М. А. Краснов, И. Г. Шаблинский Российская система власти: треугольник с одним углом Москва 2008

Главная страница
Контакты

    Главная страница


М. А. Краснов, И. Г. Шаблинский Российская система власти: треугольник с одним углом Москва 2008



страница1/16
Дата08.04.2018
Размер3,53 Mb.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16



М.А.Краснов, И.Г.Шаблинский

Российская система власти:

треугольник с одним углом


Москва – 2008

Краснов М.А., Шаблинский И.Г.

Российская система власти: треугольник с одним углом. – М.: Институт права и публичной политики, 2008. – …. с.

ISBN

Монография посвящена исследованию конструкции российской публичной власти с точки зрения ее соответствия идее разделения властей. Авторы, доктора юридических наук, работающие на кафедре конституционного и муниципального права факультета права Государственного университета – Высшей школы экономики, путем детального анализа конституционно обусловленного характера взаимоотношений в «треугольнике» Президент–Парламент–Правительство попытались доказать, что существующая система власти вследствие дисбаланса властных прерогатив институционально препятствует становлению политической конкуренции и тем самым блокирует огромный потенциал, заложенный в идее конституционализма.



В книге выдвигаются предложения по изменению системы сдержек и противовесов, которые, по мнению авторов, способны привести к созданию нормального политического рынка.

Для юристов, политологов, историков, социологов, журналистов, а также политических и общественных деятелей.


ISBN
© Краснов М.А., 2008

© Шаблинский И.Г., 2008



Содержание

Введение в проблему 4

ЧАСТЬ I. Рождение, становление и главные особенности публично-властной конструкции современной России 18

Глава 1. Споры о российской системе власти: отступления от «классики» 18

Глава 2. Особенности конституционного статуса Президента РФ как фактор формирования политического моносубъекта 32

2.1. Дисбаланс в системе разделения властей 32

2.2. Процесс расширения властных прерогатив Президента РФ 49

2.2.1. Новые полномочия в президентских актах 58

2.2.2. Новые полномочия Президента РФ в федеральных законах 61

2.2.3. Легитимация новых президентских полномочий в решениях Конституционного Суда РФ 79



ЧАСТЬ II. Формы и методы президентского воздействия на иные государственные органы и политические институты 102

Глава 3. Роль Президента РФ во «властном треугольнике» 102



3.1. Формирование и деятельность партийного Правительства. Сценарная разработка 102

3.2. Конституционно-правовые возможности для защиты Правительства Государственной Думой 121

3.3. Сценарий «подмены» 133

Глава 4. Совет Федерации: смена порядка формирования – смена роли 139



4.1. Рождение конституционной основы формирования верхней палаты 139

4.2. Совет Федерации в системе сдержек и противовесов (1994−1999 гг.) 141

4.3. Новый порядок формирования Совета Федерации – на службу Президенту 147

Глава 5. Политический режим и избирательная система: поиск корреляции 155



5.1. «Технологии устранения» 155

5.2. Подготовка избирательной «реформы» 157

5.3. Модификация избирательной системы 162

Глава 6. Распространение президентской «вертикали власти» на субъекты Федерации 173



6.1. Федеральный контроль над регионами: правовой или бюрократический? 173

6.2. Некоторые иллюстрации законодательных возможностей по ликвидации федерализма 193

6.2.1. Вынесение предупреждений и роспуск законодательного органа, отрешение от должности главы субъекта Российской Федерации за «нежелание» отменять/исправлять незаконные акты 193

6.2.2. Установление смешанной системы при избрании депутатов законодательных органов субъектов Федерации 196

6.2.3. Кто определяет структуру исполнительных органов? 198

6.2.4. Разграничение полномочий или «остатки от пирога»? 200

6.2.5. Перевод законодательных и исполнительных органов субъектов РФ в фактическое подчинение Президенту РФ 206



Часть III. в поиске оптимальной конструкции власти 222

Глава 7. Системы власти: критерии дифференциации 222

Глава 8. Перспективы парламентской модели 232

8.1. Основные преграды на пути к парламентской модели 232

8.2. Идея парламентской республики в российской политике 235

8.3. Опыт моделирования политического процесса в условиях гипотетической парламентской республики 237

Глава 9. Перспективы президентской модели 250

Глава 10. Перспективы полупрезидентской (смешанной) модели 261

10.1. Направления (цели) модификации 262

10.2. Минимальные конституционные корректировки 264

10.3. Комплексная конституционная реформа 267

Заключение 276




Введение в проблему

Россия столь долго жила в условиях абсолютной власти, что в политическом сознании народа доминирующее значение стало иметь не то обстоятельство, как управляется страна, а то, кем она управляется. У нас уже давно вошло в привычку во всем винить или, напротив, за все благодарить ту персону, которая в тот или иной момент олицетворяет собой власть…

Казалось бы, принятие в 1993 г. первой демократической Конституции России должно было свести на нет такой способ восприятия публичной жизни: в Конституции был закреплен принцип разделения властей, провозглашены разнообразные политические свободы, появились партии, отстаивающие разные пути и методы развития, и проч. и проч. Но что мы видим сегодня? По-прежнему единственным реальным центром власти является «правитель» (даром, что нынче именуется он президентом). В глазах народа он – средоточие всей власти, и, главное, это воспринимается как нечто вполне естественное. Неудивительно, что в отношениях общества с властью доминирует либо идея скорейшего освобождения от «нелюбимого руководителя», либо, наоборот, поиск средств, продлевающих правление «любимого», а как паллиатив – готовность без раздумий проголосовать за его ставленника (эвфемизм – «преемника»).

Почему же тогда ставленник мало популярного к концу 1990-х гг. первого Президента России был довольно легко избран на пост главы государства в 2000 г.? Тут, на наш взгляд, сыграли роль два фактора. С одной стороны, речь шла о кандидате, который, будучи назначен премьер-министром, уже нес на себе тень «сакральности власти». С другой стороны, несмотря на близость к Б. Ельцину, В. Путин демонстрировал (внешним видом, речевыми оборотами и т.п.) в корне отличную от него стилистику, чтобы было понятно: он будет править страной жестко и без сантиментов. А именно это совпадало с ожиданиями общества.

В таком случае – не будет ли правильным следующий вывод: в России воспроизводство единоличной власти зависит не от той или иной идеи, на которой строится государственность, а от глубинного восприятия народом власти как власти абсолютной? Говоря другими словами, не перемалывает ли народное сознание любые идеи и конструкции, неизбывно превращая их в опору для власти, носящей персоналистский характер?

Положительный ответ на этот вопрос сегодня достаточно популярен. И неважно, искренне ли верят в это сами сторонники такой позиции или используют ее лишь в конъюнктурных целях в качестве аргумента, сводящегося к тому, что хотя характер публичной жизни в сегодняшней России отличается от «западного», но он тоже есть проявление демократического государства, только с национальной спецификой.

Скажем сразу, что мы не разделяем такой позиции. Однако, будучи юристами, не рискуем далеко выходить за границы правовой проблематики и потому не станем напрямую спорить с подобными взглядами, обосновывающими обреченность страны на патриархальную модель публичной жизни. Свою задачу в настоящем исследовании видим в другом – показать ту огромную роль, которую при определенных условиях могут играть публично-властные институты. Мы попытаемся показать, что эти институты способны как консервировать названное выше понимание власти, так и способствовать его преодолению. При всей значимости социальных стереотипов1 только ими невозможно объяснить характер современной российской публичной жизни.

Основываемся мы, в общем-то, на простой презумпции. Всякая человеческая деятельность мотивирована. И хотя у отдельных индивидов мотивы бывают «экзотические», в целом существует некий мотивационный мейнстрим. Причем, характерный для всего современного мира в целом. Он не особенно меняется от этноса к этносу, от культуры к культуре, от одной религиозной принадлежности к другой. Таким образом, мы вправе заимствовать из экономической теории понятие рационального поведения и перенести его на общественно-политическую, публичную сферу. Хотя есть разные определения рационального поведения, но в целом его можно сформулировать как поведение, направленное на достижение максимума результатов (максимизацию полезности) при имеющихся ограничениях.

Между прочим, любая утопия тем и опасна, что, игнорируя понятие рационального поведения, она моделирует институты на основе поведения идеального. Но поскольку люди в массе своей интуитивно или сознательно действуют рационально, постольку под напором такого поведения искусственно сконструированные институты в корне меняют содержание, которое в них изначально было заложено. Так, эксперимент с реализацией коммунистической утопии, основанной на концепции отмирания государства и потому предусматривающей поголовное участие всего населения («всех трудящихся») в управлении, всеобщее вооружение народа (т.е. отказ от платной полиции и армии), функционирование экономики как «единой фабрики» и проч. и проч., провалился уже в первые месяцы с его начала и выродился в идеократию, продлившуюся несколько десятилетий только благодаря тотальному государственному насилию и массированному «промыванию мозгов». Конечно, массовое поведение советских людей, например, в сталинскую эпоху может показаться иррациональным, причем, в зависимости от точки зрения наблюдателя, как со знаком «плюс», так и со знаком «минус». Но если его рассматривать через призму существовавших институтов (тех самых «имеющихся ограничений»), оно должно быть воспринято как вполне рациональное: достижение максимальной полезности в тех условиях давало, в общем, простой результат – возможность избежать попадания в пасть государственного Молоха. Да и сам этот Молох, несмотря на, казалось бы, совершенно дикие проявления собственной кровожадности, действовал вполне рационально. И «рациональность» репрессивной машины оказалась сильнее «рациональности» граждан. Миллионы были смолоты этой машиной. На наш взгляд, неправильно подсчитывать число жертв сталинщины и большевизма в целом. Ведь даже если бы это были не миллионы погибших, а тысячи, преступление от этого не стало бы менее страшным. Однако большевизм сумел совершить гораздо более опасное преступление – он унизил граждан страны страхом, поселил его в глубины сознания…

В современной России политическое поведение людей, позитивно или негативно апеллирующих исключительно к Президенту страны, тоже вполне рационально, а вовсе не основано на некоем национальном архетипе «царецентризма»2. Разумеется, здесь сказывается выработанный за многие столетия социальный стереотип единоличной власти. Но сказывается лишь постольку, поскольку действительность поддерживает и даже укрепляет его. Ведь вряд ли даже самому непросвещенному человеку сегодня нужно объяснять, что в стране только от Президента зависят все мало-мальски значимые государственные решения, а, значит, и наша повседневная жизнь. На этом фоне можно прочитать хоть сотню лекций о парламентаризме, разделении властей, многопартийности, от этого ничего не изменится. И когда риторика и деятельность Президента попадают в резонанс с реальными или медиа-формируемыми ожиданиями большинства, «лидер» столь же рациональным образом становится «любимым», и у масс возникает желание, чтобы он как можно дольше «не выпускал из рук руля». Известный американский специалист по теории демократии С. Мейнваринг так пишет о значимости политических институтов: «Институты создают положительные или отрицательные стимулы для политических субъектов, обусловливают идентичность действующих субъектов, формируют контекст, в котором вырабатывается политический курс, благоприятствуют либо препятствуют строительству демократических режимов»3.

Нам могут на это сказать, что концентрация властных прерогатив в президентских руках как раз и есть следствие патриархального понимания власти российским обществом. С таким суждением мы не только категорически не согласны, но и беремся доказать, что, напротив, такая концентрация – исключительно следствие институционального дизайна установленной в России системы власти и, прежде всего, во властном «треугольнике» Президент–Парламент–Правительство.

***


Существует одна любопытная закономерность: чем менее система власти основывается на идее конституционализма, тем чаще и активнее власть апеллирует к воле народа. Почему? И какое отношение это имеет к нашей проблематике?

Прежде всего, выясним, что такое конституционализм. Весьма емко охарактеризовал его венгерский исследователь А. Шайо, сказав, что «конституционализм – это ограничение государственной власти в интересах общественного спокойствия. Он стремится охладить текущие страсти, не угрожая эффективности управления»4. Но чем или кем ограничивается государственная власть? Властные институты должны быть ограничены правом, а не волей народа. Тогда не является ли такое отрицание верховенства воли народа покушением на его суверенитет, о котором ч.1 ст.3 Конституции РФ говорит: «Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ»? Нет, не является.

Только в условиях абсолютной власти понятие «суверен» воспринимается как абсолют, т.е. как «тот, кто стоит над правом». Так, в 1914 г. царский министр юстиции И. Щегловитов, выступая перед Думой, заявлял, что «начало законности в Российском государстве явилось… свободным проявлением высшей воли русских самодержцев»5. Это было недвусмысленным выражением доктрины, согласно которой абсолютный монарх стоит над законом, являясь его источником. Абсолютизация суверенитета возможна и при республиканской форме правления. Только сувереном (носителем суверенитета) и, соответственно, творцом права тут уже провозглашается народ. Другое дело, что абсолютный суверенитет народа есть фикция, и фикция весьма опасная.

Абсолютный монарх принимает всю ответственность за государственные решения на себя, хотя не несет ни юридической, ни политической ответственности. Как писал русский государствовед В. Ивановский, одним из преимуществ государя является «свобода от подчинения общим законам; по правилу «princes legibus solutus est», и как следствие отсюда безответственность монарха составляет прерогативу представителей монархической власти не только в государствах абсолютных, но и в государствах конституционных. Это объясняется тем положением, что монарх есть источник всякой власти: что власть всех учреждений, как административных, так и судебных, заимствуется от него, и что поэтому в государстве нет таких учреждений, которые были бы компетентны судить государя. Для него существует лишь суд истории и его собственной совести (курсив наш. – Авт.)»6. Соответственно общество сознает его мистическую (перед Богом) и историческую ответственность. В республике же, если она не основана на идее конституционализма, неизбежно возникает институализированный или не институализированный абсолютный правитель. И у него появляется возможность спекулировать на категории «воля народа». А поскольку эта «воля» объявляется высшей и даже священной, постольку и пределы для решений правителя существенно расширяются, ибо освящены именем народа как официального абсолютного суверена.

На иной доктрине основано правовое государство. Здесь суверен принимает на себя обязательство подчиняться праву, основным выразителем которого и является конституция. Разумеется, это не означает, что тем самым народ «навечно» должен сохранять конституционное status quo. Нет, конечно. Это есть лишь обязательство относительно того, что в случае необходимости существующее положение вещей будет пересмотрено исключительно правовым образом. Образно выражаясь, обладание суверенитетом не означает «права на самодурство». Именно об этом еще сто лет назад говорил замечательный русский юрист А. Алексеев, возражая немецкому классику правовой мысли Г. Еллинеку, утверждавшему, что народ в республике является высшим суверенным органом. Алексеев писал: «В правовом государстве не существует ни суверенной власти, ни суверенного органа, а существует лишь суверенный закон (курсив в цитате наш. – Авт.). Этот же закон не является предписанием того или иного учреждения – монарха или парламента, – а представляет собою результат сложного юридического процесса, в котором принимают участие несколько органов, и притом в степени и в формах, установленных конституцией. Постановление ни одного из этих органов само по себе не создает обязательных правовых норм, а производит юридический эффект лишь под условием его согласованности с постановлениями других органов. Ни один из таких органов в процессе правотворчества не занимает преимущественного пред другими положения; все они между собою координированы в том смысле, что участие каждого из них одинаково необходимо для того, чтобы закон получил юридическую силу»7.

На чем зиждется такое понимание закона? Что или кто гарантирует возможность участия разных государственных органов в его разработке и принятии, при котором закон есть не навязывание воли одного субъекта другим, а результат политического компромисса? Наиболее надежной гарантией этого является укоренившееся в обществе чувство конституционализма, т.е. осознание ценности конституции как юридического средства, материализующего идею ограничения власти. Однако такое чувство не может быстро овладеть ни самим обществом, ни его элитой. Социальные стереотипы меняются очень медленно, обычно со сменой поколений. В таких условиях роль гаранта конституционализма должен принять на себя некий авторитетный институт.

В наших условиях такой институт предусмотрен самой Конституцией в лице Президента Российской Федерации. Но почему же тогда конституционализм в России не только не развивается, а, скорее, угнетается? На наш взгляд, решающим фактором здесь является то, что та же Конституция обязывает главу государства играть роль не только гаранта (хранителя) конституционного строя, но и активного политического актора. Эти две роли входят в неизбежный конфликт, и гарантирующая роль оказывается угнетенной. В результате не только идея конституционализма не овладевает обществом, но, наоборот, в нем продуцируются патриархальные стереотипы. Вот почему, если рассматривать сложившуюся систему российской власти через призму ее соответствия идее конституционализма, то можно прийти к выводу, что препятствует развитию этой идеи не массовое сознание, а, в первую очередь, сама система власти. Пока это гипотеза, или, если говорить математическим языком, теорема. Сформулируем ее в виде следующей логической цепочки (замкнутого круга).

1.  Становлению конституционализма – как в субъективном, так и в объективном смыслах – в России препятствует сформировавшийся персоналистский режим, под которым мы понимаем несбалансированное сосредоточение властных прерогатив, как явных, так и скрытых, в руках политического моносубъекта, коим выступает Президент РФ.

2.  Не единственным, но основным детерминантом персоналистского режима в современной России является закрепленная Конституцией РФ конструкция государственной власти.

3.  Такая институциональная модель позволяет монополизировать политический рынок.

4.  Монополизация политического рынка поддерживает и консервирует персоналистский режим.

Упростив эту цепочку, можно сказать, что конституционализм своим фактическим уходом обязан отнюдь не желанию российского общества покинуть этот путь, а институционально обусловленному единовластию, не дающему развиваться политической конкуренции. Без политической же конкуренции не может быть и работающей системы разделения властей, которая в свою очередь, обеспечивает демократические отношения.

***

Российская государственность восприняла идею разделения властей, даже еще не выйдя окончательно из недр советского типа власти, который, как известно, покоился на противоположном принципе – единовластии (полновластии) Советов. Особенности институционального перехода от тоталитаризма к демократии в России обусловили парадокс формального соединения двух противоположных принципов в одной Конституции – РСФСР (РФ) 1978 г. В начале 1990-х гг. в ней был закреплен принцип разделения властей (любопытно, что статья, провозгласившая его, заняла в Конституции место ст.3, закреплявшей принцип «демократического централизма»8). И в то же время сохранялись нормы о полновластии Советов.



В Конституции Российской Федерации 1993 г. формально почти (запомним это «почти») уже нет рудиментов советского типа власти: не только конституционно установлен принцип разделения властей, не только проведено разграничение компетенции между основными властными институтами, но и предусмотрена некоторая система сдержек и противовесов. Однако реальная политическая практика в России и во многих других постсоветских государствах показывает, что сам по себе принцип разделения властей еще не гарантирует от возникновения тенденции к формированию системы политического моноцентризма, если этот принцип не подкреплен балансом властных прерогатив в системе государственной власти.

Родовым признаком демократии является система выявления, представительства и учета разных позиций, которые, переплавляясь посредством специальных институтов, «на выходе» являют собой политику как компромисс9. Вот почему система, которая с неизбежностью формирует персоналистский режим, – а это мы и попытаемся доказать – не может быть признана особенностью демократии, поскольку она приводит к некрозу ее сущностных (родовых) черт, в том числе:

равных возможностей для политического представительства;

самостоятельного функционирования органов государственной власти, относящихся к разным ее ветвям (на основе принципа разделения властей);

политической конкуренции;

выработки крупных государственных решений на основе согласования интересов.

Наиболее яркими индикаторами персонализма являются вовсе не объем президентских полномочий, а, во-первых, невозможность иных властных институтов правовыми средствами что-либо противопоставить президентским прерогативам в рамках системы сдержек и противовесов и, во-вторых, практически полное отсутствие зависимости реальной политики от результатов парламентских выборов. Причем, оттого, настроено ли парламентское большинство критично по отношению к президенту или абсолютно ему лояльно, персоналистский характер режима не меняется. Другое дело, что такой режим может быть «слабым» или «сильным».

Под «слабым» персоналистским режимом мы понимаем здесь такой, когда у политического моносубъекта есть легальные властные ресурсы, но нет соответствующего уровня доверия со стороны общества. Этот низкий уровень доверия, будучи ретранслирован во властные институты, побуждает последние, особенно институты выборные, демонстрировать свою оппозиционность моносубъекту. Соответственно, при «сильном» режиме перед олицетворяющим его властным институтом открываются широчайшие возможности проведения почти любой политики, благодаря все тому же механизму ретрансляции доверия.

Но ведь, скажут нам, это обычная ситуация для демократического государства: всегда есть популярные и непопулярные государственные лидеры. Верно. Но при хотя бы относительно сбалансированной системе сдержек и противовесов непопулярность не ведет к состоянию, близкому к параличу власти в целом, а популярность, с одной стороны, не перерастает в квазирелигиозное поклонение лидеру, с другой, – не превращает компетенцию иных публично-властных институтов в фикцию. Происходит это потому, что специфической чертой персоналистского режима, вне зависимости от того, «слабый» он или «сильный», является концентрация властных прерогатив в руках одного института при невозможности других институтов что-либо противопоставить ему.

Разумеется, носитель концентрированной власти, даже имея огромный кредит общественного доверия, может и не воспользоваться своими прерогативами в ущерб демократической стилистике. Поэтому опасность такого режима в другом: в огромнейшей амплитуде колебаний политического курса в зависимости от того, с какими ценностными установками приходит к власти новый лидер (политический моносубъект). Но, видимо, иллюзорная уверенность правящего класса в том, что «контролируемая смена лидера (президента)» и есть гарантия от любых резких изменений, т.е. наилучшая гарантия стабильности, отвращает его от мыслей о коренных пороках существующей системы власти, о причинах фактического некроза всех институтов власти кроме одного.

Возможно, и с таким некрозом можно было бы примириться, если бы не более существенная опасность – невозможность развития в обществе самого чувства конституционализма. Общество, сосредоточенное на личности моносубъекта, просто лишено возможности усваивать ценность этой идеи и соответствующей ей политической практики. Ведь при персоналистском режиме не только не развиваются, но и фактически ликвидируются условия для политической конкуренции, являющейся одним из базовых элементов демократической системы. Вместо публичных форм политическая борьба приобретает формы конкуренции разных групп совокупной бюрократии (клановой конкуренции). Политика, в ее смысле politics, становится попросту невозможной. Политическая жизнь замирает, а, точнее, загоняется во внеинституциональные формы. Последствия такого процесса плачевны. Они угрожают стабильности страны и ее дальнейшему развитию, ибо:


  • в руках бюрократии оказывается определение стратегических векторов и приоритетов страны;

  • демократический консенсус (компромисс) подменяется волей одного властного института;

  • конституционно-правовой смысл парламентских выборов теряется, и потому не формируются механизмы политической ответственности власти перед обществом;

  • политические партии, т.е. такие организации, которые обладают возможностями брать на себя ответственность за проведение определенного социально-экономического курса, не имеют мотивов для развития и потому подменяются клиентелами;

  • оказывается невозможным обеспечить правовой режим деятельности судебной власти (ее независимость), а также правоохранительной системы (они вынуждены служить своим патронам, а не обществу);

  • растет радикализация тех политических сил и стоящих за ними слоев общества, которые вытеснены с поля реальной политики;

  • становятся нереальными программы, если даже они появляются, противодействия масштабной коррупции. Вне политической конкуренции рост коррупции совершенно естествен;

  • крайне затрудняется процесс формирования в обществе гражданского самосознания.

Нельзя также не видеть теснейшую связь между характером политического режима и институциональными условиями для динамичного развития экономики, поскольку степень защиты прав собственности, стабильность основных правил поведения экономических игроков, уровень защиты от недобросовестной конкуренции и монополизации рынков, атмосфера, благоприятствующая развитию предпринимательства, и проч. – напрямую зависят от наличия стабильной политической системы, функционирующей на демократических принципах.

Наконец, страна становится потенциально опасной и для всего мира. Очень образно и точно сказал об этом известный политолог профессор Д. Фурман: «Преимущества демократии в том, что она ставит жесткие пределы "глупости", не дает правителю уйти в мир своих фантазий и увести туда страну. Представим себе, что Буш не имел бы не подчиняющегося ему Конгресса и республиканцам не грозило бы поражение, что Буш мог бы изменить Конституцию и продлить свою власть, пока не доведет до конца все задуманное. Он, вполне вероятно, напал бы еще на несколько стран "оси зла", всех бы победил, а потом и он и Америка не знали бы, что с ними делать, как она не знает, что делать в Ираке. Он мог бы вообще, руководствуясь самыми благими стремлениями к распространению демократии, привести мир к Армагеддону»10.



***

Мы выражаем глубокую признательность Научному фонду Высшей школы экономики за то, что данный проект удостоился его гранта. И это несмотря на политическую остроту темы.

В подготовке данной работы нам помогали аспиранты кафедры конституционного и муниципального права ГУ-ВШЭ А.В. Берест и Е.В. Юрина, которые составляли часть научного коллектива, поскольку грант был получен в рамках общего проекта «Учитель–ученики».

Благодарим наших друзей и коллег – кандидатов юридических наук Т.А. Васильеву и Е.А. Мишину, доктора юридических наук М.А. Федотова, которые предоставленной информацией и советами помогли уточнить некоторые положения работы, а также магистра Факультета государственного и муниципального управления ГУ-ВШЭ Л.Х. Синятуллину, в чьей выпускной работе мы нашли некоторые систематизированные сведения.

Правовые акты и судебные решения в данной работе проанализированы с помощью справочно-правовой системы «Консультант Плюс».

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16

  • Краснов М.А., Шаблинский И.Г.
  • Содержание Введение в проблему 4 ЧАСТЬ I. Рождение, становление и главные особенности публично-властной конструкции современной России 18
  • ЧАСТЬ II. Формы и методы президентского воздействия на иные государственные органы и политические институты 102
  • Часть III. в поиске оптимальной конструкции власти 222
  • 1. Становлению конституционализма – как в субъективном, так и в объективном смыслах – в России препятствует сформировавшийся персоналистский режим
  • Не единственным, но