М. А. Краснов, И. Г. Шаблинский Российская система власти: треугольник с одним углом Москва 2008

Главная страница
Контакты

    Главная страница


М. А. Краснов, И. Г. Шаблинский Российская система власти: треугольник с одним углом Москва 2008



страница2/16
Дата08.04.2018
Размер3,53 Mb.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

ЧАСТЬ I. Рождение, становление и главные особенности публично-властной конструкции современной России

Глава 1. Споры о российской системе власти: отступления от «классики»


Вопрос о будущей российской системе власти (разновидности республиканской формы правления) решался в ходе Конституционного совещания в течение июня–июля 1993 г.. Позже, в октябре–ноябре в исходные формулировки были внесены достаточно существенные коррективы. Однако они не изменили саму выбранную модель.

Разумеется, этому периоду предшествовала почти трехлетняя подготовительная работа, которая велась, прежде всего, Конституционной комиссией Съезда народных депутатов, точнее, её рабочей группой. О будущей модели власти спорили, обсуждали разные ее элементы, сравнивали плюсы и минусы. Однако политическая конъюнктура на протяжении всего 1993 г. властно и жёстко диктовала направление дискуссии. Попытка отрешения Президента от должности (март) – референдум (апрель) – Конституционное совещание (июнь) – новый виток кризиса, вызванный принятием Указа Президента РФ № 1400 (сентябрь), – драматические события 3–4 октября – такова событийная канва, непосредственно предшествовавшая рождению российской Конституции.

Впрочем, в данном случае нам представляется важным воспроизвести не хронологию конституционного проектирования, но его логику. Именно она представляется особенно важной с точки зрения целей данной работы. Понимание логики и мотивов авторов Конституции 1993 г. (в частности, её гл.гл. 4–6) может помочь в поисках ответа, по крайней мере, на один вопрос: не обусловлена ли действующая в России система власти – а это смешанная, или полупрезидентская республика, причем в модификации сильного смещения к президентской, – политическим кризисом 1993 г. и стремлением части элиты извлечь из его разрешения все возможные выгоды?

В этом плане полезно проследить, какую модификацию претерпевали элементы проектируемой модели в ходе нарастания и разрешения кризиса.

Выделим два наиболее важных, с нашей точки зрения, элемента. Они вполне определились примерно к апрелю–маю 1993 г.; об этом можно судить по опубликованному в самом начале мая 1993 г. по инициативе Президента РФ второму официальному проекту Конституции (его стали называть «президентским»), а также по целому ряду высказываний самого Б. Ельцина и близких к нему экспертов.

Первый элемент – статус Президента как главы государства, а не главы исполнительной власти.

Второй элемент – право Президента при определённых условиях распускать Государственную Думу – одну из палат будущего парламента.

Следует напомнить, что первый Президент России обладал в 1991–1993 гг. как раз статусом главы исполнительной власти и одновременно «высшего должностного лица» (ст.1211 Конституции РСФСР – РФ 1978 г.). Это означало, что он руководил деятельностью Совета министров, имевшего, однако, своего Председателя. В течение 1992 г. политическая реальность была наиболее близка к этой модели: Президент Ельцин реально руководил правительством, опираясь на исполняющего обязанности Председателя Совмина (Е. Гайдара), и принимая значительную часть политической ответственности на себя. Однако Президента этот трудный опыт, судя по всему, не слишком вдохновил. Когда позже В. Черномырдин после получения согласия недружественного парламентского большинства был всё-таки назначен на пост Председателя Совета министров, у многих наблюдателей вызывала сомнение его способность реально разделить с Президентом сферы компетенции и влияния. Многим казалось, что «двум медведям в одной берлоге не ужиться». Они ужились – главным образом, вследствие отсутствия у Черномырдина масштабных политических амбиций на фоне все еще высокой популярности харизматичного Б. Ельцина. Тем не менее, сторонники первого Президента, в том числе ряд экспертов-конституционалистов, сделали однозначный вывод: Президента не следует «нагружать» функциями главы исполнительной власти, его статус необходимо «повысить», не связывая Президента ни с одной из властных ветвей. Предполагалось, что Президент как глава государства формально должен несколько отдалиться от исполнительной власти, заняв позицию верховного арбитра. Но по сути дела, правительство в любом случае должно было оставаться ему подконтрольным. Для этого должности премьер-министра нужно было придать по возможности «технический характер».

При обсуждении статуса главы государства к лету 1993 г. на первый план выдвинулся также вопрос о его праве распускать нижнюю палату парламента. Тема роспуска палаты, даже если она не была непосредственным предметом дискуссий, присутствовала в них имплицитно. По сути дела, это было дыханием кризиса. Отношения первого Президента и большинства депутатского корпуса к тому времени зашли в тупик. Попытка отрешения Президента от должности, предпринятая антиельцинским большинством депутатов в марте 1993 г., провалилась, хотя и была близка к успеху. Референдум, проведённый в апреле, также не разрешил конфликт. Сторонники Президента, в свою очередь, весьма активно обсуждали возможности роспуска Верховного Совета, и отсутствие у Президента соответствующего полномочия казалось им вопиющей нелепостью – одной из многих в неоднократно правленой и остававшейся по сути советской Конституции 1978 г. В силу этого во время Конституционного совещания, открывшегося в июне 1993 г., вопрос о праве Президента распускать нижнюю палату будущего парламента оказался отправной точкой дебатов вокруг модели власти.

Характеризуя намерения инициаторов и многих участников Совещания, интересно отметить следующее. Большинство из них весьма смутно представляли себе, какой должна быть проектируемая разновидность формы правления с точки зрения классической теории конституционного права. Понятно, что представители Государственно-правового управления президентской Администрации (ГПУ) были озабочены тем, чтобы всемерно расширить полномочия главы государства. Однако чёткой концепции не было и у них. В то же время инициаторами Совещания не подвергалось сомнению право Президента распускать будущую Государственную Думу. Другое дело, что такому существенному полномочию требовался противовес, иначе нижняя палата оказалась бы полностью послушной воле Президента.

Надо отдать должное экспертам из числа сторонников Президента: многие из них понимали ущербность конструкции с абсолютно послушным парламентом. Один из главных парламентских противовесов разработчики видели в праве Думы выражать недоверие Правительству. Видный российский государствовед Б. Страшун, участвовавший в работе Совещания, так определил основное направление: «Противостояние законодательной и исполнительной власти, не поддававшееся преодолению конституционными средствами, побудило составителей конституционного проекта настаивать на институте досрочного роспуска парламента как средства разрешения конституционных кризисов. А раз есть роспуск, то отсюда и всё остальное, присущее парламентарной республике и обеспечивающее необходимый баланс властей»11.

Означало ли это, что Совещание, а точнее, его межсекционная рабочая группа в концептуальном плане вообще двигалась на ощупь, забыв о классических разновидностях форм правления? Нет. Не вполне представляя себе конечный результат, эксперты время от времени отмечали сближение «проектируемых институтов» с теми или иными решениями, опробованными мировым опытом. Если что-то и вызывало у них беспокойство теоретического плана, так это явная эклектичность формируемой концепции.

Приведем еще одно наблюдение Страшуна: «На одном из заседаний рабочей группы А.А. Котенков12 буквально взмолился: "Ну, посмотрите коллеги, что вы делаете! В главе о Президенте у вас одна концепция, в главе о парламенте – другая, а в главе о Правительстве – третья. Как же экспертам все это сводить?"»13. И хотя рабочая группа стремилась к созданию документа, отвечающего самым высоким стандартам конституционализма, политические и корпоративные интересы (в частности, стремление укрепить позиции «патрона») неумолимо брали верх.

История разработки Конституции РФ 1993 г. во многом иллюстрирует и подтверждает известное определение сущности конституции, данное Ф. Лассалем, который смоделировал следующую ситуацию:

«Вам известно, господа, что в Пруссии только то имеет законную силу, что обнародовано в собрании законов. Собрание законов печатается в главной правительственной типографии Декера. Оригиналы законов сохраняются в известных государственных архивах; печатные собрания законов – в других архивах, библиотеках и магазинах.

Предположим же, что сделался страшный пожар, вроде гамбургского, и что в нем сгорели все эти государственные архивы, библиотеки, магазины и главная правительственная типография Декера; предположим, что по странному стечению обстоятельств то же случилось и в других городах монархии, что погорели даже частные библиотеки, в которых были собрания законов, так что во всей Пруссии не осталось ни единого закона в достоверной форме.

Таким образом, страна лишилась бы всех своих законов, и ей ничего не оставалось бы, как приняться за составление новых.

Ну, как же вы думаете, господа? Можно ли было бы поступать в этом случае произвольно, создать произвольно новые законы, и такие, какие вздумалось бы? Посмотрим.

Положим, вы сказали бы: законы погибли, будем создавать новые и при этом уже не дадим монархии того положения, которое она до сих пор занимала или даже вовсе не дадим ей никакого положения.

Король просто-напросто сказал бы на это: законы погибли, но что же из этого? Фактически мне повинуется армия, идет, куда я прикажу ей; фактически коменданты арсеналов и казарм выдадут по моему приказу пушки, и артиллерия выедет с ними на улицы, и, опираясь на эту фактическую силу, я не хочу, чтобы вы делали мне иное положение, кроме того, какого я желаю. […] Итак, господа, мы знаем теперь, что такое конституция страны, а именно: существующие в стране фактические отношения силы (выделено нами. – Авт.)14».

Конечно, эту дефиницию нельзя признать универсальной, поскольку конституция призвана не фиксировать существующее положение вещей, а быть ограничителем государственной власти в целом и отдельных ее институтов. Не отвечает она и сегодняшним представлениям о демократии, не приемлющим «арифметического» соотношения большинства и меньшинства, ибо устойчивость современной демократии основана на компромиссе, а не на мажоритарности. Однако в эпоху революционных преобразований, смены общественного и государственного строя такое определение реалистично. Вот и мы имеем Конституцию, которая в общих чертах соответствует «мировым стандартам», но в «деталях» отражает отношение «победитель–побежденные».

В истории слома советской системы и ее преобразования в систему демократическую был короткий период, когда лассалевская формула могла бы не сработать. Конституция новой России обеспечила бы гораздо более сбалансированную систему сдержек и противовесов, если бы сразу после победы над ГКЧП в августе 1991 г. все ключевые политические фигуры, в том числе и на союзном уровне, решились на упразднение советских конституций – СССР и союзных республик, сформировали временное правительство для того, чтобы затем реализовать сценарий учредительного собрания. Этого требовала политическая логика, когда стало ясно, что устанавливается в корне иной общественный строй. И уж точно это следовало бы сделать в России после распада СССР в декабре 1991 г. Однако этого не произошло, что естественным образом отразилось на всем последующем политическом процессе.

Один из главных вопросов, стоявших перед участниками Конституционного совещания, был вопрос о порядке формирования Правительства (назначения его Председателя). Все, безусловно, находились под впечатлением драматических дебатов по кандидатуре премьера в декабре 1992 г. на Съезде народных депутатов РФ. Тогда обсуждению персоналий предшествовала двухнедельная острейшая политическая дискуссия. Временный компромисс был достигнут с колоссальным трудом. Фракции выдвинули 18 кандидатур, из которых Президент Б. Ельцин представил на «мягкое рейтинговое голосование» 5 человек. Затем голосование шло по трем кандидатурам, и премьером был в конце концов утвержден В. Черномырдин.

Конечно, можно предположить, что такой характер обсуждения на Съезде был связан, главным образом, с радикальной экономической реформой, начавшейся в январе 1992 г. с полной либерализации цен, и обусловленным ею фронтальным расколом общества и политической элиты. И все же сводить все дело к расколу, наверное, не стоит. Огромное значение сыграл фактор, который принято называть субъективным. Новая, но, по сути, – еще советская – политическая элита продемонстрировала выдающуюся способность расслаиваться, затевать свары по малейшему поводу и, что более серьезно, довольно легко превращать непринципиальные расхождения взглядов в крупномасштабный политический конфликт. Это неумение находить компромиссы и умерять амбиции играло и играет поныне роль даже более важного фактора, чем идейные разногласия. Видя это и пытаясь учесть такую особенность, конституционные разработчики гораздо меньше опасались авторитарных начал президентской власти, нежели хаоса и энтропии власти в целом. Учитывалось ими и такое важное обстоятельство, сопутствовавшее последнему этапу разработки проекта Конституции, как постоянно нависавшая над страной опасность коммунистического, точнее номенклатурного, реванша15.

Кстати, именно поэтому несколько легковесными выглядят суждения о том, что Конституция России 1993 г. конструировалась «под Ельцина». Безусловно, влияние фигуры первого Президента на весь конституционный процесс было огромным. Но все же, сознательно или интуитивно, разработчики проектного текста исходили, думается, из более общих предпосылок. И, прежде всего из того, что из парламента, в силу самой его представительной природы, обязательно будут исходить импульсы сдерживания реформ, а президент, какова бы ни была его фамилия, станет представлять более радикальные реформаторские силы. На самом деле, даже если это было бы и так, то такой баланс «консерваторов» и «реформаторов» – благо для страны. Но тут вмешался еще один фактор: Съезд народных депутатов, а еще точнее – Верховный Совет того времени – был не просто «консервативнее» Президента Ельцина. В силу разных мотивов, имевшихся, прежде всего, у его руководителей, он превратился в орган, грозивший реставрацией. В этом смысле, действительно, злободневная политическая картина подменила собой «картину мира», частное превратилось в глазах элит в общее16.

Напомним, как были сформулированы полномочия по формированию Правительства (назначение премьера) в том варианте проекта Конституции, который был одобрен Конституционным совещанием 12 июля 1993 г. (шрифтом выделены значимые элементы, «уточненные» в октябре того же года):

«Статья 111

Председатель Правительства Российской Федерации назначается Государственной думой по представлению Президента Российской Федерации. Предложение по кандидатуре Председателя Правительства Российской Федерации вносится не позднее двухнедельного срока после первого заседания Государственной думы нового созыва.

В случае отклонения Государственной думой кандидатуры, представленной Президентом, он вносит вопрос о назначении Председателя Правительства на новое рассмотрение Государственной думы.

При повторном отклонении кандидатуры Государственной думой Президент не позднее месяца со дня внесения первого предложения третий раз вносит на рассмотрение государственной думы кандидатуру Председателя Правительства. Одну и ту же кандидатуру Президент вправе предложить дважды.

Если и в этом случае Председателем Правительства не будет назначен Государственной думой, Президент может принять решение о роспуске Государственной думы и назначить исполняющего обязанности Председателя Правительства».

Данная конструкция подверглась критике сразу же после публикации проекта, причем со стороны и тех экспертов, которые поддерживали идею скорейшего принятия новой Конституции. Опасность они видели, прежде всего, в норме, допускавшей роспуск Думы фактически в качестве наказания за неуступчивость (при том, что назначение и.о. премьера без санкции палаты представлялось им – при определенных условиях – вполне допустимым).

В частности, А. Салмин и Ю. Пивоваров отмечали: «Предлагается абсолютно новая, не известная и науке, и практике модель взаимоотношений "Президент – глава Правительства – парламент". Президент может распускать парламент после отклонения (третьей подряд) кандидатуры Председателя Правительства. Следовательно, роль парламентского большинства, тех социальных сил, которые победили на выборах, сами выборы – все это сводится практически на нет…. Французский президент, как известно, обладает правом роспуска Национального собрания, но премьер-министра выдвигает партия, победившая на выборах. Таким образом, в нашем случае создается возможность разрыва между двумя ветвями власти. […] Излишняя минимизация полномочий одной из них почти автоматически ведет к деградации (в смысле функционального разделения) других, к их перерождению и вырождению, как правило, в силу, претендующую на тотальное господство […]»17.

Для предотвращения тупиковых ситуаций, которые могут возникнуть при обсуждении кандидатуры премьера, в парламенте допустимы ограничители в виде угрозы роспуска. Но существенно важно тут – насколько подобные ограничители вписываются в систему сдержек и противовесов. Или, если точнее, насколько они ее деформируют. Действительно, конструкция предполагавшейся ст. 111 Конституции, с точки зрения мировой конституционной практики, довольно странная. Но в окончательном варианте эта странность стала еще более явной. И неудивительно: после событий 3–4 октября 1993 г. резко изменилась сама атмосфера обсуждения. Уже не могло и речи идти о смягчении редакции. Напротив, она была еще более ужесточена. Инициаторам данной коррекции казалось очень важным использовать момент для сооружения дополнительных гарантий президентской власти. Как мы видим сегодня, это была не слишком дальновидная позиция. Впрочем, не будем спешить с обвинениями. Если бы историческая и политическая ситуация позволила принять Конституцию в более спокойных условиях, в период относительного мира между властными институтами, то, без сомнения, она была бы гораздо более сбалансированной, являя собою плод политического компромисса.

Итак, в окончательной редакции, которая и была вынесена на референдум 12 декабря 1993 г., «назначение» Думой премьера было заменено на «дачу согласия»; исчезла норма о том, что одну и ту же кандидатуру Президент вправе предлагать лишь дважды. И, наконец, самое важное: вместо права главы государства распустить Государственную Думу в случае трехкратного отклонения ею предложенных кандидатур появилась его обязанность роспуска. Причем в этом случае Президент должен назначить уже не исполняющего обязанности, а полноценного Председателя Правительства – как будто сам факт роспуска палаты придает необходимую легитимность его статусу.

Теоретически можно предположить, что депутаты, прежде всего, из думского большинства окажутся настолько принципиальными, что сознательно обрекут себя на досрочное прекращение полномочий. Но дело в том, что такое «самопожертвование» в политическом смысле им ничего не дает: даже если соответствующая партия на новых парламентских выборах увеличит свое представительство в Думе, Правительство будет продолжать функционировать, поскольку его Председатель уже назначен на должность, а Правительство слагает полномочия только перед вновь избранным Президентом.

На это могут возразить, указав на то, что новая Дума, избранная после досрочного прекращения полномочий предыдущей, вправе выразить недоверие Правительству. И тогда Президент обязан будет учитывать политический расклад, поскольку ему конституционно предписан выбор: либо отправить Правительство в отставку, либо вновь распустить нижнюю палату. В абстракции это верно. Но поскольку Правительство по всем параметрам зависимо именно от Президента, то наивно предполагать, что последний предпочтет в случае вотума недоверия отправить его в отставку. Естественно, он скорее распустит Думу. Поэтому не стоит удивляться, что даже при всей своей оппозиционности Б. Ельцину Дума ни разу не доводила дело до вотума недоверия и до трехкратного отказа в назначении Премьера.

В принятой модели есть и еще одно противоречие, которое при определенных условиях способно обернуться конституционным тупиком. Дело в том, что ч. 3 ст. 109 Конституции РФ гласит: «Государственная Дума не может быть распущена по основаниям, предусмотренным статьей 117 Конституции Российской Федерации, в течение года после ее избрания» (а основаниями в ст.117 является выражение недоверия Правительству или отказ ему в доверии18). А ч. 5 ст. 109 запрещает роспуск Думы, среди прочего, «в течение шести месяцев до окончания срока полномочий Президента Российской Федерации». Как же быть в ситуации, если вновь избранная Дума сразу же выразит Правительству недоверие, тем более, если такой вотум недоверия будет вынесен менее чем за шесть месяцев до окончания президентских полномочий? Ясно, что Президент не отправит Правительство в отставку под давлением депутатов. Но ведь он не вправе при таких условиях и распустить Думу. Скорее всего, выход из конституционного тупика, возможность которого разработчики Конституции явно просмотрели (или не верили в его реальность), будут искать посредством обращения в Конституционный Суд РФ с запросом о толковании этих конституционных норм. Нам трудно предсказать решение Конституционного Суда, но, возможно, он выскажется за «нулевой вариант» – и Правительство не будет отправлено в отставку, и Дума не будет распущена.

Как бы то ни было, действующая конструкция власти опасна не только тем, что формирует персоналистский режим, но и тем, что конституционно не предусматривает модели выхода из кризиса19. Однако поскольку ситуация пока еще не доходила до этой черты, такая опасность не воспринимается элитой как реальная. А после 2000 г., когда во многом благодаря именно существующей конституционной модели принцип разделения властей фактически перестал действовать, ибо все властные институты спешат продемонстрировать лояльность главе государства, названная опасность вообще кажется надуманной, абстрактной.

Соответствующим коррективам при доработке подверглась и конструкция, регулирующая отставку Правительства. Нужно отметить, что также выработанная Конституционным совещанием, она изначально особых возражений ни у кого не вызвала. Схема отставки Правительства все еще сильно напоминала один из институтов парламентской республики (т.е. решение об отставке должно было в определенной мере зависеть от думского большинства). Редакция соответствующей статьи в проекте Конституционного совещания от 12 июля 1993 г. выглядела так:

«Правительство может подать в отставку, которая принимается или отклоняется Президентом Российской Федерации.

Президент Российской Федерации вправе поставить перед Государственной Думой вопрос об отставке Правительства.

Если представление Президента об отставке Правительства не будет рассмотрено Государственной Думой в недельный срок после его внесения, Президент может повторно объявить об отставке Правительства, что влечет отставку Правительства без рассмотрения вопроса Государственной Думой».

Как видим, в этом варианте у главы государства еще нет права единолично решать судьбу Правительства. Это полномочие появилось только после октября 1993 г. Оно закреплено в ч.2 ст.117 действующей Конституции РФ: «Президент Российской Федерации может принять решение об отставке Правительства Российской Федерации».

Как оценить данную норму? По своему духу она ближе к президентской республике, т.е. модели, в которой президент является главой исполнительной власти и вправе «перетряхивать» свой кабинет, никак не сносясь с парламентом. Другое дело, что в президентских республиках (в Бразилии, Аргентине, Мексике, Боливии, не говоря уже о США) отсутствует должность премьер-министра, а потому там идет речь не об отставке Кабинета, а только об увольнении отдельных руководителей органов исполнительной власти. В координатах же модели смешанной республики, которая воспринята Россией, закрепленный в ее Конституции институт отставки Правительства выглядит весьма, так сказать, экзотично. В смешанной республике судьба правительства (в разных странах в разной степени) зависит от позиции парламентского большинства. Так, Конституция Франции 1958 г., давшая этой стране, как известно, сильную (по европейским меркам) президентскую власть, в вопросе об отставке премьера очень осторожна. Служит ли это реальным ограничителем политического своеволия французского Президента? Практический опыт, накопленный за полвека существования Пятой Республики, показывает, что положение, не дающее Президенту Франции по своей воле отправлять Кабинет в отставку, действует в качестве ограничителя, но действует весьма деликатно. Конституция практически не препятствует желанию французского Президента уволить премьера, если оба они принадлежат к парламентскому большинству: премьер в этих случаях сам подает представление, подчиняясь пожеланию главы государства и его безусловному авторитету. В случае же, если Президент и большинство в Национальном собрании принадлежат к разным политическим лагерям, то глава государства вынужден назначить поддержанного этим большинством премьера. Равным образом он не может уволить его, если нет заявления самого премьера или не вынесена резолюция порицания (вотум недоверия) Национальным собранием.

***

Итак, существующие ныне конституционные полномочия российского Президента предопределяют не неизбежность, но возможность авторитарного правления, неважно, «мягкого» или «жесткого»20. А это означает, что сама Конституция теряет свой смысл, ибо ее главная задача – не фиксировать сущее и не предопределять стиль власти, а не дать этой власти возможности выйти за обозначаемые пределы, ибо за этими пределами кончается сила права и начинается право силы.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16