М. А. Краснов, И. Г. Шаблинский Российская система власти: треугольник с одним углом Москва 2008

Главная страница
Контакты

    Главная страница


М. А. Краснов, И. Г. Шаблинский Российская система власти: треугольник с одним углом Москва 2008



страница13/16
Дата08.04.2018
Размер3,53 Mb.


1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

Глава 8. Перспективы парламентской модели

8.1. Основные преграды на пути к парламентской модели

В целом парламентская модель в наименьшей степени способна генерировать персоналистский режим; она предоставляет наилучшие условия для развития политической конкуренции. Особенно эффективно эта модель проявляет себя в условиях конституционной монархии110. Однако, если мы применим обрисованный выше «антиутопический подход», то увидим, что в современных условиях переход к конституционной монархии в России, к сожалению, вряд ли возможен, а переход к парламентской модели в её республиканской форме способен генерировать как раз отрицательные последствия.

Во-первых, нашему обществу и самим партиям в силу исторической инерции сначала предстоит привыкнуть к политической конкуренции вообще, к колебаниям политического маятника, а, следовательно, к нормальной борьбе за власть и цивилизованному восприятию «победы» на парламентских выборах. Не имея же привычки к соблюдению демократических процедур, наши политики, находящиеся ещё в плену архаических представлений о политической борьбе и о власти в целом, которая якобы держится на принципе «победителю достается всё», не понимая, что такое и зачем нужны «права меньшинства»111, лишившиеся «надзорной» инстанции, от которой может исходить властный «окрик», скорее всего ещё в большей степени антагонистически разделят общество и посеют в нём хаос.

Во-вторых, у нас пока нет партий, сознающих, что такое политическая ответственность и привыкших нести ее. Другое дело, что они не сформировались не из-за недостатка времени, а в силу отсутствия политической конкуренции: без неё та или иная партия не могла проводить собственный курс, сотрудничая с оппозицией, а оппозиция не могла выступать как политическая сила, в любой момент готовая принять на себя ответственность, причём, не разворачивая курс страны на 180°. Поэтому радикальный переход к парламентской модели вполне может вызвать политическую дестабилизацию, которую опять-таки некому будет погасить.

В-третьих, при нынешней фрагментации политического пространства (которая стала менее явной в условиях «зачистки этого пространства», но которая все же сохраняется) переход к парламентской модели правления создаст неимоверные трудности при формировании правительства. О том, что это не наши фантазии, читатель сможет судить по материалам, помещенным в следующем параграфе, где за основу политического моделирования берутся реальные результаты парламентских выборов, состоявшихся после принятия Конституции 1993 г., и анализируются возможности создания межфракционных коалиций. Этот анализ показывает, что не только из-за отсутствия у политической бюрократии договорной культуры (культуры компромиссов), но и из-за слишком резких мировоззренческих, ценностных различий весьма проблематично формирование правительства парламентского большинства (поскольку до последнего времени оно могло быть создано лишь на коалиционной основе), и сам процесс построения коалиций может оказаться фактором, дезорганизующим и деморализующим всю общественную жизнь.

Все эти трудности, однако, были свойственны политической жизни страны до парламентских выборов 2003 и 2007 гг. Теперь же «партия власти» имеет такое большинство («супербольшинство») в Думе, что ей не требуется входить в альянс с другими политическими силами. Напрашивается поэтому парадоксальное соображение: антидемократическое творчество политической бюрократии, заглушившее былые ростки политической конкуренции, объективно способствует наиболее безболезненному переходу к парламентской демократии… В конце концов, можно было бы пренебречь тем обстоятельством, что политическую конкуренцию в рамках парламентской системы власти породит не осознанная обществом насущная потребность в такой политической модели, а доведенный до предела «административный ресурс», основанный на политическом монополизме. Однако это только теоретическое допущение. С одной стороны, нынешнее искусственное думское большинство политически не самостоятельно и само не сможет, если бы даже захотело, изменить модель власти. Такое возможно только при доброй воле самого Президента РФ. Но для этого должен появиться глава государства, убежденный в необходимости парламентской модели и поддержанный в своем стремлении обществом, что пока мало реалистично. С другой стороны, при нынешнем уровне политической культуры в условиях парламентской модели было бы практически невозможно сформировать Правительство на коалиционной основе, которая потребуется ввиду огромной фрагментарности нашего нынешнего политического пространства (при честных выборах ни одна партия не сможет завоевать полного большинства в Думе). Тем самым появляется опасность безвластия.

В-четвертых, модель парламентской республики не предполагает (по крайней мере, с точки зрения, классической теории) должности президента, избираемого населением посредством прямых выборов и наделенного крупными полномочиями. Президент в рамках парламентской республики – как правило, символическая, представительная фигура, олицетворяющая и подразумевающая национальное и государственное единство. Но как быть, если такого единства нет или оно только формируется – медленно и тяжело? И если политико-культурные противоречия внутри политического сообщества усугубляются различиями между регионами? В таком случае целесообразной представляется должность главы государства, избираемого непосредственно населением и наделенного реальными властными полномочиями. Именно такая фигура президента должна обеспечить определенный уровень целостности политического сообщества и Федерации.

Короче говоря, мы выражаем опасения по поводу того, что фигура Президента в рамках парламентской республики может оказаться неадекватной реалиям российского межпартийного разнобоя. Эти опасения давно уже имеют место во многих исследованиях российской политической системы.


8.2. Идея парламентской республики в российской политике

Вопрос о возможностях строительства новой российской государственности по парламентской модели был необычайно актуален и совершенно предметен в период разработки концепции российской Конституции – в самом начале 1990-х гг. Некоторые варианты конституционного проекта предусматривали именно такую форму правления. Однако в результате жёсткой политической борьбы в Российской Федерации возобладала совсем другая модель распределения властных полномочий. И все же время от времени данный вопрос притягивает к себе внимание политиков и экспертов. Главным образом, в случаях, когда начинают проглядывать черты авторитаризма.

Начиная с 2000 г. российская власть (персонифицируемая главой государства) начала медленное, но последовательное вытеснение с политической арены всех своих более или менее радикальных политических оппонентов. Процесс этот, судя по всему, не закончен. Оппоненты пока ещё имеют, хотя и резко суженные, возможности публично критиковать Президента. Но чаще всего апеллируют при этом к самой Конституции РФ, напоминая известный диссидентский лозунг советского периода «Соблюдайте свою Конституцию!». Лишь одна крупная партия – КПРФ – предусматривает в своей программе положение о принятии новой Конституции и, соответственно, смену системы власти (впрочем, программные требования этой партии вообще предполагают восстановление принципиально иного – советского – типа государства). Предлагаемую коммунистами в качестве альтернативы разновидность формы правления весьма условно можно рассматривать как парламентскую республику. Это, скорее, их «программа-минимум», поскольку речь идёт о «правительстве народного доверия, подотчётного высшим представительным органам власти страны».

В программах других партий, прежде всего тех, которые отстаивают мировые стандарты демократии, тема новой модели власти и в частности, парламентской республики почти не звучит. Соответственно, и вопрос о новой Конституции не поднимается. Например, в программе партии «Яблоко» прямо говорится о том, что путь к созданию демократического правового государства лежит «не через попытки кардинальной реформы конституционного строя», а через наполнение реальным содержанием норм действующей Конституции.

Не ставится этот вопрос и в программных документах партии «Союз правых сил». Тут нужно допустить, что некоторые его лидеры и активисты ассоциируют себя (или свою карьеру) с борьбой за принятие нынешней Конституции в 1993 г. По морально-политическим соображениям им трудно критиковать документ, с которым связывались радикальный разрыв с советским прошлым и конституционная реформа в либеральном духе.

Идея парламентской республики, точнее, возможность её реализации в России, естественно, отвергается и представителями правящей бюрократии – партии «Единая Россия», что вполне закономерно, учитывая главную функцию партии – поддерживать Президента и его практически монопольную власть. Впрочем, эта позиция по мере обретения «Единой Россией» собственного политического веса медленно модифицируется, о чем речь пойдёт ниже.

Президент В. Путин и сам не упускал возможности высказаться в том духе, что парламентская республика для Российской Федерации в настоящее время неприемлема. Аргументация в пользу этого вывода базировалась обычно на одной главной мысли: России с её громадной территорией, многообразием региональных условий и слабой партийной системой нужна сильная президентская власть. В сущности, этот тезис приводил в 1993 г. и Президент Б. Ельцин, когда отстаивал концепцию новой Конституции.

Драматический опыт тех лет вообще всё ещё значит для российской политики несколько больше, чем обычно принято думать. Острый конфликт между двумя группами внутри правящего класса быстро разросся до масштабов ранней стадии гражданской войны. Среди вопросов, по которым стороны оказались не в состоянии найти компромисс, были: стратегия экономической реформы (в частности, ценовая политика и формы приватизации), состав правительства и модернизация системы власти – т.е. реальное разделение властей. После принятия Конституции 1993 г. роль парламента в решении подобных фундаментальных вопросов, бесспорно, снизилась, и поле для конфликтов оказалось сужено. Но – ценой серьёзного ограничения парламентаризма.


8.3. Опыт моделирования политического процесса в условиях гипотетической парламентской республики

А теперь попытаемся представить, каким образом мог бы развиваться политический процесс в нашей стране при иной модели власти. Ничто не может помешать нам в общих чертах смоделировать взаимодействие ветвей власти с 1994 г. в рамках парламентской республики. И, прежде всего – увидеть, насколько проблематичным было бы в таком случае формирование правительства.


Модель № 1. «Парламентская республика после 1993 г.»
Выборы в Государственную Думу первого созыва – 12 декабря 1993 г. Как известно, формально они принесли победу ЛДПР – партии В. Жириновского – с программой, сочетавшей размашистую имперскую риторику с самым вульгарным популизмом. Последний не был приемлем даже для показавшей третий результат КПРФ (которая всё же не считала возможным обещать резкое снижение цен на водку и «мужа каждой одинокой женщине»). Основным фаворитом той избирательной кампании считался блок «Выбор России», который был практически «партией власти». Но он показал лишь второй результат и был очень этим разочарован. При этом Администрация Президента спонсировала сразу несколько партийных проектов (каждый из которых мог считаться группой либо крылом), охватываемых «единым фронтом» власти. Речь идет, в частности, о Партии российского единства и согласия (ПРЕС), а также об объединении «Женщины России», преодолевших 5-процентный «заградительный барьер». В совокупности эти три избирательных объединения собрали около 31% голосов – тут уже угадываются контуры будущего электората «Единой России». Без этой поддержки, т.е. в условиях чисто парламентской модели, неизвестно, прошли бы эти партии в Думу…

Для того, чтобы определить возможность образования устойчивого парламентского большинства в Государственной Думе первого созыва, приведём количество депутатских мест, полученных всеми участниками, получившими депутатские мандаты, в том числе кандидатами избирательных объединений, победившими в одномандатных мажоритарных округах (Таблица № 6).



Таблица № 6. Распределение депутатских мандатов по результатам выборов в Государственную Думу в 1993 г.



п/п

Партии и избирательные блоки

Количество полученных депутатских мест



ЛДПР

64 (59 мест по общефедеральному округу плюс 5 – по одномандатным округам)



«Выбор России»

64



КПРФ

42



Аграрная партия России (АПР)

37



Блок«Явлинский-Болдырев-Лукин» (будущая партия «Яблоко»)

27



Движение «Женщины России»

23



Партия Российского единства и согласия

22



Демократическая партия России

14



Блок «Гражданский союз во имя стабильности»

10 (в одномандатных округах)



Российское движение демократических реформ (РДДР)

5



Представители других избирательных объединений

6



Депутаты-одномандатники

130 (53 распределились по фракциям, а 77 так и остались вне фракций)

Прежде всего, попытаемся представить себе, каковы были бы шансы «коалиции власти», т.е. блока, образованного вокруг «Выбора России» (ВР), сформировать устойчивое парламентское большинство для создания базы будущего Правительства. Если сложить места трёх «прокремлевских» объединений (ВР, ПРЕС и «Женщины России»), то получим в сумме 109: до искомых 226 (простого большинства) не хватает 117. Необходимого большинства не получилось, даже если бы в коалицию удалось привлечь «Яблоко» и «Демократическую партию»: набралось бы не более 150 депутатов. Сюда можно было бы добавить ещё 20−30 независимых парламентариев, изъявивших намерение примкнуть к одной из названных партий позже (в начале 1994 г. они ещё колебались). Но и в этом случае до 226 не хватало бы 35−40 депутатов.

Совершенно бесполезно было бы как-то принимать в расчёт полтора десятка депутатов-одномандатников от «Гражданского союза» и РДДР. С арифметической точки зрения, они едва ли приблизили бы парламентское большинство даже к рубежу в 200 мест. С политической же точки зрения, пришлось бы допустить совершенно невероятное: совмещение в коалиции семи (!) объединений, причем, занимавших в ходе кризиса 1993 г. полярные позиции. И очень трудно представить себе Правительство, которое устроило бы всех в этой ситуации.

А каковы были бы шансы у «левой коалиции»? У фракций КПРФ и АПР было 79 депутатов. Даже если прибавить к ним ещё 20−25 депутатов- одномандатников, примкнувших к этим фракциям позже, в совокупности у «левых» в первой Думе было не более сотни мест.

При этом отметим, что ни «коалиция власти», ни «левая коалиция» не были расположены к союзу с ЛДПР – в силу как политических, так и этических мотивов.

Таким образом, арифметическое большинство могло бы стать результатом лишь гипотетической «большой коалиции», допускающей, скажем, союз «партий власти», КПРФ и ЛДПР. Политическая реальность, однако, подобные союзы абсолютно исключала. Люди, совсем недавно готовые убивать друг друга, вряд ли могли стать партнёрами по правительственной коалиции.

Выборы в Государственную Думу 1995 г. В них участвовало рекордное число избирательных объединений и блоков – 43. Безусловно, это привело к распылению голосов избирателей. Популярность «партии власти», которая формально видоизменилась (ее стала олицетворять партия «Наш дом – Россия»), еще больше снизилась. В то же время доминирование победившей на выборах партии (а ею стала КПРФ) было куда более явным, чем у ЛДПР в 1993 г. КПРФ получила в совокупности 157 мест (99 депутатов в составе партийного списка и 58 – избранных в одномандатных округах). Вместе с 20 депутатами от Аграрной партии и 9 депутатами, образовавшими депутатскую группу «Власть народу», в «левый блок» вошли 186 депутатов. Это была серьёзная сила, не добиравшая, однако, до абсолютного большинства 30 депутатов.

Партия, сформированная при поддержке Президента и Правительства – «Наш дом – Россия» (НДР) получила 55 мест, ЛДПР – 51, «Яблоко» – 45. У НДР на сей раз не было никаких оснований для образования правящей коалиции. Фракция «Яблоко», исходя из тогдашней политической конъюнктуры, не вошла бы в такую коалицию ни при каких условиях – несмотря на относительную близость позиций. В процессе работы Государственной Думы второго созыва НДР и «Яблоко» за редким исключением консолидированно не выступали и почти не сотрудничали.



Таким образом, парламентское большинство могло быть образовано только в результате союза трёх левых фракций с ЛДПР: в этом случае оно достигало бы 237 депутатов. Теоретически можно предположить, что лидеры КПРФ, руководствуясь желанием во что бы то ни стало сформировать Правительство, пошли бы, стиснув зубы, на сотрудничество с Жириновским. Последний бы отчаянно торговался за каждый министерский портфель – поскольку имел неплохие стартовые позиции для торга112. Тем самым лево-националистическая коалиция в рамках гипотетической парламентской республики была бы в 1995 г. достаточно реальна. Последствия этого оказались бы для страны крайне тяжелыми: при радикальном сценарии была бы совершена попытка реставрации советской системы с восстановлением «плановой централизованной экономики», что, вполне вероятно, вновь привело бы к социальным потрясениям; при мягком сценарии Россия вполне могла быть представлена на международной арене премьером Г. Зюгановым и первым вице-премьером В. Жириновским. Вряд ли данный союз был бы слишком сердечным. Скорее, он породил бы новую проблему – международной изоляции страны. Но эта зыбкая коалиция могла бы держаться – хотя бы одним желанием её членов находиться у власти.

Выборы в Государственную Думу 1999 г. «Партия власти», опять формально видоизмененная, подошла к ним расколотой на две крупные группировки, каждая из которых была, впрочем, достаточно мобилизованна и энергична. И блок «Отечество – Вся Россия», и блок «Единство» олицетворяли популярные политики из одной и той же бюрократической среды. Они вели жёсткую борьбу в ходе кампании, но по её окончании оказались вполне способны найти общий язык. Напомним распределение мест в Думе по результатам выборов 1999 г. (Таблица № 7).

Таблица № 7. Распределение депутатских мандатов по результатам выборов в Государственную Думу в 1999 г.



п/п

Партии и избирательные блоки

Количество полученных депутатских мест



КПРФ

113 (67 по списку и 46 по одномандатным округам)



«Единство»

73



«Отечество – вся Россия» (ОВР)

66



«Союз правых сил» (СПС)

29



«Яблоко»

20



Блок Жириновского

17



«Наш дом – Россия» (НДР)

7 (по одномандатным округам)



«Российский общенародный союз» (РОС)

2 (по одномандатным округам)



«Движение в поддержку армии» (ДПА)

2 (по одномандатным округам)



Депутаты-одномандатники

107

Таким образом, в Государственной Думе третьего созыва, несмотря на достаточно сильные позиции обеих фракций «партии власти» и их готовность сотрудничать друг с другом, образование парламентского большинства было бы столь же проблематичным, как и в 1993 г. ОВР и «Единство» контролировали 139 мандатов. Вместе с 7 депутатами от НДР – 146. За счёт кого они могли бы расшириться до парламентского большинства? По причинам различного характера, но вполне категорично следовало бы исключить коалицию с «Яблоком» и ЛДПР. С СПС союз теоретически был возможен, но потребовал бы серьёзных компромиссов. И, между прочим, стоит вспомнить, что самое начало работы Думы ознаменовалось как раз острым конфликтом между двумя фракциями «партии власти» (ОВР и «Единство»), с одной стороны, и двумя «либеральными» фракциями (СПС и «Яблоко») – с другой, из-за распределения думских портфелей. Могли бы они конструктивно сотрудничать при формировании Правительства? Это вызывает сильные сомнения.

Ещё примерно 50 депутатов примкнули к двум фракциям «партии власти» позже, в течение 2000 г. Однако рассчитывать на их поддержку сразу же после выборов было бы проблематично. В процессе формирования правительственного большинства вербовка колеблющихся депутатов серьёзно усложняется: министерских и иных крупных постов в Думе и в исполнительной власти «на всех не напасёшься».

С арифметической точки зрения, самым надёжным вариантом большинства была бы, наверно, большая коалиция: ОВР – «Единство» – КПРФ. И можно вспомнить, что такой союз на короткое время возник – при выборе спикера Думы (которым стал депутат от КПРФ Г. Селезнев). Однако, с точки зрения длительной перспективы и реальных политических интересов, смычка бюрократии с КПРФ была крайне нежелательна. Последняя остается «партией ностальгии по советскому прошлому» и беспочвенных обещаний. Да и кадровый потенциал коммунистов оценивался «партией власти» весьма низко. В то же время сами деятели КПРФ, скорее всего, оценили бы перспективу своего вступления в такой альянс на правах младшего партнёра как самоубийственную. Таким образом, устойчивое парламентское большинство, способное сформировать Правительство, в Думе третьего созыва сложиться не могло.

***


Подведём итоги. В каждом из трёх случаев, связанных с различными послевыборными раскладами (1993, 1995 и 1999 гг.), образование политически (идеологически) однородного устойчивого парламентского большинства оказывалось невозможным.

Парламентское большинство на основе коалиций теоретически было достижимым, но требовало создания альянса настолько политически разнородных сил (порой до степени взаимной ненависти), что оставалось исключительно теоретическим допущением. В 1993 и 1999 гг. речь могла идти об альянсе «партии власти» с КПРФ. При большом сходстве в менталитете и социальных стереотипах этих двух групп у них все-таки были существенно разные политические, а в некотором смысле и ценностные, мировоззренческие установки и, соответственно, разный электорат (хотя в последние годы можно наблюдать, как часть коммунистического электората начинает голосовать за «партию власти». Это связано отчасти с тем, что последняя перестала стесняться советской «эстетики и риторики», а отчасти с тем, что само стремление к единовластию напоминает многим о советском времени).

Вообще в политическом пространстве посткоммунистических государств так называемые «большие коалиции», состоящие из основных политических конкурентов, как, скажем, в нынешней ФРГ, пока невозможны. Слишком велика степень взаимного отчуждения и слишком малы шансы на консенсус в отношении минимума общих ценностей.

Важно также отметить и другое. Даже если бы коалиция могла сложиться на основе более или менее единой платформы (скажем, из установок «партии власти», «Яблока» и СПС), вряд ли российские партийные лидеры были бы способны к выработке и достижению компромиссов. Эти сомнения вытекают из более чем десятилетнего опыта разрешения противоречий и конфликтов современными российскими политиками.

Российские парламентарии более или менее успешно делят парламентские комитеты – поскольку этот вопрос в политическом отношении считается третьестепенным. Компромиссы же по иным, более значимым вопросам достигаются обычно с колоссальным трудом. Вплоть до самого последнего времени раскол политического сообщества был столь глубок, что имело смысл говорить о трёх политических субкультурах: бюрократической, национал-консервативной и либерально-западнической. Они состояли и состоят в отношениях, весьма далёких от гармонии.

Можно ли было рассчитывать на их тесное сотрудничество при формировании Правительства на партийной основе в условиях парламентской модели? Смогли бы они преодолеть барьер давних обид, подозрений и предубеждений? Один-единственный раз в политической истории России после 1993 г. Правительство формировалось на основе межпартийной договорённости. Речь идёт о Кабинете Е. Примакова, кандидатура которого была поддержана Думой в кризисном августе-сентябре 1998 г. Но следует помнить и о факторах, жёстко влиявших на участников тех переговоров. По названной кандидатуре могло состояться лишь одно голосование – оно должно было стать согласно Конституции третьим и последним: дважды до этого Дума не давала согласия на назначение В.Черномырдина. К тому же решение вырабатывалось в условиях острейшего экономического кризиса.

Конечно, можно допустить возможность сотрудничества российских партий в рамках модели парламентской республики. Но не вызывает сомнений то, что путь к такому сотрудничеству – при неизбежном многосубъектном составе его участников – был бы мучительным и трудным. А, главное, не страхующим от опасностей хаоса, порождаемого безвластием. Как справедливо заметил известный публицист Л. Радзиховский, «исторические воспоминания о парламентской республике в России сугубо отрицательные: это краткий хаос, расползание теста власти, а кончается все параличом и насилием (октябрь 1917, октябрь 1993)...»113.
Модель № 2. «Парламентская республика после 2007 г.»

Такое моделирование при условии сохранения в неприкосновенности Конституции 1993 г. может показаться некорректным. Но экспертное сообщество, в которое мы включаем как юристов и политологов, так и склонных к теоретизированию политиков, время от времени всё же обращается к этой теме. Интересно, что проблематика «парламентской республики» в форме правительства, представляющего парламентское большинство и подотчетного Государственной Думе, чаще всего обсуждается вне связи с проблемой изменения Конституции. Речь обычно идёт об использовании тех норм действующей Конституции, которые предусматривают необходимость получения Президентом согласия Государственной Думы при назначении Председателя Правительства. Рассуждают на сей счёт, что характерно, чаще всего деятели крупнейшей на сегодняшний день фракции в Государственной Думе – «Единой России». Стимулирует их, надо думать, сам факт своего полного, подавляющего доминирования. Как тут не поговорить о выдвижении премьера из своих рядов?

Судя по всему, представители «Единой России» осознают известную противоречивость своих претензий: будучи зависимой от поддержки главы государства (тут неважно, что Президент «поменял фамилию») и являясь, в сущности, его «референтной группой», суперфракция не может претендовать на самостоятельную роль. Но претендовать хочется. Лидеры «Единой России», ощутив себя крупнейшей партией, входят во вкус. Хотя и стремятся обозначать свои амбиции предельно осторожно. Вот фрагмент из интервью одного из видных функционеров «Единой России» О. Морозова:

«…Я считаю, что в чистом виде парламентская республика в России невозможна, вредна и не нужна (курсив в цитате наш. – Авт.). Всегда эту точку зрения считал правильной и продолжаю на ней настаивать…Но совершенно понятно, что если страна избирает какую-то политическую партию на выборах в Государственную Думу, то голосует не столько за персоны, которые в этой партии состоят, сколько за некий политический курс, политическую программу, цели, которые ставит перед собой эта партия. Тогда возникает вопрос об инструменте реализации партией этих целей, задач, программы…Поэтому объективно назревает следующий шаг по изменению правил жизни нашей политической системы, нашей политической элиты. Необходимо переходить к формированию правительства по итогам парламентских выборов. Правительство должно быть партийно окрашенным и проводить курс, который прямо исходит от парламентского большинства.

Если такой переход рано или поздно должен произойти, то соответственно должны произойти и адекватные перемены в законодательстве. В Конституции они, может, даже совсем не обязательны, учитывая что формирование правительства не требует каких-то радикальных изменений в Конституции. Достаточно, чтобы президент просто проявил политическую волю и определил, что с сегодняшнего дня после выборов будет работать именно такое правило и что формировать правительство будет предложено тому человеку, который связан с парламентским большинством, с конкретной политической партией…Я за то, чтобы в нашу политическую систему были внедрены элементы парламентской республики, прежде всего в той части, которая касается связки между парламентом и правительством. Это не посягательство на полномочия и прерогативы президента. Я могу представить себе, а это уже потребует изменения Конституции, такой вариант, когда может произойти некое перераспределение полномочий между президентом и правительством. Но это не значит, что мы перейдем в чистом виде к парламентской республике, когда президент превращается исключительно в английскую королеву. Такой вариант для России я исключаю…»114.

Полагаем, эти суждения довольно точно отражают умонастроения политического сегмента российской бюрократии. С одной стороны, она с пиететом воспринимает фигуру Президента с обширными полномочиями, с другой, – полагает, что «верной службой» уже доказала свое право на более крупную политическую роль. Судя по многим признакам, верхушке российской «партии власти» уже мало быть просто исполнителем установок президентской команды. Функционеры этой партии, в силу человеческой природы, правда, забывают, что своими «грандиозными успехами» на думских выборах 2003-го, на выборах в законодательные собрания субъектов Федерации, проводившихся с 2004 по 2007 гг., наконец, на парламентских выборах 2007 г. обязаны исключительно Кремлю.

С точки зрения системы власти, предоставление «партии власти» права участвовать в формировании Правительства означает, конечно, не поворот к парламентской республике, а только такую модификацию существующей модели, при которой баланс формально несколько смещается в пользу парламента. Но именно формально, поскольку, как мы попытались выше доказать, Правительство все равно останется «карманным» Кабинетом Президента. Другое дело, что нынешние функционеры кремлевской партии полагают, что пришли «всерьез и надолго» и потому во властном «треугольнике» всегда будет обеспечена гармония. Будучи в большой мере прагматиками, как и их предшественники, они не хотят глубоко анализировать систему власти и думать о том, что когда-нибудь расклад политических сил изменится, и тогда обнаружится, что «Правительство парламентского большинства» есть не более чем фикция. Но фикция опасная, ибо она породит новый серьезный конфликт между Президентом и Государственной Думой.

Если попытаться подыскать аналогию процессу предоставления пропрезидентской партии права участвовать в формировании Правительства, то самым близким по форме окажется опыт Союза в поддержку республики (СПР) – пропрезидентской, деголлевской партии во Франции в 1960-е гг. (ее так и называли – голлистской). С 1962 г. французское правительство возглавлял выдвиженец СПР и одновременно самого де Голля – Жорж Помпиду, а в 1969 г. он стал Президентом Франции. В данной аналогии, правда, присутствует изрядная натяжка. Новосозданная голлистская партия в 1960-е гг. и позже обходилась без «административного ресурса» и реально представляла один из крупных сегментов политического спектра Франции, одну из идеологических традиций.

Российская же «партия власти» представляет, прежде всего, совокупную мощь государственного аппарата. И только в таком качестве ее готов поддерживать достаточно широкий слой российских избирателей. Это тот слой, который предпочитает простую «идеологию реальных дел» и сохранение status quo. Однако этот слой – ещё не весь избирательный корпус. И поэтому, если уж выражать какие-то надежды на укоренение политической конкуренции, то их следует увязывать с тем, что «партия власти» осознает необходимость диалога с иными политическими силами, причем силами, не вскормленными в Кремле, а реально отражающими ценности и интересы разных групп нашего общества. Осознает не в силу благородства, а опять-таки из прагматических соображений, ибо длительный монополизм одного политического субъекта неизбежно ведет к опасным последствиям. Как вполне обоснованно утверждает современный русский историк И. Глебова, «монополизировав политическое пространство, власть вынуждена считаться с общественными запросами, приспосабливаться к ним. В конце XX века русское общество стало дискретным, сегментированным, его невозможно свести к одному, общенародному интересу… Нынешнему состоянию общества больше соответствует идея партийной системы власти, а не партии власти»115.

Впрочем, надежды функционеров «Единой России» на приглашение партийного руководства к формированию Правительства оказались тщетными. Новый премьер В. Путин, равно как и новый Президент Д. Медведев ограничились лишь «консультациями» с лидерами думских фракций, да и то по поводу формирования Правительства, а не представления кандидатуры Председателя Правительства.



1   ...   8   9   10   11   12   13   14   15   16

  • 8.2. Идея парламентской республики в российской политике
  • 8.3. Опыт моделирования политического процесса в условиях гипотетической парламентской республики