Максим Горький Дело Артамоновых Горький Максим Дело Артамоновых

Главная страница
Контакты

    Главная страница



Максим Горький Дело Артамоновых Горький Максим Дело Артамоновых



страница4/26
Дата03.07.2018
Размер4.1 Mb.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26


- Давай бог, - повторяет он, - хотя и без тебя неплохо жили, ну, может, и с тобой так же проживём.

Артамонов хмурится:

- Двоемысленно говоришь, не дружески.

Барский хохочет, кричит:

- Он у нас - такой!

У Барского на месте лица скупо наляпаны багровые куски мяса, его огромная голова, шея, щёки, руки - весь он густо оброс толстоволосой, медвежьей шерстью, уши - не видны, ненужные глаза скрыты в жирных подушечках.

- Вся моя сила в жир пошла, - говорит он и хохочет, широко открывая пасть, полную тупыми зубами.

К Артамонову присматривается очень светлыми глазами тележник Воропонов, он поучает сухоньким голосом:

- Дела делать - надо, а и божие не следует забывать. Сказано: "Марфа, Марфа, печешися о многом, а единое на потребу суть".

Светлые и точно пустые глаза его смотрят так, как будто Воропонов догадывается о чём-то и вот сейчас оглушит необыкновенным словом. Иногда он как будто и начинал говорить нечто:

- Конечно, и Христос хлеб вкушал, так что Марфа...

- Ну-ну, - останавливал его кожевник Житейкин, церковный староста, куда поехал?

Воропонов умолкал, двигая серыми ушами, а Илья спрашивал кожевника:

- Ты моё дело понимаешь?

- Это зачем? - искренно удивлялся Житейкин. - Дело - твоё, тебе его и понимать, чудак! У тебя - твоё, у меня - моё.

Артамонов пил густое пиво и смотрел сквозь деревья на мутную полосу Оки и левее, где в бок ей выползала из ельника, из болот, зелёной змеёю фигурно изогнувшаяся Ватаракша. Там, на мысу, на золотой парче песка масляно светится щепа и стружка, краснеет кирпич, среди примятых кустов тальника вытянулась длинная, мясного цвета фабрика, похожая на гроб без крышки. Горит на солнце амбар, покрытый матовым, ещё не окрашенным железом, и, точно восковой, тает жёлтый сруб двухэтажного дома, подняв в жаркое небо туго натянутые золотые стропила, - Алексей ловко сказал, что дом издали похож на гусли. Алексей живёт там, отодвинут подальше от парней и девиц города; трудно с ним - задорен и вспыльчив. Пётр тяжелее его, в Петре есть что-то мутное; ещё не понимает он, как много может сделать смелый человек.

По лицу Артамонова проходит тень, он, усмехаясь, смотрит из-под густых бровей на горожан, это - дешёвый народ, жадность к делу у них робкая, а настоящего задора - нет.

Ночами, когда город мёртво спит, Артамонов вором крадётся по берегу реки, по задворкам, в сад вдовы Баймаковой. В тёплом воздухе гудят комары, и как будто это они разносят над землёй вкусный запах огурцов, яблок, укропа. Луна катится среди серых облаков, реку гладят тени. Перешагнув через плетень в сад, Артамонов тихонько проходит во двор, вот он в тёмном амбаре, из угла его встречает опасливый шёпот:

- Незаметно прошёл?

Сбрасывая одежду, он сердито ворчит:

- Досада это мне, - прятаться! Мальчишка я, что ли?

- А не заводи полюбовницу.

- Рад бы не завёл, да господь навёл.

- Ой, что ты говоришь, еретик! Мы с тобой против бога идём...

- Ну, ладно! Это - после. Эх, Ульяна, люди тут у вас...

- А ты - полно, не скучай, - шепчет женщина и долго, с яростной жадностью, утешает его ласками, а отдохнув, подробно рассказывает о людях: кого надо бояться, кто умён, кто бесчестен, у кого лишние деньги есть.

- Помялов с Воропоновым, зная, что тебе дров много нужно, хотят леса кругом скупить, прижать тебя.

- Опоздали, князь леса мне запродал.

Вокруг них, над ними непроницаемо чёрная тьма, они даже глаз друг друга не видят и говорят беззвучным шёпотом. Пахнет сеном, берёзовыми вениками, из погреба поднимается сыроватый, приятный холодок. Тяжёлая, точно из свинца литая, тишина облила городишко; иногда пробежит крыса, попищат мышата, да ежечасно на колокольне у Николы подбитый колокол бросает в тьму унылые, болезненно дрожащие звуки.

- Экая ты дородная! - восхищается Артамонов, поглаживая горячее и пышное тело женщины. - Экая мощная! Что ж ты родила мало?

- Кроме Натальи - двое было, слабенькие, померли.

- Значит - муж был плох...

- Не поверишь, - шепчет она, - я ведь до тебя и не знала, какова есть любовь. Бабы, подруги, бывало, рассказывают, а я - не верю, думаю: врут со стыда! Ведь, кроме стыда, я и не знала ничего от мужа-то, как на плаху ложилась на постель. Молюсь богу: заснул бы, не трогал бы! Хороший был человек, тихий, умный, а таланта на любовь бог ему не дал...

Её рассказ и возбуждает и удивляет Артамонова, крепко поглаживая пышные груди её, он ворчит:

- Вот как бывает, а я и не знал, думал: всякий мужик бабе сладок.

Он чувствует себя сильнее и умнее рядом с этой женщиной, днём - всегда ровной, спокойной, разумной хозяйкой, которую город уважает за ум её и грамотность. Однажды, растроганный её девичьими ласками, он сказал:

- Я понимаю, на что ты пошла. Зря мы детей женили, надо было мне с тобой обвенчаться...

- Дети у тебя - хорошие, они и узнают про нас, - не беда, а вот если город узнает...

Она вздрогнула всем телом.

- Ну, ничего, - шепнул Илья.

Как-то она полюбопытствовала:

- Скажи-ка: вот - человека ты убил, не снится он тебе?

Равнодушно почёсывая бороду, Илья ответил:

- Нет, я крепко сплю, снов не вижу. Да и чему сниться? Я и не видал, каков он. Ударили меня, я едва на ногах устоял, треснул кого-то кистенём по башке, потом - другого, а третий убежал.

Вздохнув, он с обидой проворчал:

- Наткнутся на тебя дураки, а ты за них отвечай богу...

Несколько минут лежали молча.

- Задремал?

- Нет.

- Иди, светать скоро начнёт; на стройку пойдёшь? Ох, умаешься ты со мной...

- Не бойся, - на будни хватило, хватит и на праздник, - похвалился Артамонов, одеваясь.

Он идёт по холодку, в перламутровом сумраке раннего утра; ходит по своей земле, сунув руки за спину под кафтан; кафтан приподнялся петушиным хвостом; Артамонов давит тяжёлою ногой стружку, щепу, думает:

"Олёшке надо дать выгуляться, пускай с него пена сойдёт. Трудный парень, а - хорош".

Ложится на песок или на кучу стружек и быстро засыпает. В зеленоватом небе ласково разгорается заря; вот солнце хвастливо развернуло над землёю павлиний хвост лучей и само, золотое, всплыло вслед за ним; проснулись рабочие и, видя распростёртое, большое тело, предупреждают друг друга:

- Тут!

Скуластый Тихон Вялов, держа на плече железный заступ, смотрит на Артамонова мерцающими глазами так, точно хочет перешагнуть через него и не решается.

Муравьиная суета людей, крики, стук не будят большого человека, лёжа в небо лицом, он храпит, как тупая пила, - землекоп идёт прочь, оглядываясь, мигая, как ушибленный по голове. Из дома вышел Алексей в белой холщовой рубахе, в синих портах, он легко, как по воздуху, идёт купаться и обходит дядю осторожно, точно боясь разбудить его тихим скрипом стружки под ногами. Никита ещё засветло уехал в лес; почти каждый день он привозит оттуда воза два перегноя, сваливая его на месте, расчищенном для сада, он уже насадил берёз, клёна, рябины, черёмухи, а теперь копает в песке глубокие ямы, забивая их перегноем, илом, глиной, - это для плодовых деревьев. По праздникам ему помогает работать Тихон Вялов.

- Сады садить - дело безобидное, - говорит он.

Дёргая себя за ухо, ходит Пётр Артамонов, посматривает на работу. Сочно всхрапывает пила, въедаясь в дерево, посвистывают, шаркая, рубанки, звонко рубят топоры, слышны смачные шлепки извести, и всхлипывает точило, облизывая лезвие топора. Плотники, поднимая балку, поют "Дубинушку", молодой голос звонко выводит:

Пришел к Марье кум Захарий,

Кулаком Марью по харе...

- Грубо поют, - сказал Пётр землекопу Вялову, - тот, стоя по колено в песке, ответил:

- Всё едино чего петь...

- Как это?

- В словах души нет.

"Непонятный мужик", - подумал Пётр, отходя от него и вспоминая, что, когда отец предложил Вялову место наблюдающего за работой, мужик этот ответил, глядя под ноги отцу:

- Нет, я не гожусь на это, не умею людями распоряжаться. Ты меня в дворники возьми...

Отец крепко обругал его.

...Холодная, мокрая пришла осень, сады покрылись ржавчиной, чёрные железные леса тоже проржавели рыжими пятнами; посвистывал сырой ветер, сгоняя в реку бледные, растоптанные стружки. Каждое утро к амбару подъезжали телеги, гружённые льном, запряжённые шершавыми лошадьми. Пётр принимал товар, озабоченно следя, как бы эти бородатые, угрюмые мужики не подсунули "потного", смоченного для веса водою, не продали бы простой лён по цене "долгунца". Трудно было ему с мужиками; нетерпеливый Алексей яростно ругался с ними. Отец уехал в Москву, вслед за ним отправилась тёща, будто бы на богомолье. Вечерами, за чаем, за ужином, Алексей сердито жаловался:

- Скучно тут жить, не люблю я здешних...

Этим он всегда раздражал Петра.

- Сам-то хорош! Задираешь всех. Хвастать любишь.

- Есть чем, вот и хвастаю.

Встряхивая кудрями, он расправлял плечи, выгибал грудь и, дерзко прищурив глаза, смотрел на братьев, на невестку. Наталья сторонилась его, точно боясь в нём чего-то, говорила с ним сухо.

После обеда, когда муж и Алексей уходили снова на работы, она шла в маленькую, монашескую комнату Никиты и, с шитьём в руках, садилась у окна, в кресло, искусно сделанное для неё горбуном из берёзы. Горбун, исполняя роль конторщика, с утра до вечера писал, считал, но когда являлась Наталья, он, прерывая работу, рассказывал ей о том, как жили князья, какие цветы росли в их оранжереях. Его высокий, девичий голос звучал напряжённо и ласково, синие глаза смотрели в окно, мимо лица женщины, а она, склонясь над шитьём, молчала так задумчиво, как молчит человек наедине с самим собою. Почти не глядя друг на друга, они сидели час, два, но порою Никита осторожно и как бы невольно обнимал невестку ласковым теплом синих глаз, и его большие, собачьи уши заметно розовели. Скользящий взгляд его иногда заставлял женщину тоже взглянуть на деверя и улыбнуться ему милостивой улыбкой - странной улыбкой; иногда Никита чувствует в ней некую догадку о том, что волнует его, иногда же улыбка эта кажется ему и обиженной и обидной, он виновато опускает глаза.

За окном шуршит и плещет дождь, смывая поблекшие краски лета, слышен крик Алексея, рёв медвежонка, недавно прикованного на цепь в углу двора, бабы-трепальщицы дробно околачивают лён. Шумно входит Алексей; мокрый, грязный, в шапке, сдвинутой на затылок, он всё-таки напоминает весенний день; посмеиваясь, он рассказывает, что Тихон Вялов отсёк себе палец топором.

- Будто - невзначай, а дело явное: солдатчины боится. А я бы охотой в солдаты пошёл, только б отсюда прочь.

И, хмурясь, он урчит, как медвежонок:

- Заехали к чертям на задворки...

Потом требовательно протягивает руку:

- Дай пятиалтынный, я в город иду.

- Зачем?

- Не твоё дело.

Уходя, он напевает:

Бежит девка по дорожке,

Тащит милому лепёшки...

- Ох, доиграется он до нехорошего! - говорит Наталья. - Подруги мои с Ольгунькой Орловой часто видят его, а ей только пятнадцатый год пошёл, матери - нет у неё, отец - пьяница...

Никите не нравится, как она говорит это, в словах её он слышит избыток печали, излишек тревоги и как будто зависть.

Горбун молча смотрит в окно, в мокром воздухе качаются лапы сосен, сбрасывают с зелёных игол ртутные капли дождя. Это он посадил сосны; все деревья вокруг дома посажены его руками...

Входит Пётр, угрюмый и усталый.

- Чай пить пора, Наталья.

- Рано ещё.

- Пора, говорю! - кричит он, а когда жена уходит, садится на её место и тоже ворчит, жалуясь:

- Взвалил отец на мои плечи всю эту машину. Верчусь колесом, а куда еду - не знаю. Если у меня не так идёт, как надо, - задаст он мне...

Никита мягко и осторожно говорит ему об Алексее, о девице Орловой, но брат отмахивается рукою, видимо, не вслушавшись в его слова.

- Нет у меня времени девками любоваться! Я и жену только ночами сквозь сон вижу, а днём слеп, как сыч. Глупости у тебя на уме...

И, дёргая себя за ухо, он говорит осторожно:

- Не наше бы это дело, фабрика. Нам бы лучше податься в степи, купить там землю, крестьянствовать. Шума-то было бы меньше, а толку - больше...

Илья Артамонов возвратился домой весёлый, помолодевший, он подстриг бороду, ещё шире развернул плечи, глаза его светились ярче, и весь он стал точно заново перекованный плуг. Барином развалясь на диване, он говорил:

- Дела наши должны идти, как солдаты. Работы вам, и детям вашим, и внукам довольно будет. На триста лет. Большое украшение хозяйства земли должно изойти от нас, Артамоновых!

Пощупал глазами сноху и закричал:

- Пухнешь, Наталья? Родишь мальчика - хороший подарок сделаю.

Вечером, собираясь спать, Наталья сказала мужу:

- Хорош батюшка, когда весёлый.

Муж, искоса взглянув на неё, неласково отозвался:

- Ещё бы не хорош, подарок обещал.

Но недели через две-три Артамонов притих, задумался; Наталья спросила Никиту:

- На что батюшка сердится?

- Не знаю. Его не поймёшь.

В тот же вечер, за чаем, Алексей вдруг сказал отчётливо и громко:

- Батюшка, - отдай меня в солдаты.

- К-куда? - заикнувшись, спросил Илья.

- Не хочу я жить здесь...

- Ступайте вон! - приказал Артамонов детям, но когда и Алексей пошёл к двери, он крикнул ему:

- Стой, Олёшка!

Он долго рассматривал парня, держа руки за спиною, шевеля бровями, потом сказал:

- А я думал: вот у меня орёл!

- Не приживусь я тут.

- Врёшь. Место твоё - здесь. Мать твоя отдала мне тебя в мою волю, иди!

Алексей шагнул, точно связанный, но дядя схватил его за плечо:

- Не так бы надо говорить с тобой, - со мной отец кулаком говорил. Иди.

И, ещё раз окрикнув его, внушительно добавил:

- Тебе - большим человеком быть, понял? Чтобы впредь я от тебя никакого визгу не слыхал...

Оставшись один, он долго стоял у окна, зажав бороду в кулак, глядя, как падает на землю серый мокрый снег, а когда за окном стало темно, как в погребе, пошёл в город. Ворота Баймаковой были уже заперты, он постучал в окно, Ульяна сама отперла ему, недовольно спросив:

- Что это ты когда явился?

Не отвечая, не раздеваясь, он прошёл в комнату, бросил шапку на пол, сел к столу, облокотясь, запустив пальцы в бороду, и рассказал про Алексея.

- Чужой: сестра моя с барином играла, оно и сказывается.

Женщина посмотрела, плотно ли закрыты ставни окон, погасила свечу, - в углу, пред иконами, теплилась синяя лампада в серебряной подставе.

- Жени его скорей, вот и свяжешь, - сказала она.

- Да, так и надо. Только - это не всё. В Петре - задору нет, вот горе! Без задора - ни родить, ни убить. Работает будто не своё, всё ещё на барина, всё ещё крепостной, воли не чувствует, - понимаешь? Про Никиту я не говорю: он - убогий, у него на уме только сады, цветы. Я ждал - Алексей вгрызётся в дело...

Баймакова успокаивала его:

- Рано тревожишь себя. Погоди, завертится колесо бойчее, подомнёт всех - обомнутся.

Они беседовали до полуночи, сидя бок о бок в тёплой тишине комнаты, в углу её колебалось мутное облако синеватого света, дрожал робкий цветок огня. Жалуясь на недостаток в детях делового задора, Артамонов не забывал и горожан:

- Скуподушные люди.

- Тебя не любят за то, что ты удачлив, за удачу мы, бабы, любим, а вашему брату чужая удача - бельмо на глаз.

Ульяна Баймакова умела утешить и успокоить, а Илья Артамонов только недовольно крякнул, когда она сказала ему:

- Я вот одного до смерти боюсь - понести от тебя...

- В Москве дела - огнём горят! - продолжал он, вставая, обняв женщину. - Эх, кабы ты мужиком была...

- Прощай, родимый, иди!

Крепко поцеловав её, он ушёл.

...На масленице Ерданская привезла Алексея из города в розвальнях оборванного, избитого, без памяти. Ерданская и Никита долго растирали его тело тёртым хреном с водкой, он только стонал, не говоря ни слова. Артамонов зверем метался по комнате, засучивая и спуская рукава рубахи, скрипя зубами, а когда Алексей очнулся, он заорал на него, размахивая кулаком:

- Кто тебя - говори?

Приоткрыв жалобно злой, запухший глаз, задыхаясь, сплёвывая кровь, Алексей тоже захрипел:

- Добивай...

Испуганная Наталья громко заплакала, - свёкор топнул на неё, закричал:

- Цыц! Вон!

Алексей хватал голову руками, точно оторвать её хотел, и стонал.

Потом, раскинув руки, свалился на бок, замер, открыв окровавленный, хрипящий рот; на столе у постели мигала свеча, по обезображенному телу ползали тени, казалось, что Алексей всё более чернеет, пухнет. В ногах у него молча и подавленно стояли братья, отец шагал по комнате и спрашивал кого-то:

- Неужто - не выживет, а?

Но через восемь суток Алексей встал, влажно покашливая, харкая кровью; он начал часто ходить в баню, парился, пил водку с перцем; в глазах его загорелся тёмный угрюмый огонь, это сделало их ещё более красивыми. Он не хотел сказать, кто избил его, но Ерданская узнала, что бил Степан Барский, двое пожарных и мордвин, дворник Воропонова. Когда Артамонов спросил Алексея: так ли это? - тот ответил:

- Не знаю.

- Врёшь!

- Не видел; они мне сзади кафтан, что ли, на голову накинули.

- Скрываешь ты что-то, - догадывался Артамонов, Алексей взглянул в лицо его нехорошо пылающими глазами и сказал:

- Я - выздоровею.

- Ешь больше! - посоветовал Артамонов и проворчал в бороду себе: - За такое дело - красного петуха пустить бы, поджарить им лапы-то...

Он стал ещё более внимателен, грубо ласков с Алексеем и работал напоказ, не скрывая своей цели: воодушевить детей страстью к труду.

- Всё делайте, ничем не брезгуйте! - поучал он и делал много такого, чего мог бы не делать, всюду обнаруживая звериную, зоркую ловкость, - она позволяла ему точно определять, где сопротивление силе упрямее и как легче преодолеть его.

Беременность снохи неестественно затянулась, а когда Наталья, промучившись двое суток, на третьи родила девочку, он огорчённо сказал:

- Ну, это что...

- Благодари бога за милость, - строго посоветовала Ульяна, - сегодня день Елены Льняницы.

- Ой ли?

Он схватил святцы, взглянул и по-детски обрадовался:

- Веди к дочери!

Положив на грудь снохи серьги с рубинами и пять червонцев, он кричал:

- Получи! Хоть и не парня родила, а - хорошо!

И спрашивал Петра:

- Ну, что, рыба-сом, рад? Я, когда ты родился, рад был!

Пётр пугливо смотрел в бескровное, измученное, почти незнакомое лицо жены; её усталые глаза провалились в чёрные ямы и смотрели оттуда на людей и вещи, как бы вспоминая давно забытое; медленными движениями языка она облизывала искусанные губы.
Каталог: sites -> default -> files -> files -> library
files -> Османбекова Замира Зарифовна, кандидат медицинских наук, старший научный сотрудник, доцент, кафедра клинической психологии ноу впо мпсу программа
files -> Хлебникова Вера Анатольевна, старший
files -> Рекреационные ресурсы алжира
files -> Программы вступительных испытаний, проводимых Омгпу при поступлении на обучение по программам подготовки магистров
files -> Крестьянские переселения и их влияние на экономику казахского кочевого аула Степного края второй половины XIX начала XX вв
library -> Лев Николаевич Толстой Царство божие внутри вас… Лев Николаевич Толстой
library -> Михаил Александрович Шолохов Том Рассказы Собрание сочинений в восьми томах – 1
library -> Борис Леонидович Пастернак Сестра моя, жизнь
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26