря в него, он нанёс жене последний удар:

- Его Тихон из петли вынул. В бане лежит.

Жена обмякла, осела под его рукой, вскрикнув с явным страхом:

- Нет... Что ты? Господи...

"Значит - врала", - решил Пётр, но она, дёрнув головою так, как будто её ударили по лбу, зашептала, зло всхлипывая:

- Что же это будет? Только смертью батюшки прикрылись немножко от суда людского, а теперь опять про нас начнут говорить, - ой, господи, за что? Один брат - в петлю лезет, другой неизвестно на ком, на любовнице женится, - что же это? Ах, Никита Ильич! Что же это за бесстыдство? Ну - спасибо! Угодил, безжалостный...

Облегчённо вздохнув, муж крепко погладил плечо жены.

- Не бойся, никто ничего не узнает. Тихон - не скажет, он ему приятель, а от нас всем доволен. Никита в монахи собирается...

- Когда?

- Не знаю.

- Ох, скорее бы! Как я с ним теперь?

Помолчав, Пётр предложил:

- Сходи к нему, погляди...

Но, подскочив, точно уколотая, жена почти закричала:

- Ой - не посылай, не пойду! Не хочу, боюсь...

- Чего? - быстро спросил Пётр.

- Удавленника. Не пойду, что хочешь делай... Боюсь.

- Ну - идём спать! - сказал Артамонов, вставая на твёрдые ноги. - На сей день довольно помучились.

Медленно шагая рядом с женою, он ощущал, что день этот подарил ему вместе с плохим нечто хорошее и что он, Пётр Артамонов, человек, каким до сего дня не знал себя, - очень умный и хитрый, он только что ловко обманул кого-то, кто навязчиво беспокоил его душу тёмными мыслями.

- Конечно, ты мне самая близкая, - говорил он жене. - Кто ближе тебя? Так и думай: самая близкая ты мне. Тогда - всё будет хорошо...

На двенадцатый день после этой ночи, на утренней заре, сыпучей, песчаной тропою, потемневшей от обильной росы, Никита Артамонов шагал с палкой в руке, с кожаным мешком на горбу, шагал быстро, как бы торопясь поскорее уйти от воспоминаний о том, как родные провожали его: все они, не проспавшись, собрались в обеденной комнате, рядом с кухней, сидели чинно, говорили сдержанно, и было так ясно, что ни у кого из них нет для него ни единого сердечного слова. Пётр был ласков и почти весел, как человек, сделавший выгодное дело, раза два он сказал:

- Вот у нас в семье свой молитвенник о грехах наших будет...

Наталья равнодушно и очень внимательно разливала чай, её маленькие, мышиные уши заметно горели и казались измятыми, она хмурилась и часто выходила из комнаты; мать её задумчиво молчала и, помусливая палец, приглаживала седые волосы на висках, только Алексей, необычно для него, волновался, спрашивал, подёргивая плечами:

- Как это ты решился, Никита? Вдруг, а? Непонятно мне...

Рядом с ним сидела небольшая, остроносенькая девица Орлова и, приподняв тёмные брови, бесцеремонно рассматривала всех глазами, которые не понравились Никите, - они не по лицу велики, не по-девичьи остры и слишком часто мигали.

Тяжело было сидеть среди этих людей и боязливо думалось:

"Вдруг Пётр скажет всем? Скорее бы отпустили..."

Пётр начал прощаться первый, он подошёл, обнял и сказал дрогнувшим голосом, очень громко:

- Ну, брат родной, прощай...

Баймакова остановила его:

- Что ты? Посидеть надо сначала, помолчать, потом, помолясь, прощаться.

Всё это было сделано быстро, снова подошёл Пётр, говоря:

- Прости нас. Пиши насчёт вклада, сейчас же вышлем. На тяжёлый послух не соглашайся. Прощай. Молись за нас побольше.

Баймакова, перекрестив его, трижды поцеловала в лоб и щёки, она почему-то заплакала; Алексей, крепко обняв, заглянул в глаза, говоря:

- Ну - с богом. У каждого - своя тропа. Всё-таки я не понимаю, как это ты вдруг решился...

Наталья подошла последней, но не доходя вплоть, прижав руку ко груди своей, низко поклонилась, тихо сказала:

- Прощай, Никита Ильич...

Груди у неё всё ещё высокие, девичьи, а уже кормила троих детей.

Вот и всё. Да, ещё Орлова: она сунула жёсткую, как щепа, маленькую, горячую руку, - вблизи лицо её было ещё неприятней. Она спросила глупо:

- Неужели пострижётесь?

На дворе с ним прощалось десятка три старых ткачей, древний, глухой Борис Морозов кричал, мотая головой:

- Солдат да монах - первые слуги миру, нате-ко!

Никита зашёл на кладбище, проститься с могилой отца, встал на колени пред нею и задумался, не молясь, - вот как повернулась жизнь! Когда за спиною его взошло солнце и на омытый росою дёрн могилы легла широкая, угловатая тень, похожая формой своей на конуру злого пса Тулуна, Никита, поклонясь в землю, сказал:

- Прости, батюшка.

В чуткой тишине утра голос прозвучал глухо и сипло; помолчав, горбун повторил громче:

- Прости, батюшка.

И - заплакал, горько, по-женски всхлипывая, нестерпимо жалко стало свой прежний, ясный и звонкий голос.

Потом, отойдя от кладбища с версту, Никита внезапно увидал дворника Тихона; с лопатой на плече, с топором за поясом он стоял в кустах у дороги, как часовой.

- Пошёл? - спросил он.

- Иду. Ты что тут?

- Рябину выкопать хочу, около сторожки моей посажу, у окна.

Постояли минуту, молча глядя друг на друга, Тихон отвёл в сторону тающие глаза свои.

- Шагай, я тебя провожу несколько.

Пошли молча. Первый заговорил Тихон.

- Росы какие сильные. Это - вредные росы, к засухе, к неурожаю.

- Избави бог.

Тихон Вялов сказал что-то неясное.

- Чего? - спросил Никита, несколько испуганный,- он всегда ждал от этого человека особенных слов, раздражающих душу.

- Может - избавит, говорю.

Но Никита был уверен, что землекоп сказал что-то такое, чего не хочет повторить.

- Что ж ты, - не веришь, что ли, в милость божию? - с упрёком спросил он.

- Зачем? - спокойно ответил Тихон. - Теперь - дожди нужны. И для грибов росы эти вредные. А у хорошего хозяина всё вовремя.

Вздохнув, Никита покачал головою.

- Нехорошо как-то думаешь ты, Тихон...

- Нет, я думаю хорошо. Я не глазами думаю.

Снова прошли молча шагов полсотни. Никита смотрел под ноги, на широкую тень свою, Вялов в такт шагам стучал пальцем по дереву топорища.

- Я приду, Никита Ильич, через годок, поглядеть на тебя, - ладно?

- Приходи. Любопытен ты.

- Это - верно.

Он снял шапку, остановился:

- Ну, когда так, - прощай, Никита Ильич! - И, почёсывая скулу, он задумчиво прибавил:

- Нравишься ты мне, по душе. Ты - кроткого духа. Отец твой был умного тела, а ты - духовный, душевный...

Бросив палку на землю, встряхнув горбом, чтоб поправить мешок, Никита молча обнял его, а Тихон, крепко облапив, ответил громко, настойчиво:

- Значит - приду.

- Спасибо.

Там, где дорога круто загибалась в сосновый лес, Никита оглянулся, Тихон, сунув шапку под мышку, опираясь на лопату, стоял среди дороги, как бы решив не пропускать никого по ней; тянул утренний ветерок и шевелил волосы на его неприятной голове.

Издали Тихон стал чем-то похож на дурачка Антонушку. Думая об этом тёмном человеке, Никита Артамонов ускорил шаг, а в памяти его назойливо зазвучало:

"Хиристос воскиресе, воскиресе,

Кибитка потерял колесо".

II

Только в девятую годовщину смерти отца Артамоновы кончили строить церковь и освятили её во имя Ильи Пророка. Строили семь лет; виновником медленности этой был Алексей.

- Бог - подождёт, ему спешить некуда, - бойко, нехорошо шутил он и дважды израсходовал кирпич для храма, один раз - на третий корпус фабрики, другой - на больницу.

После освящения, отслужив панихиду над могилами отца и детей своих, Артамоновы подождали, когда народ разошёлся с кладбища, и, деликатно не заметив, что Ульяна Баймакова осталась в семейной ограде на скамье под берёзами, пошли не спеша домой; торопиться было некуда, торжественный обед для духовенства, знакомых и служащих с рабочими назначен в три часа.

День - серенький; небо, по-осеннему, нахмурилось; всхрапывал, как усталая лошадь, сырой ветер, раскачивая вершины ельника, обещая дождь. На рыжей полосе песчаной дороги качались тёмненькие фигурки людей, сползая к фабрике; три корпуса её, расположенные по радиусу, вцепились в землю, как судорожно вытянутые красные пальцы.

Алексей, махнув палкой, сказал:

- Радовался бы покойник отец, видя, как мы действуем!

- Огорчился бы, когда царя убили, - ответил, подумав, Пётр, не желая поддакивать брату.

- Ну, огорчаться он не очень любил. И жил не царёвым умом, своим.

Поглубже натянув картуз, Алексей остановился, взглянул на женщин; его жена, маленькая, стройная, в простеньком, тёмном платье, легко шагая по размятому песку, вытирала платком свои очки и была похожа на сельскую учительницу рядом с дородной Натальей, одетой в чёрную, шёлковую тальму со стеклярусом на плечах и рукавах; тёмно-лиловая головка красиво прикрывала её пышные, рыжеватые волосы.

- Хорошеет всё жена у тебя.

Пётр промолчал.

- А Никита опять не приехал на годовщину. Сердится, что ли, на нас?

В сырые дни у Алексея побаливала грудь и нога; он шёл прихрамывая, опираясь на палку. Ему хотелось сгладить унылое впечатление панихиды и печаль серенького дня; упрямый во всём, он хотел заставить брата говорить.

- Тёща осталась на могиле поплакать. Всё ещё помнит. Хорошая старуха. Я шепнул Тихону, чтоб он подождал и проводил её; она жалуется на одышку, ходить трудно, говорит.

Артамонов старший негромко и принуждённо повторил:

- Трудно.

- Ты - дремлешь? Что - трудно?

- Тихона рассчитать надо, - ответил Пётр, глядя вбок, на холмы, сердито ощетиненные ёлками.

- За что? - удивлённо спросил брат. - Мужик честный, аккуратен, не ленив...

- Дурак, - добавил Пётр.

Подошли женщины; Ольга приятным голосом, неожиданно сильным для её маленького тела, сказала мужу:

- Уговариваю Наташу, чтоб она отдала Илью в гимназию, а она - боится.

Беременная Наталья шагала сытой уткой, переваливаясь с ноги на ногу; тоном старшей, медленно и в нос, она выговорила:

- А по-моему - гимназия мода вредная. Вот Елена такими словами письма пишет, что и не поймёшь.

- Учить всех, учить! - строго заявил Алексей, сняв картуз, отирая вспотевший лоб и преждевременную лысину; она всползала от висков к темени острыми углами, сильно удлинив его лицо.

Вопросительно поглядывая на мужа, Наталья спорила:

- Помялов верно говорит: от ученья люди дичают.

- Да, - сказал Пётр.

- Вот видите! - удовлетворённо воскликнула Наталья, но муж задумчиво добавил:

- Надо учить.

Брат и Ольга засмеялись; Наталья упрекнула их:

- Что это вы? Забыли? С панихиды идёте.

Взяв её под руки, они пошли быстрее, а Пётр замедлил шаг:

- Я подожду мать.

Его огорчил неприятный человек Тихон Вялов. Перед панихидой, стоя на кладбище, разглядывая вдали фабрику, Пётр сказал вслух, сам себе, не хвастаясь, а просто говоря о том, что видел:

- Разрослось дело.

И тотчас услыхал за плечом своим спокойный голос бывшего землекопа:

- Дело, как плесень в погребе, - своей силой растёт.

Пётр ничего не сказал ему, даже не оглянулся, но явная и обидная глупость слов дворника возмутила его. Человек работает, даёт кусок хлеба не одной сотне людей, день и ночь думает о деле, не видит, не чувствует себя в заботах о нём, и вдруг какой-то тёмный дурак говорит, что дело живёт своей силой, а не разумом хозяина. И всегда человечишка этот бормочет что-то о душе, о грехе.

Артамонов присел у дороги на старый пень срубленной сосны, подёргал себя за ухо и вспомнил, как однажды он пожаловался Ольге:

"О душе подумать некогда".

Он услышал странный вопрос:

- Разве душа живёт отдельно от тебя?

В этих словах ему почудилась бабья шутка, но птичье лицо Ольги было серьёзно; тёмненькие глаза её сияли за стёклами очков ласково.

- Не понимаю, - сказал он.

- А я не понимаю, когда о душе говорят отдельно от человека, как будто о сироте-приёмыше.

- Не понимаю, - повторил Пётр и утратил желание говорить с этой женщиной; очень чужая, мало понятная ему, она всё-таки нравилась своей простотой, но внушала опасение, что под видимой простотой её скрыта хитрость. А Тихон Вялов всегда не нравился ему. Неприятно было видеть это скуластое, пятнистое лицо, странные глаза и прилипшие к черепу уши, спрятанные в рыжеватых волосах, эту туго растущую бороду, походку Тихона, не быструю, но спорую, и всё его неуклюжее, коренастое тело. Неприятно и как будто завидно было его спокойствие; даже аккуратность в работе раздражала. Работал Тихон, как машина, и почти никогда не давал повода упрекнуть его в чём-либо, но и это возбуждало досаду. И всё более неприятно было видеть, что человек этот, с каждым годом глубже врастая в хозяйство, видимо, чувствует себя необходимой спицей в колесе жизни Артамоновых. Странно, что дети любят его так же, как собаки и лошади. Старый волкодав Тулун, посаженный на цепь и озлобленный этим, никого, кроме Тихона, не подпускал к себе, а старший сын, своенравный Илья, послушен дворнику больше, чем отцу и матери.

Чтоб убрать Вялова с глаз, Артамонов предлагал ему место церковного сторожа, лесника, - Тихон отрицательно мотал тяжёлой головою:

- Не гожусь я для этого. А если надоел тебе, - отдохни, отпусти меня на месяц, я к Никите Ильичу схожу.

Именно так он и сказал: отдохни. Это слово, глупое и дерзкое, вместе с напоминанием о брате, притаившемся где-то за болотами, в бедном лесном монастыре, вызывало у Пётра тревожное подозрение: кроме того, что Тихон рассказал о Никите, вынув его из петли, он, должно быть, знает ещё что-то постыдное, он как будто ждёт новых несчастий, мерцающие его глаза внушают:
Каталог: sites -> default -> files -> files -> library
files -> Османбекова Замира Зарифовна, кандидат медицинских наук, старший научный сотрудник, доцент, кафедра клинической психологии ноу впо мпсу программа
files -> Хлебникова Вера Анатольевна, старший
files -> Рекреационные ресурсы алжира
files -> Программы вступительных испытаний, проводимых Омгпу при поступлении на обучение по программам подготовки магистров
files -> Крестьянские переселения и их влияние на экономику казахского кочевого аула Степного края второй половины XIX начала XX вв
library -> Лев Николаевич Толстой Царство божие внутри вас… Лев Николаевич Толстой
library -> Михаил Александрович Шолохов Том Рассказы Собрание сочинений в восьми томах – 1
library -> Борис Леонидович Пастернак Сестра моя, жизнь
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   26