М. А. Краснов, И. Г. Шаблинский Российская система власти: треугольник с одним углом Москва 2008

Главная страница
Контакты

    Главная страница


М. А. Краснов, И. Г. Шаблинский Российская система власти: треугольник с одним углом Москва 2008



страница3/16
Дата08.04.2018
Размер3,53 Mb.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

Глава 2. Особенности конституционного статуса Президента РФ как фактор формирования политического моносубъекта

2.1. Дисбаланс в системе разделения властей

Конституция Российской Федерации выстраивает схему, на первый взгляд, вполне отвечающую идее институционально сильного главы государства, способного не только эффективно охранять суверенитет и государственную целостность страны, но и обеспечивать один из сущностных признаков демократической организации – реальное политическое многообразие. Но это только на первый взгляд.

На самом общем уровне анализа конституционного регулирования властной модели мы видим, с одной стороны, утверждение принципа разделения властей, причем в его классической форме: «Государственная власть в Российской Федерации осуществляется на основе разделения на законодательную, исполнительную и судебную» (ст.10). С другой стороны, ч.1 ст.11 гласит: «Государственную власть в Российской Федерации осуществляют Президент Российской Федерации, Федеральное Собрание (Совет Федерации и Государственная Дума), Правительство Российской Федерации, суды Российской Федерации». Таким образом, возникает вопрос: входит ли Президент страны в одну из ветвей власти или он находится вне системы разделения властей?

Нередко (даже в работах иных юристов) Президента РФ именуют главой исполнительной власти. Однако в строгом конституционном смысле он не обладает таким статусом. Во-первых, ч. 1 ст.110 Конституции РФ прямо указывает, что «исполнительную власть Российской Федерации осуществляет Правительство Российской Федерации». При этом Правительство РФ является конституционно самостоятельным органом власти, а возглавляет его Председатель, имеющий свою собственную компетенцию. Во-вторых, ч.1 ст.80 именует Президента РФ главой государства, и нет больше никаких упоминаний о каком-то ином его статусе (разве только то, что он является еще и Верховным Главнокомандующим Вооруженными Силами Российской Федерации – ч.1 ст.87). В последующих частях той же ст.80 смысл статуса главы государства расшифровывается, и по содержанию норм также невозможно утверждать, что это функции главы исполнительной власти. В-третьих, косвенным доказательством того, что Президент не может считаться главой исполнительной власти, служит совокупность конституционных норм, в соответствии с которыми он вправе назначать и освобождать от должности членов Правительства только по предложению его Председателя и равным образом по предложению последнего – определять структуру федеральных органов исполнительной власти (сейчас мы отвлекаемся от степени формальности данных положений). Это служит одним из довольно четких критериев, по которым можно отличить статус президента в президентской модели, где он действительно – глава исполнительной власти.

Таким образом, исключив Президента РФ из триады ветвей власти, Конституция ставит его над ними. Вроде бы это логично, поскольку такое возвышение сопряжено с конституционным статусом Президента РФ как главы государства. Но тогда столь же логично было бы для главы государства иметь лишь такие властные прерогативы, которые обеспечивают его символизирующую и представительскую роли. Именно так в литературе, как правило, и определяется институт главы государства21. В. Чиркин добавляет к этому еще две роли (функции) – объединительную и арбитражную22. Действительно, такие функции напрямую закрепляются некоторыми конституциями (например, ст.5 Конституции Франции и ст.30 Конституции Греции, хотя эти страны относятся к разным системам власти), а из российской Конституции такая роль может быть выведена доктринально. Мы полагаем, что главе государства имманентна еще одна роль (и даже не «одна из», а главная): роль хранителя конституционного строя.

Что же объединяет все эти характеристики института главы государства? Его надпартийная природа. Но тогда возможно ли это реализовать в президентской и полупрезидентской (смешанной) моделях? Благодаря чему охранительная, объединительная и арбитражная функции будут оставаться главными политическими задачами президента, а не отходить в тень либо, скорее всего, искажаться под напором узкопартийных интересов, которые глава государства может выдавать за интересы общегосударственные? Нет ли, наконец, опасности превращения такого главы государства в вождя, наделяющего себя и/или наделяемого частью общества «отцовской миссией»?

О таких опасностях предупреждает, например, известный американский политолог Хуан Линц. Так, среди аргументов против модели с институционально сильным президентом он приводит следующий: «В то же время убежденность президента в том, что он обладает независимой властью и пользуется поддержкой народа (курсив в цитате наш. – Авт.), может создавать у него ощущение собственной силы и миссии, даже если количество проголосовавших за него в совокупности невелико. Проникнутый подобными представлениями о своем положении и своей роли, он начинает воспринимать неизбежную оппозицию своей политике как раздражающий и деморализующий фактор, в отличие от премьер-министра (в парламентской модели. – Авт.), который видит в себе всего лишь представителя временной правящей коалиции, а не выразителя интересов нации или народного трибуна…»23. Разумеется, такой феномен наблюдается не во всех президентских и смешанных республиках. Часто он сдерживается развитым в данном обществе конституционным чувством. Но если такого чувства нет или оно еще не окрепло, то опасность появления «вождистского» стиля власти, перерастающего в авторитарный режим, становится вполне реальной.

В связи со сказанным представляется не случайным, а вполне закономерным то, что осенью 2007 г. в России закончилась эпоха позиционирования президентов как надпартийных лидеров («президент всех россиян») после того, как Президент В. Путин дал согласие баллотироваться на парламентских выборах по спискам партии «Единая Россия», а в апреле 2008 г., еще будучи действующим Президентом, «принял приглашение» возглавить данную партию в качестве ее председателя24. Конечно, и до этого момента были понятны партийные симпатии В.Путина (впрочем, так же, как они были понятны и во времена Б. Ельцина), но все же отсутствие формальных связей с той или иной партией поддерживало хотя бы иллюзию надпартийного положения Президента РФ.

Заметим, что смешанная модель, с одной стороны, имеет ряд положительных свойств, но с другой – довольно опасна для системы разделения властей, особенно там, где не укоренились традиции уважения демократических процедур и способность к компромиссам. Ведь институт президента в такой модели действительно особый. Имея свою компетенцию, президент существенно отличается от всех иных властных институтов, поскольку является главой государства. Именно поэтому при детальной проработке системы власти требуются исключительно взвешенный подход и максимальная конкретизация конституционно-правовых отношений между властными институтами – для того, чтобы верховный политический арбитр не превратился в защитника сугубо партийных, а то и клановых, интересов.

Как уже говорилось, сама социально-политическая обстановка в России конца 1993 г. не способствовала такой взвешенности. И потому при анализе российской властной конструкции открывается картина, которая не только вызывает вопросы теоретического характера, но и, что важнее, фактически предопределяет воспроизводство персоналистского режима – как в «слабой», так и в «сильной» его формах. Важнее всего в этой картине то обстоятельство, что Президент РФ, формально не являясь главой исполнительной власти, тем не менее, фактически действительно может быть признан таковым. Дело не в том, что он по своим функциям объективно ближе всего стоит к исполнительной власти, а в том, что он руководит всей системой органов исполнительной власти, формально возглавляемой Правительством РФ. И это – отнюдь не флуктуация, вызванная приходом к власти конкретного главы государства. Возникновение именно такого положения предполагает сама Конституция РФ.

Не будем вновь анализировать те правовые рычаги, о которых было сказано выше – право назначения премьер-министра при требовании формального согласия Государственной Думы и, что более существенно, практически отсутствие оснований для отставки Правительства, базирующихся на учете расстановки политических сил. Институциональные особенности настолько явно влияют на мотивацию действий членов Правительства, понимающих, от какого именно института зависит их должностная судьба, что доказывать это не представляется необходимым. Однако есть и прямая конституционная основа такого положения Президента. Это записанная в ч.3 ст.80 Конституции РФ его функция: «определение основных направлений внутренней и внешней политики».

Откуда же она появилась? Статья 104 Конституции РСФСР (РФ) 1978 г. провозглашала: «Высшим органом государственной власти Российской Федерации является Съезд народных депутатов Российской Федерации». В этом положении, наряду с положением о том, что Съезд «правомочен принять к своему рассмотрению и решить любой вопрос, отнесенный к ведению Российской Федерации» содержалось одно из принципиальных отличий советского типа власти от типа демократического. Напомним, что одной из сущностных черт советского типа было доктринальное признание необходимости полновластия Советов в противовес идее разделения властей. Поэтому вполне логично, что в той Конституции, остававшейся, по существу, советской, было записано, что к исключительному ведению Съезда народных депутатов относится, среди прочего, «определение внутренней и внешней политики Российской Федерации». Но то, что логично для государства советского типа, абсурдно для государства, провозглашающего себя демократическим. Однако, видимо, инерция политической борьбы 1992–1993 гг. побудила разработчиков проекта Конституции РФ не отказываться от данной функции, а «перебросить» ее Президенту РФ. Желая укрепить Президента-реформатора, авторы конституционного текста не заметили, что заложили мину замедленного действия: конституционная конструкция власти оказалась лишенной баланса.

Отметим, что такая президентская функция не предусматривалась ни одним из существовавших летом 1993 г. конституционных проектов, кроме проекта Конституционного совещания. Понятно, что ее не могло быть ни в проекте, разработанном группой от КПРФ, ни в проекте, представленном Конституционной комиссией Съезда народных депутатов. Наоборот, в последнем эта функция сохранялась за парламентом, хотя и была сформулирована довольно двусмысленно (в проекте говорилось, что парламент принимает решения по основным направлениям внутренней и внешней политики. Однако было непонятно, то ли сам законодательный орган определяет эти направления, то ли руководствуется направлениями, уже кем-то определенными. Но кем?). Такой функции не было и в проектах сторонников Президента Б. Ельцина – С. Алексеева и А. Собчака, группы С. Шахрая и даже в проекте, представленном от имени Президента РФ. Впервые формула «определение основных направлений внутренней и внешней политики» появляется именно в проекте Конституционного совещания, который стал основой действующей Конституции.

Справедливости ради отметим, что в ходе одного из последних обсуждений проекта Конституции в октябре 1993 г. вопрос об этой функции Президента вызвал дебаты, поскольку ряд экспертов справедливо сомневались в необходимости сохранения данной функции, а некоторые сотрудники Администрации Б. Ельцина, в частности, начальник Государственно-правового управления А. Котенков, считали, что слова «определение основных направлений политики» следует оставить. Вот фрагмент из стенограммы заседания Комиссии по доработке проекта Конституции Российской Федерации:

«А.А. Котенков

Коллеги, у меня есть сомнение по поводу исключения части второй, где речь идет о праве Президента определять основные направления внутренней и внешней политики государства. Дело в том, что касается внешней политики, то здесь можно сослаться на статью 86, где он осуществляет руководство внешней политикой. Что касается внутренней политики, то функции Президента достаточно исчерпывающе изложены в Конституции. Помните, когда мы решали вопрос о включении этого положения, мы говорили, что Президент своими указами может давать основные направления Правительству. Сейчас мы фактически это исключили. И под большое сомнение ставится право Президента теперь своими указами регулировать деятельность Правительства во внутренней сфере…



Т.Г. Морщакова

Президент обращается к Парламенту, высказывает все позиции, в соответствии с которыми он будет все делать, в том числе и издавать указы. А если он определяет, тогда в какой форме мы должны с вами сказать, что он должен сделать по этому поводу: доклад перед Госдумой или что…?



А.А. Котенков

То же самое он может изложить в послании, но при этом по Конституции он имеет право определять основные направления политики. Если мы это право убираем, то тогда ставится под сомнение его право вмешиваться в эту сферу деятельности.



Т.Г. Морщакова

Это не ставится под сомнение, ведь Президент будет определять состав Правительства.



А.А. Котенков

Состав – да, но он не сможет давать ему указания, не будет иметь на это право. Президент издает указы в соответствии с полномочиями, возложенными на него Конституцией. А таких полномочий у него нет…



С.А. Филатов

Давайте напишем: «в своих посланиях определяет основные направления внутренней и внешней политики»…



А.А. Котенков

Ее на год можно определить в послании. Но вы поймите, ведь вопрос в другом. Вот Президент издал указ, скажем, по каким-то направлениям развития экономики. А Правительство говорит: «Извини, дорогой Президент, ты не вправе вмешиваться в мою деятельность, поскольку в Конституции у тебя нет такого полномочия».



Т.Г. Морщакова

В статье 115.



А.А. Котенков

В статье 115, уважаемая Тамара Георгиевна, написано: «на основании и во исполнение Конституции Российской Федерации, федеральных законов и указов Президента Российской Федерации». А я возвращаю Вас к статье 90, на основании которой Президент издает указы и распоряжения, в соответствии с полномочиями, возложенными на него Конституцией. А теперь посмотрите все полномочия Президента и докажите, что он может издавать указ по хозяйственным вопросам. Нет такого полномочия. А вот если у меня есть полномочие определять основные направления внешней и внутренней политики, независимо от того, в какой форме я это делаю, то я говорю, что в соответствии с определенным мною направлением внутренней политики, я могу издать определенный указ, например, об основах жилищной политики. Я имею на это право. Сейчас этого права здесь нет…



Б.Н. Топорнин

Я бы хотел, чтобы мы взглянули несколько шире на это предложение. Управление страной у нас строится более сложным образом, чем здесь предусматривается. Если сказать, что Президент определяет всю внутреннюю и внешнюю политику, то на этом кончается вся система принятия решений. Однако имеется сложный и взаимосвязанный комплекс органов, в том числе и Федеральное собрание, которые включаются в разработку и внешней, и внутренней политики. Поэтому я бы здесь пошел несколько иначе – через конкретное определение полномочий Президента в ряде статей, где говорится о том, какие меры он принимает, какие акты он издает, в каких отношениях он состоит с другими государственными органами.



С.А. Филатов

Нет, логика у Александра Алексеевича (Котенкова – Авт.) железная. Здесь вопросов нет…



В.К. Варов

Конечно, логику можно в значительной мере усмотреть в рассуждениях Александра Алексеевича, но возникает вопрос: определять основные направления внутренней и внешней политики, – будет ли это эксклюзивным правом Президента? Следовательно, возьмем законодательный орган – мы как бы лишаем его этого права?..



С.А. Филатов

Я думаю, что нам надо принять то, о чем сейчас сказал Александр Алексеевич…»25.

Заметим, что направления политики определяются Президентом отнюдь не только в рамках его ежегодных посланий Федеральному Собранию, как это может показаться, если опираться только на п.«е» ст.84 Конституции РФ, где такие документы именуются «посланиями о положении в стране, об основных направлениях внутренней и внешней политики государства». Определение основных направлений политики является именно одной из основных функций, которые Конституция РФ (ч.3 ст.80) возлагает на Президента как главу государства. И в этой норме конституционный законодатель не предписал, в какой именно форме данная функция должна быть реализована. Да и сами президенты России не смотрят на ежегодные послания как на единственную форму определения основных направлений политики. Так, в п.3 Положения о Контрольном управлении Президента Российской Федерации, утвержденного Указом Президента РФ от 8 июня 2004 г. № 729, среди основных задач данного подразделения президентской Администрации назван «контроль за реализацией ежегодных посланий Президента Российской Федерации Федеральному Собранию Российской Федерации, бюджетных посланий Президента Российской Федерации и иных программных документов Президента Российской Федерации […]». Таким образом, ежегодные послания есть лишь одна из форм реализации функции определения направлений политики. Данный вывод подтверждается и анализом ряда решений Конституционного Суда РФ.

Но если уж мы коснулись решений Конституционного Суда, то невозможно не сказать о том, что благодаря как минимум двум его решениям данная функция не только не была, так сказать, нейтрализована посредством судебного ее толкования, а, наоборот, получила совершенно немыслимый в правовом демократическом государстве императивный характер.

В одном решении – Постановлении Конституционного Суда РФ от 11 декабря 1998 г. № 28-П – названная функция предстает как обязательная для Правительства РФ, что дополнительно «привязывает» Правительство к Президенту, закрепляет отношения между этими институтами как отношения между сюзереном и вассалом. Так, в п. 3 мотивировочной части данного Постановления говорится:

«В силу своего места в системе разделения властей Президент Российской Федерации в качестве главы государства определяет в соответствии с Конституцией Российской Федерации и федеральными законами основные направления внутренней и внешней политики государства (статья 80, часть 3), реализация которой возложена на Правительство Российской Федерации (курсив в цитате наш. – Авт.) (статья 114, часть 1). Именно этим обусловлены полномочия Президента Российской Федерации по формированию Правительства Российской Федерации, определению направлений его деятельности и контролю за ней (статьи 83, пункты "а", "б", "в", "д"; 111; 112; 115, часть 3; 117 Конституции Российской Федерации), а также конституционная ответственность Президента Российской Федерации за деятельность Правительства Российской Федерации. Отсюда вытекает и роль Президента Российской Федерации в определении персонального состава Правительства Российской Федерации, в том числе в выборе кандидатуры и назначении на должность Председателя Правительства Российской Федерации».

Обратим, однако, внимание на дату принятия названного Постановления – 1998 г., т.е. оно появилось еще в эпоху «слабого» персоналистского режима. Поэтому не приходится удивляться, что в эпоху «сильного» персонализма общая позиция Конституционного Суда стала еще более пропрезидентской. Яркий пример – Постановление Конституционного Суда РФ от 29 ноября 2006 г. № 9-П, где в п. 2 мотивировочной части находим очень странный с конституционно-правовой точки зрения пассаж: «Исходя из вытекающего из Конституции Российской Федерации требования обязательности для всех органов публичной власти основных направлений внутренней и внешней политики государства (курсив наш. – Авт.), определяемых в соответствии с ее статьей 80 (часть 3) […]».

Как видим, уже не только для Правительства, но и «для всех органов публичной власти» определенные Президентом направления политики обязательны. Спрашивается, что в таком случае гарантирует провозглашенный принцип разделения властей? Как государственные органы разных ветвей и уровней публичной власти могут быть самостоятельны, если для них обязательны направления политики, определяемые главой государства – и для законодательных органов, и даже, как можно понять, для судебных органов? Какая же это политика, если она вырабатывается только одним из институтов государственной власти? И к чему тогда парламентские выборы, если Президент определяет основные направления политики, а все другие должны подчиняться его позиции? Скажем без обиняков: конституционная норма об определении основных направлений политики главой государства, тем более после такой ее трактовки Конституционным Судом РФ, попросту перечеркивает принцип разделения властей.



***

Ни один правовой акт, тем более конституция, которой имманентна высокая степень нормативной обобщенности, не в состоянии предусмотреть и урегулировать все ситуации, возникающие в публично-правовой реальности. Отсюда возникает принципиальный вопрос: что способно сдержать экспансию властных институтов? Конституционно-правовая наука и практика давно дали на него ответ. Во-первых, это конституционное воплощение принципа разделения властей, что предоставляет публично-властным институтам возможности защищать свои прерогативы и тем самым выравнивает их институциональную силу (система сдержек и противовесов). Во-вторых, это судебный контроль, с помощью которого, в частности, разрешаются споры о компетенции между разными институтами власти. Наконец, в-третьих, это правовые процедуры, т.е. процессуальные нормы, регулирующие порядок применения тех или иных властных полномочий (кстати, исчерпывающим образом можно и нужно урегулировать именно процессуальные нормы. В этом смысле особенно справедливо публицистическое утверждение, что «демократия – это процедуры»).



Однако изначально заложенный в нашей Конституции межинституциональный дисбаланс не только не позволяет обеспечить работоспособность названных средств, но и, наоборот, усиливается с их помощью. Причем усиливается «к выгоде» только одного института – главы государства. Вся история президентства в России отчетливо свидетельствует о тенденции к усилению моносубъектности. В связи с этим поставим вопрос в следующей плоскости: раз мы говорим о тенденции, а не о застывшем явлении, значит, подразумеваем, что моносубъектность развивается от более слабых к более сильным своим проявлениям, а при простой экстраполяции моносубъектность должна была бы приобрести вид явного авторитарного режима. Не будем здесь рассуждать, насколько это вероятно. Важно, что моносубъектность не позволяет развиваться России, хотя бы уже потому, что привносит в этот процесс огромной силы фактор непредсказуемости. Так вот, коль скоро речь идет о тенденции, необходимо понять, что питает ее.

Может быть, это востребованность в нашем обществе единовластия? Именно этим многие объясняют «особенности» современной российской политической системы. Не имея возможности подробно спорить с таким мнением, лишь скажем: такая гипотеза ничем не доказана. Коль скоро в стране не существует политической конкуренции и сбалансированной системы власти, то и апелляция большой части общества исключительно к Президенту обусловлена пониманием, что только у него, а не у каких-то других институтов имеются реальные властные рычаги.

Может быть, это отсутствие нормальных политических партий? (Под нормой мы имеем в виду навыки и опыт несения всей полноты политической ответственности, а равно ответственное поведение в положении оппозиционности). Однако и это – только следствие отсутствующего политического рынка, т.е. соревнования политических игроков не только во время избирательных кампаний, но и за их рамками.

Может быть, это «добровольная сдача позиций» Государственной Думой? Если взглянуть на президентуры Б. Ельцина и В. Путина, то мы действительно увидим совершенно разные образы «позиционирования» Думы по отношению к Президенту – от фронды до почти неприличного «заглядывания в рот». Но опять же это нельзя назвать фактором, питающим тенденцию, о которой мы говорим. Наоборот, политическое поведение депутатов зависит как от институциональной, так и от электоральной силы Президента, а также от того, захочет ли последний «капитализировать» ее в административный ресурс и контроль за ведущими масс-медиа. Начинающаяся президентура Д. Медведева вскоре даст ответ на этот вопрос.

Может быть, это нежелание Правительства РФ вступать в споры с Президентом РФ? Но откуда у этого органа взялось бы такое желание, если уже в силу номенклатурного (не политического) способа формирования и полнейшей институциональной зависимости от Президента РФ Правительство не в состоянии о чем-либо спорить с Президентом и тем более что-то противопоставлять его политике, пусть даже апеллируя к большинству Государственной Думы? Один пример Правительства Е. Примакова показывает, что даже при малой популярности (напомним, тогда шла президентура Б. Ельцина) Президенту ничто не мешает избавиться от Премьера, пытающегося быть хотя бы относительно самостоятельным. Ничего в этом смысле не изменится и при той личностной конфигурации власти, которая сложилась на настоящий момент.

Да, должность Председателя Правительства занял человек, бывший весьма популярным в качестве Президента РФ – В. Путин, а должность Президента – его «выдвиженец» Д. Медведев. Мнения аналитиков разделились: одни утверждают, что благодаря такому, не политическому, способу замещения высших должностей и с учетом «разницы политического веса» реально главенствовать будет Путин. Другие отстаивают точку зрения, согласно которой институциональная сила Президента и сама магия власти (добавим от себя – и бремя ответственности) побудит Медведева рано или поздно воспротивиться такому своему двусмысленному положению. Гадать здесь бессмысленно. Важно только понимать: при желании Президента реально осуществлять свои властные прерогативы ничто (в институциональном опять же смысле), ничто не может помешать ему это делать. И никакой, даже самый популярный, Председатель Правительства не способен этому институционально помешать. А родится ли такое желание у Президента и, если да, то позволят ли ему внеинституциональные факторы реализовать его – вопрос уже не для юридического анализа. Впрочем, сама постановка такого вопроса и такой дилеммы – яркий показатель аномальности существующей политической системы.

Все названные и, скорее всего, также другие факторы в состоянии подпитывать и при определенных условиях даже усиливать персоналистский режим. Но не они являются, так сказать, системными. Данная тенденция обусловлена институциональными причинами вкупе с конкретно-историческими обстоятельствами.

Конституция – это не только и даже не столько текст, сколько складывающаяся определенная конфигурация и практика межинституциональных отношений, в ходе которой устанавливаются реальные роль и место каждого из конституционных институтов. Многое тут зависит, разумеется, от изначальной конструкции властного механизма. Но нельзя сбрасывать со счетов и фактор «обживания новых правил игры», установленных Конституцией. Этот процесс проявил себя с первых же дней действия Конституции РФ. Поскольку ею была установлена совершенно новая конструкция, постольку стали появляться неизбежные вопросы и проблемы в межинституциональных отношениях. Главным образом они вызывались стремлением публично-правовых субъектов к расширительному толкованию собственной компетенции и официальному закреплению такого толкования.

Наибольшее напряжение возникло, как того и следовало ожидать, в отношениях палат Федерального Собрания с Президентом РФ. Во-первых, в механизме власти практически всех государств с президентской и полупрезидентской моделью этот сегмент отношений является наиболее напряженным. И, во-вторых, сработал конкретно-исторический фактор – инерция предыдущего конфликта между Президентом и законодательным органом: учитывая, что Президент РФ, а также многие депутаты Государственной Думы и Совета Федерации26 первого созыва были сторонами в конфликте 1992–1993 гг., глава государства и новый парламент не могли без подозрений смотреть друг на друга и с самого начала пытались дать почувствовать свою силу.

Однако институциональные условия стали уже в корне иными. И хотя уровень популярности Президента Б. Ельцина после 1993 г. существенно снизился, его институциональная сила, благодаря принятой Конституции, стала настолько большой, а сила законодательного органа – настолько маленькой, что «стороны» оказались в заведомо неравном положении. И все-таки правовыми средствами можно было бы смягчить явную персоналистскую направленность новой конструкции власти. Каким образом?

Реальная публично-властная деятельность всех государственных институтов опирается (должна опираться) на конституционные нормы, но никогда не может быть полностью описана только ими. Конституцию нельзя представлять как должностную инструкцию, да она никогда ею и не являлась. Впрочем, даже такие конкретные и детальные акты, как должностные инструкции или воинские уставы, неизбежно оставляют «зоны собственного усмотрения». Любая демократическая конституция содержит в себе некие общие нормы и нормы-принципы, которые отнюдь не представляют собой пропагандистские декларации, а составляют основу правового статуса того или иного государственного института, а также правового статуса личности в данном государстве.

Так, Федеральное Собрание в Конституции РФ названо парламентом и оно «является представительным и законодательным органом Российской Федерации» (ст.94). И если понятие «законодательный орган» более-менее понятно, то за понятием «представительный орган» стоит не такое уж четко формализованное содержание. Во всяком случае, эта характеристика дает Парламенту возможность действовать формально за пределами компетенционных норм, закрепленных за каждой из палат, что, однако, не обязательно означает нарушение Конституции РФ.

Гораздо более широкие возможности открывает Конституция перед Президентом РФ. Являясь главой государства и потому обязанный решать принципиально важные задачи по охране конституционного строя, независимости страны, ее государственной целостности, по недопущению тупиковых ситуаций в государственном организме или выводу из таких ситуаций, он не может действовать, исходя из буквалистского понимания полномочий, которые Конституция закрепила за ним. Роль главы государства, как она описана в ст.80 Конституции РФ, предполагает гораздо более богатую палитру средств, методов решения той или иной проблемы. Это естественно: ответственность за государственность в целом предполагает и соответствующую степень свободы действий. Понятно, что при этом все равно есть ограничения – базовые принципы государственности, закрепляемые Конституцией.

Отказ от узко формального понимания конституционных норм, регулирующих компетенцию разных органов государственной власти, влечет за собой признание легитимности попыток уточнения каждым из этих органов своих компетенционных пределов. Как правило, эти попытки формализуются в нормативных правовых и даже индивидуально-правовых актах соответствующих органов. Естественно, однако, что в этом процессе неизбежны ошибки. Реальная политико-правовая жизнь в рамках системы разделения властей вообще не мыслится без ошибок, допускаемых органами власти относительно своей собственной и чужой компетенции.. Это явление неизбежное и в каком-то смысле даже полезное, особенно в период «освоения» принципа разделения властей, ибо последующее судебное рассмотрение вопроса о правомочности того или иного полномочия позволяет разным публично-властным институтам лучше усвоить, где проходят пределы их компетенции. Не случайно сама Конституция РФ в ст.125 говорит о возможных спорах о компетенции, рассматриваемых Конституционным Судом РФ, допуская тем самым возможность конституционно-правовых ошибок, отнюдь не влекущих уголовно-правовую, дисциплинарную и иную ответственность (на наш взгляд, спорным является судебное признание компетенционной ошибки мерой конституционно-правовой ответственности).

Но что такое «ошибка при уточнении собственной компетенции»? Как правило, это либо прямая экспансия в компетенцию иного института27, либо сужение возможностей одного института сопротивляться, противостоять воле другого (сдерживать эту волю), что и составляет смысл системы сдержек и противовесов. И тут вновь повторим высказанный выше тезис о том, что правовыми средствами можно смягчить явную персоналистскую направленность конституционно обусловленной конструкции власти. Такие правовые средства находятся в руках Конституционного Суда РФ, единственного органа власти, который в соответствии со ст.125 Конституции РФ:


  • разрешает дела о соответствии Конституции Российской Федерации, прежде всего, федеральных законов, нормативных актов Президента РФ28, Совета Федерации, Государственной Думы, Правительства РФ, а также не вступивших в силу международных договоров Российской Федерации;

  • разрешает споры о компетенции между разными органами государственной власти;

  • по жалобам на нарушение конституционных прав и свобод граждан и по запросам судов проверяет конституционность закона, примененного или подлежащего применению в конкретном деле;

  • дает толкование Конституции Российской Федерации.

А чтобы понять, реализовал ли Конституционный Суд данную теоретическую возможность, необходимо проанализировать его уже достаточно широкую практику. Заранее скажем, что результат этого анализа неутешителен с точки зрения установления правовых преград на пути тенденции к усилению персоналистского режима.

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16