Как светел снег

Главная страница
Контакты

    Главная страница


Как светел снег



страница7/7
Дата12.03.2018
Размер2,28 Mb.


1   2   3   4   5   6   7

" У МЕНЯ ТЕЛЕФОНОВ ТВОИХ НОМЕРА..."

Петербург... Помолчим, чтобы не сказать банальность...

Постоим, надломив силуэт над лиловой вечерней Невой...

В этом городе невозможно жить - и писать: за плечами дерюга, гремя на ветру, вырастает в крылатку, в тёмной ряби колеблется тонкий профиль Анны Царевны

(отражение Модильяни через зеркало подсознания). Впрочем, жить - и не писать

в этом городе ещё более невозможно...

И чего только ни случалось здесь за - вот уже - триста лет, не было, наверное,

ни одного мгновения, когда бы на гулкий влажный гранит не ступала печаль Поэта...

И не одна: поэты в граде Петра плодились плеядами...

( Чтобы быть понятой современным читателем, -поясняю:

Пушкин тусовался здесь с Вяземским, Мандельштам ловил кайф и балдел от Аннушки, Бродский торчал с Кушнером - базарили о барокко...)

Я не знаю, что это такое: петербургская (или ленинградская ) поэтическая школа...

Может быть, это означает исповедовать город как религию? Евангелие от Блока, все домы - храмы? Или это та никем не навязанная высшая строгость свободы, в которой есть всё, кроме - даже тени -вульгарности?..

(Я не знаю другого городакоторому так "нейдёт" вчерашний ПТУшлый жаргон или сегодняшняя американизация всей страны...)

Вот уже и в жизни моего поколения наступила пора вопросительных знаков и почтительных многоточий... Мы стали горше, мудрее и снисходительней. Мы больше не спорим с пеной у рта, кто же наш лучший поэт, и не только потому, что он обрёл покой и новую родину под чёрным солнцем Италии...

Земля щедра, всем на ней (и в ней ) хватит места...

И мне бы хотелось поблагодарить писателя Даниила Чконию за то. что он принёс на страницы "Ведомостей" - согласно своему личному вкусу - терпкий привкус настоящей литературы. И за его предложение познакомить читателей газеты, съехавшихся в Германию со всех концов бывшего нерушимого, с высокой санкт-петербургской лирикой.

Мы понимаем, что ей тесны не только рамки "Литературного приложения", но и всех антологий. Ведь не пять и не десять имён, а, как минимум, пятьдесят. А ежели отмечать, так сказать, стихов наводнение не по самой высшей черте, то и все пятьсот...

Почему же сегодня - именно эти?

Ответ может кого-то шокировать своей откровенностью: потому что... люблю!

Потому что заслуженно известные - или незаслуженно неизвестные...

Потому что уже старые - или ещё молодые...

Потому что стиль лёгок, хоть жизнь тяжела (или - наоборот...)

Потому что каждый из них мог бы сказать "Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма".. . Вот этот привкус "несчастья и дыма" и есть, на мой взгляд, критерий поэзии...


ВИКТОР КРИВУЛИН
МГНОВЕНИЯ ПЛОДОВ

Мне кажется (мне хочется ) так: его имя уже стало таким же символом города как, скажем, Клодт. (Скажем "Клодт" - и слышим приглушенный цокот копыт...) Скажем "Кривулин" - и возникают в скобках даже не шелесты строк, а шорохи целой эпохи, ворохи самиздатовских журналов, рокот квартирных чтений, одним словом, - семидесятые...

И когда - продолжая метафору - открылись скобки нашего подпольного существования, о котором он же когда-то сказал: "Дух культуры подпольной - как раннеапостольский свет...", так вот, когда ему уже, кажется, осточертели труды пытаться быть при жизни - живым, - Виктор Кривулин вышел к заждавшемуся читателю в седой апостольской бороде, опираясь на палку всей тяжестью пройденной жизни.

И,что самое главное, в блистательном всеоружии всех своих дарований:

талантов писателя, деятеля, издателя и даже кошколюба и кошковода...

Теперь, как говорится, всё - в строку...

Время нынче благоволит в том числе и к тем, кому есть что сказать... Виктор , теперь уже Борисович, - член многочисленных жюри, почётный гость всяческих презентаций.

А между тем новое поколение петербуржцев уже не знает его изумительных стихов , написанных в годы "тайной свободы", осве - (или освЯ)-щённых некой как бы космически тютчевской, интимно отстранённой интонацией, когда, кажется, пылающая щека охлаждается, уткнувшись в невидимый слой стекла...

Таково было моё первое ощущение от "Мгновений плодов", цикла, услышанного лет этак 25 тому где-то там, где мы бывали...

Потом эти стихи вошли в первую книжечку поэта, выпущенную в 1981-м в Париже, прямо на своей кухне, только что - тогда - покинувшим Родину Василием Бетаки.

Я бережно храню все книги и рукописи Кривулина, подаренные автором. А вот именно эта , компьютерная, до нас так тогда и не дошла. Мне её подарил недавно в Париже её (хочется почему-то сказать "ея" ) издатель.

И все-то наши успехи и неурядицы - только мыльные пузыри, плоды мгновений, по сравнению с переливающимися "Мгновениями плодов"...




ОЛЕГ ОХАПКИН
ОПАЛЁННАЯ КУПИНА

Когда -то я чисто филологически,что называется, ради красного словца, пошутила: "Знаешь, говорю, есть поэты на "ах" - Ахматова, Ахмадулина, а есть на "ох"...

Другой бы на его месте наверняка сострил в ответ что-нибудь о "поэтах на "б",

тем более, что присутствующий при сём Давид Яковлевич Дар уже потирал руки от удовольствия, но Олег Охапкин - человек, светящийся благородством, поэт высокого штиля, до мести никогда бы не опустился. Добродушно пробасил сакраментальное из отца Онуфрия - Ольге, и сам же смутился...

А вот другое воспоминание," воспоминатель" - другой замечательный поэт, Виктор Кривулин, автор предисловия к парижскому томику Олега:

"Весна 1972 года. Квартира смертельно больной ленинградской писательницы Веры Пановой. Мы сидим втроём: муж Веры Пановой Давид Я ковлевич Дар, умерший несколько лет назад в Иерусалиме, двадцативосьмилетний поэт Олег Охапкин и автор этих строк. Олег читает стихи. Кажется это был "Въезд Господен в Иерусалим". По мере чтения лицо Дара оживляется всё более. Он слушает с каким-то радостным нетерпением. Сейчас нет людей, способных так слушать стихи современника. Но стихи Олега предназначены именно для такого слушателя.

"Олег, я слушаю Вас и - не поверите - явственно вижу, как у Вас за спиной вырастают крылья!" - эти слова Дара, сказанные в тот вечер, я хорошо запомнил, может быть, потому, что, спустя всего четыре года, после многочасового допроса в "органах" Олег рассказывал: " У них, оказывается, все мы значимся не по именам, а под какими-то кличками. У меня, например, кликуха "Орёл"...

Могу добавить к рассказу Кривулина, что ничего удивительного, не случайно же к нам, уже в Клуб-81, альтернативный Союзу тогдашних советских писателей, однажды заявился полковник КГБ по фамилии Коршунов, а потом, в перестройку, он стал работником одного из райсоветов Кошелевым...Видимо, сами они там у себя кое-что про птиц, то есть, кто есть кто, всё-таки понимали...

Литературный путь Олега Охапкина сравним и с трагическим парением, и с радостным, по-христиански понимаем подвигом бытия. Не знаю, допросы ли или трудное безотцовое детство, когда и устремил впервые свой взор к Богу, или эта лавина стихов, но - не выдержала Душа, надломилась...

Время течёт медленно, очень медленнно, потому что - всё чаще - за решёткой

психиатрической клиники. Воробей на подоконнике свободнее, чем орёл в неволе..

Но когда вдруг снова нахлынут стихи , - в них предельная, и, кажется, запредельная ясность...

В торжественных строфах слышится эхо литавров.

Олег Охапкин - первый лауреат державинской премии, закономерно учреждённой в граде Святого Петра.



ВИКТОР ШИРАЛИ
"Поясняю:

Эта родина-галера

Нам даётся для труда -

Не для побега..."
Елена Игнатова ( имя известное любителям санкт-петербургской поэзии) пишет печально из Иерусалима в Штутгарт: "Не знаю, чем и помочь... Витя Ширали страдает, болеет. Его как будто бы уже нет..." Такое вот осталось у неё ощущение после поездки на Родину. А я его не застала, он опять слёг в больницу, говорила с мамой, которая была и остаётся его лучшей подругой...

А ведь как всё начиналось... Любимый птенец, вылетевший из царскосельского гнезда, лицеист Татьяны Григорьевны Гнедич (Той самой Гнедич из того самого Пушкина, который был для нас, жителей всегда всё-таки "бурга", Царским селом...)

Фривольный, но не вульгарный, не то что бы даже посетитель, а завсегдатай

( иногда уходил оттуда домой...) "Сайгона", скандально популярного кафе на углу Невского и Литейного... Кафе поэтов? Не знаю... Хотя сейчас на доме, где с тех пор уже успел побывать магазин сияющих унитазов ( у каждой эпохи - свои витрины...), открылась литературно-мемориальная доска. Мне всё-таки кажется, что место писателя - за письменным столом, а не за буфетной стойкой... Впрочем, и заядлые парижане, и вольные жители вычурной Вены могут мне возразить стойким букетом

кофейных ароматов своих культурных традиций...

Надо, наверно, сказать, что и стихи, и вся как бы приблатнённо-пушкинианствующая стихия Виктора Ширали (и вокруг него) апеллировала (как бы...) к подвыпившей публике, к её восторженному одобрению. Но он -то был не только подвыпившим, но ещё и - самое главное - упоённым, может быть, последним эпикурейцем на прохладных

туманных берегах лицемерного, к тому же, города Ленина...

Его первая книжка "Сад" вышла в свет ещё при причмокивающем дорогом, не столь харизматическом, сколь маразматическом лично товарище, она была первой , попавшей на социалистический рынок от "не нашего" (то есть, нашего...) по своему мироощущению автора, и я помню её официальное обсуждение на секции поэзии ССП.

Стыдно, грустно и нестерпимо жаль и привычно ломающегося, и уже надломленного автора...

"...Я повторяю, о моей книге ходят по городу слухи, лишённые..."

В том-то и дело, что по городу ходили машины и пешеходы, и никаких особых слухов о худосочной во всех отношениях книжечке. Ибо лишенные естественноно освещения в период роста, да, к тому же, и оболваненные под "нулёвку" цензурой сады оказывались мертвее распетушившихся тем врменем палисадников...

Но силуэты всё же нет-нет да угадывались...

А поэт Виктор Ширали - печальный и любящий.

Очень любящий, кстати, свою старенькую маму, которой и посвятил новую книгу.




ЕЛЕНА ДУНАЕВСКАЯ
ПИСЬМО В ПУСТОТУ

Книг сегодня выходит так много, и с таким шумом и пеной не только от упоительного шампанского на презентациях , и в таких блестящих, как лоскутки , предназначенне для туземцев, обложках, что простую, скромную, кстати, оберегающую серьёзный и тихий голос поэта от недостойногого читателя, можно попросту не заметить...

Впрочем, Елена Дунаевская всегда и всё , в том числе и в первую очередь для себя самой, называет настоящими (а, значит, и безжалостными ) именами...

Многие годы публиковала она переводы из классической английской поэзии, с её, нельзя сказать, лёгкой, но точной руки пришли в Ленинград Эдмунд Спенсер, П.Б.Шелли, Джон Китс . К своему же оригинальному творчеству оставалась строга,

не спешила не только потому, все усилия были заранее обречены, но ещё и потому, что всегда в себе сомневалась. Что случается именно с людьми образованными и очень способными... (Дурак, как правило, уверен в себе, ибо никакой другой литературы, кроме как собственного производства, просто не представляет...)

Когда-то Дунаевская окончила физико-математический факультет, по реальной же профессии долгие годы, как и многие представители петербургской культуры, была кочегаром, то есть ушла на самое социальное дно, ниже - только земля... Сейчас, наконец, преподаёт в одном из Санкт-петербургских лицеев, но не математику, а английский. И, как всегда, к себе придирается...

Мне бы всё-таки хотелось показать читателям хотя бы два стихотворения из её единственной книжки, которую она назвала "Письмо в пустоту". - А вдруг автор всё-таки ошибается?..

Что-то мне надо найти в небе...“


„Серёжа приехал из Италии и опять привёз жене юбку не того размера“ -

сообщила мне по“емеле“ наша общая приятельница.

Ничего удивительного: одно слово - поэт...

А ведь, между прочим, кому-кому, а Сергею Стратановскому витать в облаках было сложнее, чем нам всем: его не коснулась вынужденная романтика котельных, он удержался чудом на своей кропотливой работе - в ленинградской государственной Публичной библиотеке имени беспощадного критика российской рутины - Салтыкова-Щедрина, всегда был человеком исключительно обязательным - и в семье, и на службе, и в дружбе. Долгое время , когда литературный процесс шёл, преимущественно, да и , можно сказать, только в самиздате, выпускал популярный в великом городе с областной судьбой ( выражение Даниила Гранина) журнал „Обводный канал“.

Самиздатовских журналов тогда было несколько, из наиболее известных - „Часы“ под редакцией Бориса Иванова (Борис Иванович и сейчас сидит в котельной - дорабатывает до пенсии) и „Митин журнал“ (издатель - Митя Волчек, уже давно специальный корреспондент радио „Свобода“) Я думаю, что все мы, и издатели, и авторы тех подслеповатых („Эрика“ берёт четыре копии...“) изданий достойны каких-либо премий, и почти все какую-нибудь - да получили. Потому что в годы перестройки вся наша поэзия андеграунда, вторая культура, как нас называли, оказалась первой - и на какое-то время даже единственной. Андеграунд вышел в авангард...

Серёжа Стратановский долго ждал своей очереди и - и дождался : в 2000 году он стал лауреатом одной из самых престижных премий: премии имени Иосифа Бродского. Согласно которой и провёл несколько месяцев в Италии, о которой столько читал и где купил не ту юбку...

(Профессиональная честность требует от меня добавить: творчество этого поэта к линии Бродского - а она ощутима, особенно в поэзии Санкт-Петербурга, - как раз-таки никакого отношения не имеет. Это всё равно, что, скажем, было бы удостоить уважаемого Дмитрия А. Пригова премией Лермонтова , если бы таковая имелась... Но главное всё-таки, что награда нашла героя: человека заслуженного и достойного во всех отношениях.)

Так что удача на земле, наконец, улыбнулась. А что касается поисков в небе - они продолжаются...



9. СТИХИ НА ПЕСКЕ
(ИЗРАИЛЬСКИЙ ДНЕВНИК)
Всем друзьям посвящается

+++
И горы облаков, и кактусов отары,

Двугорбый божий бомж над папертью песка...

Здесь так чисты цвета... И мы ещё не стары.

И птица на лету касается виска.

О, родина всего! О, пафос Палестины!

О, живопись пустынь - причудливей Дали !

Льдовеющая соль. Блаженные крестины

в Отеческих руках... Купель. И корабли

исчезли. Стёрт прогресс. Ни дыма. Ни детали

зловещих наших дней. Вернулся в окаём

первоначальный смысл.

И след Его сандалий

впечатан в твердь воды и солнцем напоён...

+++
Сколько в компьютере божьем оттенков зелёного -

Я никогда ещё в жизни не видела столько!

Здесь, в Галилее, спасенье от времени оного,

словоубежище... И кислосладкая долька

(не леденец химиядный - плоды трудовитые... )

Солнце гончарное, скрипнув, за кадр опускается.

Овны библейские, к жертве любовно завитые,

так безмятежны, что фотозатвор спотыкается...

Патриархальное, ветхозаветное, горнее

ширится небо - чем выше тропинка топорщится.

Совестно в рифму, - изыди, как бизнес - игорная...

Дай надышаться псалмами...

(Примолкла, притворщица.)

+++
Мой друг опять невыездной -

Как много лет тому...

И не заполнить обходной

В пылающем дому.
„Наш дом - Израиль“ - говорит.

Бездомный бледный грач...

Щебечет весело иврит

И прячет вечный плач.


Он не банкир, не спекулянт

Мой старый добрый друг,

Лишь любопытный эмигрант

В пески - из белых вьюг.


И вот сидит он, весь в долгах,

В компьютере сидит...

Мешает думать о богах

Профуканый кредит.


Мой друг ни в чём не виноват,

Он - из породы птиц...

И если завтра новый ад -

Он первый в Аушвиц.


Он входит в кнессет, глух к речам,

Неловкий как верблюд.

И люб Шагал его очам,

И скушен прочий люд.

Он отвечает невпопад,

Но встать „в ружьё“ готов

Мой друг - печальный депутат

От партии цветов...

+++

То ли ломится бешеный яркий ландшафт,

то и дело меняясь, в стекло ветровое?

То ли фрески Шагала до звона в ушах

разрослись, и смыкаются над головою?

Всё возможно под куполом этих небес,

где в прищуре солдата - печаль Авраама,

где пилястрами стройными лепится лес

и однажды в столетье скворчит телеграмма.

Как лиловы оливки, и как апельсин

нестерпимо оранжев, на зависть Манджурий...

Над слепящим песком - паруса парусин

и араб в неизменном своём абажуре...

Все мы родом из этих горчичных земель,

что являют прообраз и ада, и рая,

где, как в детстве бронхитном, палитровый хмель

и восторг сотворенья... И вот он, Израиль!

Я намокшую прядь поправляю крылом

и не ведаю, сколько веков отмахала...

И венчает картину, мелькнув за стеклом,

смуглый ангел пустыни, патрульный ЦАХАЛа...
+++
На зубах скрипел песок,

шла осада.

Не висок, а дух высок

твой, Масада.

Пусть им имя легион,

хватит - Рима.

Желт песок. И желт огонь.

Всё - горимо.

Жажду взглядом утолив

в Божье небо,

знали - больше ни олив

и ни хлеба.

Ни надежды на побег,

ни подмоги.

Первый подвиг. Первый век

синагоги.

Обнимите жён, мужи, -

время тризне!

Пусть им наши куражи,

а не жизни!

Лучше гибель, чем клеймо,

что - отрепье...

...Поналипло к нам дерьмо

раболепья.

Не грозит нам дефицит

прохиндеев...

Но - великий суицид

иудеев!


Занесло песком года -

да не стёрто...

Даль как желтая звезда

распростёрта.

Не для МИДа, не для вида -

фасада:


Золотая пирамида.

Масада.


Приходите погордиться,

старея,


не забывшие традиций,

евреи...
+++


Дождик. Муторно. Жди гостинца

от безумного палестинца...

Неужели же всё заране:

брань соседей и поле брани?..

Бог - он каждому понемногу:

флягу влаги и хлеб в дорогу.

Иудею и христьянину.

(Износилось бельё в рванину.)

И араба арба палима

белым солнцем Ерусалима.

Что же ты натворил нам, Боже!

Что ни век - то одно и то же:

взрывы крови, руины мести...

Люди жить не умеют вместе.

...Я вернусь в свои палестины,

ребятне раздам апельсины.

А родня мне - борща половник:

мол, хлебай, отощал, паломник...

Шагом-шепотом выйду в город,

приподняв - от прохожих - ворот.

Тихо-тихо. После террора

отдыхает крейсер „Аврора“.

А в парадных того построя

пьёт народ, разойдясь по трое,

пьёт и плачет : „Помилуй, Боже...

(И жидовскую морду - тоже...)“

Потому-то и ждать Мессию

не куда-нибудь, а в Россию -

где бродяга в лохмотьях ищет

Книгу Бога на пепелище.

Скрипка ль плачет? Скрипит телега?

Острый свет над пустыней снега....

+++

...Земную жизнь пройдя до половины,



верней, почти до самого конца,

я знаю : в птичьих шапочках раввины

не заслонили Божьего лица.

Тому, кто нам наказывал: не целься,

не обмани, будь страждущему - брат,

милей и ближе ряженых процессий

поэт, стихи слагающий в шабат...

Космополит, что пьёт арабский кофе,

смакуя горечь, сжав до синевы

осколок моря... Этот на Голгофе

Не отшатнет от плахи - головы...

Да, не любил катания на танках,

чурался пейс, - зато наверняка

арабских цифр в швейцарских мутных банках

не прикрывала алчная рука...

И если все мы, Господи, повинны,-

покинь тобой придуманный народ...

Земную жизнь пройдя до половины,

я слышу скрежет Дантовых ворот...

+++


Лена, Володя, Наташа и Миша.

Над головой - сионисткая крыша.

А на столе - православная водка.

(Задраны вверх и кадык, и бородка.)

Из пенопласта двойник Арафата,

он исподлобья следит воровато...

Что тебе, чучело? Будешь из банки?

Мы никуда не въезжали на танке.

Мы согревали пол-жизни в котельной

и Могендовид, и крестик нательный.

Новый Завет вслед за Ветхим Заветом

полнили душу терпения светом...

Спали с лодыжек галерные гири.

Не потеряться бы в яростном мире!

Юра, и Вася, и Боря, и Лена -

все мы Петра и арапа колена...

И отовсюду спешат катастрофы

в наши до слёз петербургские строфы.

В мире безумном воинственном этом

нет закутка бесприютным поэтам.

Всюду бездомна ты, братия наша -

Витя, Серёжа, Олежка и Саша.

Хоть и пришли заповедные сроки

и из юродивых вышли в пророки...

Песах ли, Остерн - рванём без закуски...

Это по-божески. Это - по-русски.


+++
Храни друзей моих, Господь,

и в Петербурге, и в Нью-Йорке,

и во дворце, и во каморке

крепи их дух, щади их плоть.

Нам не дано предугадать,

где нам даровано свиданье,

на Рейне или Иордане

окатит светом благодать.

Я скрытной верою живу,

что вдруг расступится кромешность,

как тайна жизни, как промежность

и - в жгучий обморок, в Неву!

Не оттолкнёт счастливых слёз,

сомкнёт утешные объятья...


И встретят в белом сёстры, братья...

И впереди - Иисус Христос.


Да, мы и грешны, и слабы,

а всё ж друзей не предавали.

Достойны райских кущ едва ли,

но - взблеска ангельской трубы.


Хотя б за то, что бедовали

и были всюду, где бывали,

лишь бедуинами судьбы...
18-25 февраля 2001.
Штутгарт.

10. ГИМН ЛЮБИМОМУ ГОРОДУ

ПОПЫТКА КАНТАТЫ, ПОСВЯЩЕННОЙ 300- ЛЕТИЮ ПЕТЕРБУРГА
ОТ АВТОРА
Мне жаль, что я не умею сочинять музыку. Собственно, сочинять ничего не требуется. Она звучит и во мне и, надеюсь, в этих стихах, но я не могу рассадить ласточки нот по проводам линеек. Она звучит во мне, как только я начинаю думать о Петербурге... Мне кажется, что я всегда думаю о нём, и поэтому во мне всегда звучит музыка. С детства. Музыка чужих и своих стихов.

Воздух Петербурга полон исторически-интимных намёков и полуразмытых символов, бледно проступающих сквозь него, как водяные знаки на неподдельных царских купюрах. Нужно только тихо смотреть и ждать, и ты – нумизмат подлинного...

Перелистывая тетрадки даже с юными поэтическими своими опытами (опусами), я везде нахожу приметы города, вряд ли понятные туристам и пришлым. Кто, например, знает, что Песочная или Берёзовая аллея – остановки горя... Только ленинградцы, которые навещали здесь близких, приговорённых страшным диагнозом. С надеждой на чудо... (Иногда чудо сбывалось.)

А речка Карповка? Нева - для всех, а выгнувшая ночную, тёмную, как амальгама, спину зеркальная Карповка – это уже вроде бы как для избранных, посвящённых, в первую очередь – для обитателей родной Петроградской. (Подчёркнутая старушечья вежливость, пропахшая нафталином в скрипучем шкафу, «нищее величье и задёрганная честь» задрипанных «коренных», чьи телефоны имел в виду Мандельштам...)

Или, к примеру, такая конфузливая подробность. Скажите любому сибиряку или, тем более, иностранцу, что Вы родились в Снегирёвке, - и он подумает, что это такой русский посёлок. А петербуржец обрадуется и, скорее всего, воскликнет: и я тоже! И вы сразу почувствуете себя почти родственниками, радостными «крестниками», вполне возможно, одной и той же старенькой акушерки... (Хотя чему тут, собственно, радоваться: за неряшливо законопаченными ватой больничными окнами, за улицей Некрасова ждала вас не такая уж весёлая жизнь, да и её уже осталось на дне капельницы...)

А Новая Голландия, где она – эта странно звучащая страна? Мы, неугодные власти поэты, выпадавшие из дружного хора её певцов «птенцы гнезда Петрова» всю молодость были, что называлось, «невыездными», об обыкновенной Голландии с её голубыми кафельно-вафельными изразцами даже мечтать не приходилось. Амстердам был для нас едва ли не дальше космоса... А в вот Новую Голландию забредали частенько. И не только мы. Помню, Серёжа Довлатов придумал для заводской многотиражки, где мы оба тогда ещё служили, рассказик об алкаше, который случайно заехал в этот романтический район города на последнем трамвае, и, услышав на свой риторический вопрос «Где я?» - внезапный ответ «В Новой Голландии», безумно испугался... ( Неужто ихние шпионы во сне похитили или сам по пьянке Родину продал...) В кавычки его умозаключения не беру, поскольку не уверена, что это цитата. Не исключено, что мой – сквозь дымку лет – непрошеный комментарий. Довлатов, который когда-то казался мне шагающим памятником Литейного, уже и сам присоединился к призракам, навещающих по ночам город мифов...

Петербург – город особенный, не только потому, что в нём водятся бесы... Насчёт бесов, кстати, неплохо осведомлены и на Западе, где Достоевский был и остаётся самым известным русским писателем. (Новых русских писателей не знают и, похоже, знать не хотят. Как, впрочем, и своих собственных. Более любопытства и интереса вызывают «новые русские»...)

Кудрявый нострадамус из Северной Пальмиры предвидел и это: «...Всё те же мы, нам целый мир – чужбина...»

И всё-таки петербуржец – это я могу утверждать, поездив по миру – не чужак в Европе. Такое чувство, будто ты уже видел Париж, можешь сходу сориентироваться в центре Берлина, а итальянское барокко – и вовсе, как говорится, дом родной... Всё говорит на одном эстетическом языке. Даже некий бонапартизм в западной архитектуре вполне сравним со сталинским ампиром Московского проспекта... (Вернее, последующее сравнимо с предыдущим). Никак не отделаться от привычки, что Россия – родина слонов... Хотя сама же в глухие семидесятые отчаянно восклицала: «Ампир вампира – путь в аэропорт...»)

Жизнь города... Наша повседневная, моросящая жизнь... Столица духа – и «великий город с областной судьбой» (выражение Даниила Гранина, точное, как диагноз). «Ленинбург» – мой когдатошний неологизм, из стихотворной рецензии на первые книжки Александра Кушнера. Не прижилось, потому что ни моих, ни подобных стихов до сумбурных и торопливых (успеть бы...) завихрений политической погоды, оказавшихся-таки перестройкой, отродясь не печатали. Горькие шутки ходили в узком кругу – интеллектуальный фольклор и горячительный самиздат в одном флаконе... Ещё припоминаю строчки из разных своих стихотворений о Ленинграде: «Буду жить здесь, глаза отводя, незастроенной высью проветрив, за гранитной спиною вождя, у пузатого Дома Советов»... Это про вынужденный обмен коммуналки на коммуналку, когда родился сын и поближе к состарившимся родителям: «Нагородили, думая, - построим...» или «смиряя спесь наследников барокко – до жалкой грусти: голод задарма...» Метафоры? Не только. Самая фантастическая метафора в поэзии изначально граничила с математической точностью термина. Это – я тогда – о «хрущёвках» и «брежневках», которые, тем не менее, дали тысячам горожан возможность покинуть неестественные и потому постепенно озверевавшие «дружные коллективы» ленинградских коммуналок... ( Нашу входную дверь, помню, украшала табличка «квартира коммунистического быта». За ними, за табличкой и дверью, под осыпавшимся от времени и страха барским потолком с грифонами бушевал в сатиновых трусах пьяный сосед, член КПСС, пролетарий прославленного Кировского завода, тщедушный Миша и грозил топором затурканной, боязливой жене. Я предоставляла ей свой шкаф – в качестве политического убежища...) На доме нашем, на Зверинской 2, в пору моего школьничества тоже появилась табличка. Она сообщала, что в годы блокады здесь жил и писал советский поэт Николай Тихонов. Я знала наизусть его стихотворение «Мы разучились нищим подавать» и вздрагивала от баллады с ужасающей концовкой «Гвозди б делать из этих людей...» Теперь я понимаю, что исполнители революции всегда идут дальше её теоретиков и доводят их мысли до абсурда. Чернышевский людей на гвозди не переплавлял, а лишь положил спать на гвозди Рахметова...

Жизнь , как показывает сама жизнь, многомерна...

И как только начинаешь в ней что-то понимать – это означает начало прощания... Старики уносят свою, внезапно постигшую их мудрость, с собой, а те, кого они в Летний сад гулять водили, строят на уцелевшем фундаменте собственную философию и открывают для себя то, что могли бы просто принять на веру...

Но вот что неизменно передаётся – это любовь к Петербургу. Его любят и те, кто здесь не родился и не жил. Как Париж. Как Венецию. Любовь – вовсе не пьедестал для мемориальной гордыни. Гордиться своим городом – всё равно что гордиться своей национальностью: это твоя судьба, а не заслуга.

Спесь – не что иное как обратная сторона униженности. Петербургу незачем быть заносчивым, излишне снобистским. И не только потому, что он признанная столица русской поэзии.

Петербург строили все: и расчетливые (расчеты мостов) немцы, и немножко чрезмерные (роскошь, захлёстывающая изящество) итальянцы, и стоптавшие связку лаптей по пути в столицу уроженцы дремучих расейских губерний... (Вот она - они, эти безымянные мужики, - истинная ложа каменщиков, в буквальном, а, значит, и в самом точном смысле гуманитарных понятий... Масоны пришли позже, а оголтелые патриоты могли бы здесь и вовсе не появляться: бочки с квасным патриотизмом, собирающие вокруг себя люмпенский люд, не слишком, согласитесь, уместны на фоне ажурных чугунных кружев и слепящих пилястр, выполненных, к тому же, по чертежам иностранцев...)

Петер-бург, в имени собственном – корень немецкий...

(Люблю смотреть в корень: и филологическое удовольствие, и вообще многое сразу становится яснее...)

Петербург – островок Европы в России, а не только окно в неё. Можно даже, наверно, сказать, что Петербург – с 1703 года – член Европейского Сообщества... Членство было прервано - на целую эпоху - по независящей от интеллигенции причине, которую перо не подымается назвать уважительной, но с которой нельзя не считаться: революция – это что-то вроде стихийного бедствия, опасность которого таится в самой природе. Народ – как спящий вулкан, пренебрегать им не гоже и вовсе не безопасно. Всегда найдётся кто-то, кто сочтёт себя вправе и в силах его разбудить, и не всегда это будет пламенный Герцен из туманного Лондона. Призрак коммунизма всё ещё бродит по Европе, теперь уже как компьютерный вирус, и будет себе видоизменяться и снова бродить, потому что когда люди становятся частью машины, настаёт черёд её разрушителей. Были луддиты – явились хакеры. Кто - идейный борец, а кто – дорвавшийся до разбоя уголовник или неизлечимый маньяк, в процессе разрушения понять трудно. Это становится ясным лишь на руинах цивилизации... (Говорят: время всё расставляет на свои места. Не всё. Только то, что по случайности уцелело...)

Чертовски обидно, что именно град Петров оказался тогда в эпицентре зашевелившейся лавы народного гнева и молниеносных амбиций большевиков. Что-то произошло в физике воздуха, щёлкнуло, сместился калейдоскоп звёзд, и разразилась страшная, непоправимая катастрофа. (Это мистически-материалистическое объяснение, вернее, беспомощная – из будущего - попытка такового. Ибо с Божьей помощью, если не поминать её всуе, город отделался бы небольшим социальным взрывом, пережив его как ещё одно наводнение...)

Но если бы Петербург не стал «колыбелью революции», я совсем не уверена, что именно здесь качалась бы моя колыбель... И не только моя. Многим поэтам, певцам Петербурга, вряд ли посчастливилось бы родиться на берегах Невы. Вполне возможно, нам были бы уготованы провинциальные улочки в черте оседлости, и не кариатиды, а курицы у крыльца... (Интересно, как бы мы их воспевали... Бродский бы, верно, рыже петушился и горько иронизировал... Кушнер бы попытался смириться и найти в этом свою провинциальную прелесть... А Кривулин, Шварц, Игнатова, я и все подобные прочие организовали бы общество еврейско-русской культуры, альтернативное одновременно местно- местечковой и белокительно-черносотенной, читали бы по домам Библию, а в шаббат к нам бы приезжал Охапкин пить водку и Пудовкина со столичной колбасой... Правда, всё это при том условии, если бы нам вообще удалось выучиться читать и писать, а не пришлось бы с детства печь пироги или же тачать сапоги... ( Да и вообще, кто бы к кому приезжал – вопрос сложный: поэты Петербурга, как говорила одна моя знакомая учительница литературы, почти все – «полужидкие»...)

Увы, у российских евреев были причины поддержать революцию. А если они, как и другие лидеры большевизма, воспользовались причиной как поводом, со всей вытекающей отсюда кровью, то и судить их надо как всех прочих. За исторический бандитизм. Антисемитизма здесь было бы не более, чем русофобства, хотя, к сожалению, и этим – честным – раскладом кто-то бы непременно попытался воспользоваться, да и давно пользуются, даже без следствия и суда.

И где? В Санкт-Петербурге, у Гостиного двора, для того и построенного, чтобы купцы со всего мира чувствовали себя как дома, купцы, а не продавцы «антисемитской правды»... Впрочем, последних становится всё меньше и меньше. Не то их – с душком – товар спросу уже не находит, не то городовым нового Петербурга в нарядных мундирах такое общество - Невской першпективы посреди – вовсе не требуется. Не украшает оно собой фасад города и портит компанию, вернее, кампанию по привлечению иностранных граждан и инвестиций. Раздражают стражей порядка, так сказать, «заступники русского народа», может, и не смыслом речей, а, прежде всего, нищенским, вызывающе обездоленным своим видом...

(Одной скрюченной бабульке, еле стоявшей на полиатритных ногах и проклинающей «жидомасонов», я дала 5 долларов и, отсчитав газетёнки, у неё на глазах выкинула их в урну...)

Жизнь многомерна. И у каждого в ней своя, без кавычек, правда... Петербург – снова Европа, и он тоже стал презирать бедность, которую сам же и породил...

Но зато у Зимнего дворца опять звучат романские и другие языки, а не холостое эхо романтического залпа «Авроры»... (На его борту меня когда-то, но точно – 7-го ноября - принимали в пионеры... Дул пронзительный ветер, начальство задерживалось, пальтишко накинуть не разрешили. Домой вернулась с красным галстуком на груди и крупозным воспалением лёгких.)

Советская романтика – одна из детских болезней. (Есть скауты – почему не быть и пионерам...) Но разносчиками её были не только инфицированные идеологией инфантильные активисты, часто при этом – хорошие и добрые люди. Во главе эпидемии стояли циничные преступники.

Вот – дёргаю себя за рукав, и одёргиваю – ещё одна наша болезнь, причём, хроническая: прокурорский тон скромных присяжных заседателей, весьма далёких от юриспруденции полковников и ткачих. (Без этого суд над Бродским был бы, может быть, невозможен, при всей идеологии...)

Мы, дети, царили в александровских креслах ленинградского Дворца пионеров, где, среди прочик кружков, особенно славился клуб юных поэтов, и никто не взымал с родителей плату за износ позолоты и мрамора, и даже за обучение... Дворец пионеров был, если так можно выразиться, «поэтической снегирёвкой» : здесь, благодаря отеческой заботе советской власти, родилось целое поколение противостояния ей...

(Приговор может быть суров, но при его вынесении должны быть учтены все обстоятельства. Собственно, это дело специалистов. Я ж компетентна лишь в одном: в своей любви к Петербургу и в горечи прожитой жизни...)

Приезжая, - радуюсь: вместо очередей за колбасой – очереди в Эрмитаж!

Там, где все восхищаются Расстрелли, как правило, не расстреливают. Это, конечно, каламбур, но также и одна из примет погоды в обществе.

И европейцы, обнаружив, что железный занавес, столько лет изолировавший не только нас от всех, но и всех – от нас, наконец-то исчез, с открытой душой (и закрытыми на несколько замочков сумками...) хлынули в Петербург. Они очарованы. Они приворожены. И я, слушая восторженные монологи своих немецких друзей, родившихся, как и я, после войны, уже мечтаю о том времени, когда все снова поедут к нам, а не мы – ко всем: лучшие инженеры, зодчие, балетмейстеры, рабочие, все, у кого в руках – дело, а в сердце – доверие... (Сбудется ли?... Пуще расстрела боюсь ещё одного обмана. Пуля убивает мгновенно, а ложь – ежеминутно, всю жизнь, её хватает на несколько поколений...)

Приезжая, я до боли в глазах смотрю на Неву: она – синяя и лучистая. А, например, Сена – мутно-зеленоватая. Живя здесь, пробегая почти каждый день по звонкой гранитной набережной, честно признаюсь, – не замечала... (Лишенный дали – всегда поневоле дальтоник, даже если не слеп и не позволил надеть себе на глаза розовые очки... Черная оптика тоже не может быть объективной...)

Приезжая, радуюсь Петербургу ХХ1-го века: блестят от дождя и солнца новые – каменная мозаика – пешеходные мостовые. Малая Садовая, Малая Конюшенная – время больших перемен... ( Фундаментальных или же лишь косметических – покажет опять-таки время...)

Приезжая, невольно вздрагиваю, когда вдруг посреди трепетного балета в соседней ложе взвизгивает мобильник (дебильник...) и раскатистый бас гремит по-хозяйски, посылая звонящего по тому самому адресу, который так неуместен не только здесь, в императорском Мариинском, но и вообще в этом благородном городе...

А речь шла о каком-то важном объекте, который подводят под крышу, то есть, грубо говоря (куда уж грубее...), монументально говоря, – о построении капитализма в Санкт-Петербурге...

Капитализм в Санкт-Петербурге ещё не подведён под крышу...

А крыша, как говорилось на студенческом сленге моего поколения, уже поехала...

Мне кажется, здесь мало кто представляет себе, что это вообще такое в конечном итоге. («Эх-ма, опять доллар лихорадит", – вздыхали когда-то пенсионеры на лавочке перед нашим домом и сочувствовали голодным американцам... Теперь, с той же степенью осведомлённости, американцам завидуют... )

Приезжая, я тоже перестаю понимать, что здесь и везде происходит, и происходит ли...

Капитализм – это раскатистая энергия хамов плюс американизация всей страны? (Даже на обыкновенной районной бане – вывеска по-английски. Интересно, кто из иностранных туристов захочет её посетить и помыться в шайке?.. Разве что вдруг объявится какой-нибудь диссертант по Зощенко и экзотически почтит память, на мой взгляд, не сатирика, а самого – из всех – социалистического реалиста... И то не потому, что писатель, а за то, что жертва режима... Понять такого писателя могут лишь там, где живы его реалии.)

Жизнь многомерна...

Вишнёвый сад, верно, зачах бы и без Лопахина.

Мир отвратительно практичен, в нём много ненужных вещей и мало необходимых для человеческого существования нюансов. Вернее, у человека нет времени, а потом уже и желания их замечать.

В этом смысле замедленная Россия ещё не погибла для будущего. Если только то, что я имею ввиду, - дествительно, Россия, а не пастельная картинка, пастораль, пастушеская идиллия в ностальгическом воображении давно оторвавшихся от ея унавоженной почвы и разочаровавшихся в конструктивном раю сентиментальных эмигрантов. Я тоже – идеалистка, я хочу, чтобы у меня осталась хотя бы иллюзия. Это что-то вроде плюшевого мишки с оторванной лапой, которого нельзя выбросить. Но смешно и глупо надеяться, что твоя старая, потрёпанная игрушка понравится внукам... Для них это – просто мешок с опилками.

Жизнь многомерна...

Во взрослом возрасте детские болезни переносятся особенно тяжело, Россию лихорадит от вируса перемен, подхваченного с почти вековым опозданием.

Осложнение от болезни: тоска по «здоровому» прошлому...

Приезжая, я удивляюсь: в России тоже тоскуют по России, и, самое невероятное, в Санкт-Петербурге, - тоже... Тоскуют по равенству, братству, Ленинграду...

Бывает, стало быть, и такой вид эмиграции: не они покинули родину, а родина – их...

Из меня плохой Лука-утешитель, лукавства недостаёт. А было ли всё это, что вы придумали?...

Культура? Советская?!

Это что, - ПТУ-шлый жаргон крушителей статуй в беломраморном Летнем саду?

А аббревиатурный (бр-р-р...) новояз и «высокий штиль» «ценных партийных указаний»? Та ещё, извините за выражение, изящная словесность, не говоря уже об обкомовском свинстве на эрмитажной посуде...

Ярко выряженная серость коммерции ничуть не хуже советской мышастой серости, гордо взвалившей на себя и на всех нас одинаково-несгибаемые пальто фабрики «Большевичка»... (Пальто были сработаны на совесть, добротно, как саркофаги. Многие носители этих пальто и этих идей искренне верили, что и то, и другое – навечно...)

Петербургу «нейдёт» вульгарность «новых хозяев».

Но зато как Петербургу идёт окрыляющий даже статуи ветер свободы!

Везде, на всех сколько-нибудь уважающих себя и горожан книжных прилавках - Блок, Ахматова, Мандельштам, Бродский... (Я не говорю о базарном глянце других раскладов, пусть их и больше. Такие обложки похожи на подарки «Миклухи-маклака» туземцам... Но теперь есть право выбора - и можно остаться гордым аборигеном санкт-петербургской культуры... Пусть даже нищим, но не меняющим свои консервативные обетованные приоритеты на дразнящую горсть стеклянных бус. )

Самое непривычное и самое трудное для бывшего советского человека: осуществить свалившееся ему на голову как счастье и как снег (для меня счастье и снег – синонимы, живу на юге ...) право выбора...

Выбирает ли он себе новую шапку или новое правительство: чем шире ассортимент, тем больше мучений... Лоб пересекают линии раздумья, сомненья, страданья – знаки мыслительного процесса ...

Морщины свидетельствуют о зрелости.

Петербургу – 300.

Это не так уж и много. Большую часть года я хожу по немецкой земле, хранящей следы ещё римский сандалий...

И безумно жаль, что нельзя прожить в каждой точке на карте мира одну человеческую жизнь. (Господи, сколько везде красоты - и твоей, и рукотворной...)

Но моя родина – Петербург.

И потому именно ему, Петербургу – моя любовь и музыка. Он дал мне её – и я хочу её ему возвратить: как умею, как получилось...

А получилось – не совсем «Гимн великому городу», как у Глиэра...

Ода у меня перетекает в элегию, фортепьянные строфы перебиваются хриплыми гитарными аккордами, диссидентский обличительный пафос срывается в лукавую частушку с притопом...

(А патетически-лирическое предисловие, как вы уже успели заметить, в обличительный, против замысла, фельетон.)

Ирония и пафос, кажется, доконали друг друга.

Жизнь многомерна...

Жизнь моего поколения – дисгармония, и не мы в этом виновны. Впрочем, в современном искусстве тоже размыты все жанры, а кантата, по моим скромным представлениям о музыкальных канонах, - жанр изначально демократичный...

Буду рада, если эти стихи станут петь в родном городе. Просьба только: не забывать, не путать, не упрощать слова. (Извините за высокопарное напоминание, но «Вначале было Слово...» Библию мы читали в котельных, когда нас вынудили уйти на самое социальное дно: ниже – только земля... Оттуда и воспарили: кто в психушку, кто – на других крыльях– в эмиграцию...)

Буду огорчена, если обидятся ветераны войны на жёсткую песню. Ну, конечно, это не обо всех, ну, конечно, даже те, о ком – и сами – жертвы. Об этом тоже прямо и честно сказано в песне. Речь идёт не о людях, а о явлении. Более того: я помню о них, мне за них – больно, а помнят ли о них те, кто подписывал им бессчётно (бумаги не жаль...) почётные грамоты и платил нищенские пенсии?

Всегда, не только сейчас.

Мой отец, тоже ветеран войны, инженер с двумя высшими образованиями и без партийного билета – тире - умный и порядочный человек- умер в 1980 году. 10-го мая... Рухнул с пеной у рта, вернувшись со встречи однополчан, где их оказалось уже - всего – двое... Хоронить было не на что. Помогли родные, друзья, кто чем мог. А потом – опубликованные лишь спустя десять лет – мои стихи: «Себе бы и горсть не просила/ Земли, над которой стою./ Твой вечный защитник, Россия,/ За взятку лежит на краю...»

Он остался лежать на краю Южного кладбища, у тех самых Пулковских высот, которые защищал. И, как тогда, на войне, скоро к нему переехала мама...

Знают ли они, что самолёты, которые над ними гудят, прилетают уже в другой город: в Санкт-Петербург?..

Я не хочу говорить о том, что у большинства моих немецких друзей родители ещё живы. Всем им – за девяносто, и они не могли не быть на той войне. И были ранены. И не однажды. Дело не только в медицине или условиях жизни, но и в генетике. И в жребии Божьем. И просто в личной удаче. И всё же...

И всё же... Бесстрашная армия дала победить себя бумажным оружием: к тому времени уже и вовсе бездарной и бесчеловечной идеей... Жизнь людей для советской власти никогда не была предметом первой необходимости. Думаю, что и для всякой другой власти – тоже, но её, власть, - везде, действительно, выбирали... Могли, в случае чего, и не выбрать... Собственно, так сейчас и в России. Но жизнь – прожита. И чем старше человек – тем он консервативней. Легче цепляться за иллюзию, чем признаться в ошибке. Тем более, - в поражении... Тем более тому, кто всегда считал себя победителем.

«Отечественная литература – отечественная война...» - этим строкам уже много спиральных лет. Они могли не понравится, но их нельзя было не заметить.

Наших стихов, настоянных на серебряной влаге – поэзии серебряного века, никто, кроме «литературоведов в штатском» не видел и не слышал. (Интересно, знает ли молодёжь Петербурга, что это за эвфемизм... Пусть лучше не знает...)

Мы не могли изменить общество, но мы старались не изменять себе. Это утешает. Хотя жаль, что сила сопротивления истощила органы восприятия. Я вижу все цвета, десятки оттенков, но часто не замечаю обыкновенных прекрасных цветов. Шипы мне сигнализируют о теоретической возможности розы...

Но когда я приезжаю в Петербург, вдруг всё возвращается: и запахи, и рифмы, и предвкушение чуда, которое, собственно, уже произошло: ведь покидала я Ленинград...

И ещё - музыка, необъяснимая, сколько ни объясняй музыка, разлитая в воздухе и заливающая грудь, музыка с синеватым отливом в мраморно- солнечных прожилках. Наводнение музыки по самой высшей черте...

(Останешься – захлебнёшься...)

...Вот уже и мы, моё поколение, подходим всё ближе к самому краю...

А кто-то (не кто-то, а друзья и коллеги по когда-то подпольной культуре города Ленина) – поэт Виктор Кривулин, композитор Сергей Курёхин – уже сорвались за черту...

Виктор присутствует в этой кантате как одна из трагедий города. Рядом с Блоком и Бродским. И кто теперь посмеет сказать, что автор преувеличивает...

Слушаю пластинку Сергея, подаренную в нашу последнюю встречу (где? – Ну, конечно же, у «Катькиного садика», где же ещё назначают встречи горожане; Катарина прусская прекрасно интегрировалась на русском престоле, что говорит о величии не только её личности, но и о великодушии - величии души - народа, признавшего чужестранку своей Фелицей); слушаю дрожаще-дребезжащую музыку из «Господина оформителя», и думаю: вот бы кому доверить эти стихи, кто бы всё понял, да ещё так перевернул, что и о стихах бы все, наверно, забыли... Но это был бы дословно точный перевод с моего – на клавишный, со всеми переливами и перепадами...

Борис Гребенщиков, Александр Сокуров, и те, чьих имён я не знаю, потому что десять лет назад они ещё были детьми, а сейчас – уже поколение, - всё это мой родной, мой больной, мой заслонивший своими роскошными и страшными картинами стерильные стены в благополучном штутгартском доме не на минуту не забываемый Петербург...

В Петербурге есть что-то потустороннее, спиритическое, будто его поделила на сферы влияния дружелюбная мафия мифов... (В Ленинграде, ловлю себя на слове, такая метафора не пришла бы в голову, хотя оснований для неё было не меньше... Это уже зеркальная примета противоречивого, противостоящего времени...)

Петербург – город реминисценций и аллюзий. Они вошли нам не в память, а в поры. Я уверена, что все поймут и намёки, и даже полунамёки, и узнают те несколько цитат, которые сами влились в мой текст. Конечно, в кавычках. ( Миры виртуальны, мысли летают туда-сюда, но не дай Господь при(Х)ватизировать что-то чужое, как какой-нибудь расторопный «новый хозяин» - старинный особняк в опять растерявшемся Петербурге...)

И всё же мне хочется посметь взять эпиграфом к этой кантате-поэме те стихи, которые не устаю повторять, которые, можно сказать, стали эпиграфом к самому Петербургу – выдающемуся произведению во всех возможных жанрах искусства...

«Все флаги в гости будут к нам...»

(А.Пушкин)

«Давно стихами говорит Нева,

Страницей Гоголя ложится Невский...»

(С.Маршак)

«В Петербурге мы сойдёмся снова,

Будто солнце мы похоронили в нём...»

«Петербург, я ещё не хочу умирать,

У меня телефонов твоих номера...»

(О.Мандельштам)


«Ни страны, ни погоста

Не хочу выбирать.

На Васильевский остров

Я вернусь...»

(И.Бродский)
И если когда-то кто-то присоединит к этому золотому списку хоть одну мою строчку, посвящённую Петербургу, то...

Впрочем, нельзя и страшно уже искушать судьбу... Особенно – в таком мистическом городе...


Ольга Бешенковская

Чтобы все флаги были у нас в гостях,

Город великий строится на костях.

Но и царю великому не перечь:

Сгинем в болоте, если костьми не лечь.
Восемнадцатый век начинается здесь:

У лиловых разливов Невы.

И, глядишь, поубавится шведская спесь

И боярская ярость Москвы...


Чтобы все флаги были у нас в гостях,

Город великий строится на костях.

Но и царю великому не перечь:

Сгинем в болоте, если костьми не лечь.


Позже время придёт купола золотить,

Нынче – потом скрепляй кирпичи!

И не жалко за город такой заплатить

Светом тоненькой жизни-свечи.


Чтобы все флаги были у нас в гостях,

Город великий строится на костях.

Но и царю великому не перечь:

Сгинем в болоте, если костьми не лечь.


Петропавловской крепости прям силуэт,

Пушки полдень торжественно бьют.

И не скоро ещё зашуршит парапет –

Ленинградских влюблённых приют.


Чтобы все флаги были у нас в гостях,

Город великий строится на костях.

Но и царю великому не перечь:

Сгинем в болоте, если костьми не лечь.


Отраженья и листья дрожат и горят

И скользят в тишину глубины.

И двенадцать Коллегий построятся в ряд,

Как двенадцать элегий, стройны.


Чтобы все флаги были у нас в гостях,

Город великий строится на костях.

Но и царю великому не перечь:

Сгинем в болоте, если костьми не лечь.


Город в скобках мостов и в кавычках эпох

Станет лучшим безумствам виной:

Достоевского хрипы и пушкинский вздох

Будут слышать жильцы за стеной...


Чтобы все флаги были у нас в гостях,

Город великий строится на костях.

Но и царю великому не перечь:

Сгинем в болоте, если костьми не лечь.


Он взойдёт, восхищённый твореньем, творец

На звенящего медью коня,

Чтобы узрить диковинный Зимний дворец

И на Невском – тебя и меня...


Чтобы все флаги были у нас в гостях,

Город великий строится на костях.

Но и царице попусту не перечь:

Сгинем в болоте, если костьми не лечь.


Катерининский век, Лизаветинский век –

Это детство твоё и моё.

И с почтеньем садится сиятельный снег

На чугунных узоров литьё.


Чтобы все флаги были у нас в гостях,

Город великий строится на костях.

Но и в чахотке - зодчему не перечь:

Сгинем в болоте, если костьми не лечь.


Это больно, когда вырубается бор

И доносится стон каторжан.

Обними же нас крепче, Казанский собор, -

Всех твоих горожан-прихожан!


Чтобы все флаги были у нас в гостях,

Город великий строился на костях.

Здравствуй, окно в Европу, - смотри, страна!

(Шведу грозить не станем – нальём вина...)


КОНИ КЛОДТА
Всяк кулик – своё болото,

Вот и я безмерно чту...

Кони Клодта, кони Клодта

На Аничковом мосту!

Чем вы дальше – тем вы ближе,

Теплокровнее, родней.

Хоть в Берлине и в Париже

Столько вздыбленных коней...

Но сквозь мира позолоту

Проступают налету

Кони Клодта, кони Клодта

На Аничковом мосту!

Память сердца – наше иго.

Только выдохнешь, греша:

Над Венецией квадрига

Вероломно хороша...

А в виски стучится кто-то:

Это значит, - на посту

Кони Клодта, кони Клодта

На Аничковом мосту...

У степных – такие лица!..

(Пастернаку ль – не родня?..)

Можно запросто влюбиться

В грустноглазого коня...

Распахнуть ему ворота!

Но – врываются в мечту

Кони Клодта, кони Клодта

На Аничковом мосту...

И – сошедшей капитанкой

С корабля уплывших лет -

Надломить бы над Фонтанкой

Свой прощальный силует...

Лист осенний... Чья-то лодка...

Но...


Не пустят за черту

Кони Клодта, кони Клодта

На Аничковом мосту...

Город мой, твои таланты

Разбрелись по всей земле...

Но вернутся иммигранты

Строить новые пале!

Здесь высокой жизни нота!

И звучит, вплетаясь в быт,

Имя Клодта, имя Клодта –

Стук

приглушенный



копыт...

ДОМИК В КОЛОМНЕ...
Как сбирался в Петербург Петипа, –

набежала тут французов толпа:

«Там же в шкурах по прошпектам гуляют!..

Не ходи ты в Петербург, Петипа!...»


Петипа им отвечает: «Адьё!

Ох, и тёмное французы – людьё...

В Петербурге процветают искусства

и парижское там носят шматьё!»


Императорский театр. Лепота...

На сто лет все раскупили места!

(А что столько же почти до ремонта –

так ведь это не порок, беднота...)

ХХХ

Всё тот же снег ресниц касается,



Всё те же трепетные «па»...

И до сих пор ещё красавица

спит по рецепту Петипа...

Пускай туристы тешатся колоннами,

под ангелом толпятся у Столпа.

А нам с тобой всю ночь бродить Коломною

и вспоминать беднягу Петипа...
Темнеют редкие прохожие

и зябко горбятся в ночи:

то вдруг на Пушкина похожие,

то – на скрипичные ключи.

Пускай туристы тешатся колоннами,

под ангелом толпятся у Столпа.

А нам с тобой всю ночь бродить Коломною

и танцевать под дудку Петипа...


Стихи... Метель... Консерватория...

Всё Хореографом дано...

И жизни нашей траектория,

Боюсь, рассчитана давно.

Пускай туристы тешатся колоннами,

под ангелом толпятся у Столпа.

А нам с тобой всю ночь бродить Коломною

и пить вино за гений Петипа...

Но хоть всю ночь тверди, печальная,

шагов задумчивых пароль,

не скажет площадь Театральная,

какая нам досталась роль...

Пускай туристы тешатся колоннами,

под ангелом толпятся у Столпа.

А нам с тобой всю ночь бродить Коломною, –

не зарастай, народная тропа...


Декабристы
Снег ложится серебристый

на черненье декабря.

Помнит площадь Декабристов,

Как, свободою горя...


Первый луч – кинжалом по коре...

Господа, какие будут мнения?

Ваша честь, построиться в каре! –

Наша честь дороже, чем имения!


И, ломая палисадник,

отвергая пьедистал,

с ними вместе медный всадник

в жестком стремени привстал...


Первый луч – кинжалом по коре...

Господа, какие будут мнения?

Ваша честь, построиться в каре! –

Честь всегда дороже, чем имения!


Слово клятвы – не водица.

Снег истории – багрян.

И качаются как птицы

Пять помешаных дворян...


Круг Сенатской – в лунном серебре.

Господа, какие будут мнения?

Положа на Библию Дорэ, -

Это, право, недоразумение...


А над площадью Дворцовой

век спустя кружится лист.

Бунт сивушно-огурцовый

затевает журналист...


Нам легко судить о той поре:

Звёздный скос и разума затмение...

Но звучит: «Товарищи, в каре!

Счастье всех дороже, чем имения!»


Не стыдясь они любили

этот жгучий, с кровью, флаг.

Ни с какой крутой Сибирью

не сравнится их ГУЛАГ.


Ну а мы: в подполье – как в каре...

Нет имён – одни местоимения...

Господа, до встречи в декабре! –

За свободу, а не за имения!


Лунин, Пестель и Рылеев

(с ними – Сахаров и Бог)

не живут до юбилеев

ими созданных эпох...


Но сказав: «История, - антрэ!»,

помним их неравное борение.

Этот снег светлейший в декабре –

дум и душ высокое парение...



ПЕСНЯ О ЛЕНИНГРАДСКОЙ БЛОКАДЕ

Сколько можно о кусочке хлеба?

Столько можно, сколько сердцу надо.

Потому что помнит это небо,

Как сжималась синяя блокада...
Мы не писали оды на...

Нам не казалось, что страна,

друзей сажавшая, прекрасна...

Но, не отряхивая сна,

скажу, какая сторона

при артобстреле – наиболее опасна...


Этой темой брезговали те, кто

Не хотел быть хлебным спекулянтом...

Лишь теперь касаюсь этой темы,

Проходя по штрассе – эмигрантом.


Мы не писали оды на...

Нам не казалось, что страна,

друзей сажавшая, прекрасна...

Но, не отряхивая сна,

скажу, какая сторона

при артобстреле – наиболее опасна...


Жизнь всегда понятнее с изнанки:

Сколько нитей, пятен полустёртых...

Было – помню – страшно сесть на санки,

Потому что... в них катают мёртвых...

Мы не писали оды на...

Нам не казалось, что страна,

друзей сажавшая, прекрасна...

Но, не отряхивая сна,

скажу, какая сторона

при артобстреле – наиболее опасна...


Сколько лет уж прорвана блокада,

А за ней – блокада пропаганды, -

Вижу хлеб, руины Ленинграда

И платком обмотанные гланды...


То здесь , то там - опять война.

И та же самая луна

на мир взирает безучастно.

Полночи стоя у окна,

ответь, какая сторона,

в безумье всех - не наиболее опасна....


ПЕСНЯ О ВЕТЕРАНАХ
Ветераны, ветераны,

ночью ноют ваши раны,

разъедает ваши раны - жизни соль:

Для того ли рисковали

и шинели надевали,

чтоб в шкафу их запорашивала моль...


Ветеран бельё латает,

потому что нехватает

денег сразу на буханку и носки...

Нет, незря вы воевали,

зря – за всё голосовали

и раздумьями не мучали виски...


И ходили ветераны

на собранья, как бараны,

где их баснями кормили – и пасли...

Всех вас вспомним поимённо.


Но зачем же вы знамёна,

от вранья, должно быть, красные – несли...


Вы не знали о ГУЛАГе. –

не пришло такой бумаги,

ваша «Правда» не писала о таком.

Вы бранили диссидентов

и заморских президентов,

и с авоськами плелись за молоком...


Ветераны, ветераны,

далеки чужие страны...

(А на танке – так бесплатно, коли цел...)

Вам поклон, что мы не в рабстве.

Но скажите миру: «Здравствуй!» -

Он прекраснее и больше, чем прицел...


Ветераны, ветераны,

не тревожьте ваши раны,

не шумите понапрасну у дворцов:

дескать, всё разворовали...

А когда вы воевали, -

разве не было ворюг и подлецов?...


Грустно в мире капитала:

у кого-то больше стало...

Что же, снова – расстрелять и отобрать?..

Начинают – бузотёры,

но приходят – мародёры...

Ветераны, вы же – воинская рать!..


И не поздно, и не рано

стать мудрее ветерану.

Пусть порадует заслуженный парад...

Он обижен и затуркан

ветеран из Петербурга,

что нам спас – и уготовил... Ленингад.


ПЕСНЯ О ВАСИЛЬЕВСКОМ ОСТРОВЕ
На Васильевском острове запахе солоноваты.

Неуклюжие танкеры в дымке сквозят как фрегаты.

И неслышно скользят: повелительно, плавно и робко.
И набросок моста – как закрытая круглая скобка.
Васильевский остров, и Заячий остров,

И прочие все острова...

Чтоб вспыхнул кораблик – был надобен остов,

И плотник – всему голова...


А вода всё течёт на приманку далёкого света:

В серебристых намёках и быстрых чешуйках от ветра.

Эту влагу и дрожь мы торжественно в поры впитали:

Вот стоишь на ступеньке, а кажется – на пьедистале...


Васильевский остров, и Каменный остров,

И Кировские острова...

До первого гостя, до пенного тоста

Баюкала стапель Нева...


Будто царский последыш, которого всё ж не убили,

Принимаешь парады, а флагман – кораблик на шпиле...

Ветер ломится в грудь, волны к детским ботиночкам жмутся.

Мы – клопы коммуналок, но мы – навсегда петербуржцы!


Васильевский остров, особенный остров,

Роднее, чем все острова.

Горят маяками багровые ростры

И машет мостами Нева...


Никогда не померкнет болотной судьбы позолота.

И, простит Крузенштерн, я не знаю надёжней оплота,

Чем гипноз красоты, многоярусный сон от рожденья,

Подсознание Родины, хрупкое. как отраженье...


Омытый любовью Васильевский остров,

Сиренывый дым из трубы...

Здесь, как по ладони, читаются остро

Все линии нашей судьбы...



ПЕСЕНКА ЛЕНИНГАДСКИХ ОКРАИН
Под развесистым барокко -

тусклый свет советских «груш».

А ещё была морока:

ехать в купчинскую глушь.

Тут, как чукча, завывая,

впору петь на голоса:

«Пропадай, моя трамвая, -

все четыре колеса...»


Стыли пихты, плыли яхты,

а теперь – нейона всплески...

Ох, ты, Охта, - ах, ты, Лахта, –

вы уже почти что Невский!


А ещё у нас Гражданка

ждёт метро – как именин...

На снегу лежит «пол-банка»,

Рядом с нею – гражданин...

Ты с какого полустанку?

Али Снежный Чоловек?

Гражданина и Гражданку –

всё заносит тихий снег...


Стыли пихты, плыли яхты,

а теперь – нейона всплески...

Ох, ты, Охта, - ах, ты, Лахта, –

вы уже почти что Невский!

Новосёл и новосёлка,

вы откуда и куда?

Из Весёлого Посёлка –

и до площади Труда!..

Не люблю антисемитов –

Неприятная черта...

Не люблю «антилимитов»:

город строит – лимита!


Стыли пихты, плыли яхты,

а теперь – неона всплески...

Ох, ты, Охта, - ах, ты, Лахта, –

вы уже почти что Невский!


ВЕРСТОВЫЕ СТОЛБЫ
Верстовые столбы, верстовые столбы

от Фонтанки – до Средней Рогатки.

Это в книге моей бесприютной судьбы

на счастливую память закладки...


Город Родиной был, а не гордый союз,

как матрёшки, лукавых республик.

Здесь Растрелли растлил мой неопытный вкус

и Филипповской булочной бублик...


Верстовые столбы, верстовые столбы

от Фонтанки – до Средней Рогатки.

Это в книге моей бесприютной судьбы

на счастливую память закладки...


Я хочу, чтобы город меня вспоминал,

как на мост опоздала к разводу.

Как обвёл нас вкруг пальца Обводный канал

и как вывел на чистую воду...


Верстовые столбы, верстовые столбы

от Фонтанки – до Средней Рогатки.

Это в книге моей бесприютной судьбы

на счастливую память закладки...


Завяжите глаза, - я приду наизусть

с Петрогадской – к подножью атлантов.

И в шершавую тёплую стену уткнусь

тихой девочкой в бабочках бантов.


Пряча профиль зловещего Данта

И Ахматовой смертную грусть...

ХХХ

Здесь сошлись и Париж, и Венеция,



в рифму кружатся ямб и борей...

Приезжайте, кончается лекция,

в Петербург приезжайте скорей!
Только, прошу вас, окурок не бросьте,

люди, на улице зодчего Росси!

Только, пожалуйста, будьте добры,

это ж музей – проходные дворы...


Жолтых окон , как листьев, неведомо

по воде разбросали дома.

Слева – Мойка, а там – Грибоедова,

и повсюду – беда от ума...


Только, прошу вас, окурок не бросьте,

люди, на улице зодчего Росси!

Только, пожалуйста, будьте мудры:

не углубляйтесь в чужие дворы...


Молодёжь здесь ещё не исколота,

пьёт свой русский прозрачный бальзам...

И такое слепящее золото,

что трудящимся больно глазам...

Только, прошу вас, окурок не бросьте,

люди, на улице зодчего Росси!

Только, пожалуйста, будьте шустры:

лучше бегом – проходные дворы...

Всё у нас обновляется -чинится,

и повсюду - порядок и страж.

Вы не спутайте с офисом чьим-нибудь

наш небесный лепной Эрмитаж...

Только, прошу вас, окурок не бросьте,

люди, на улице зодчего Росси!

Только, пожалуйста, будьте добры

к сереньким кискам из каждой дыры...


Есть у нас и Париж, и Венеция,

и колотится в дамбу – хорей...

Приезжайте, окончена лекция,

в Петербург приежайте скорей!


В Петербург, Ленинбург, в город пург! Демиург, в Петербург, в Петербург, в Петербург,
в Петербург...

ХХХ

Этот город, этот город, этот город

враг не сломит, Бог по-прежнему хранит.

Этот говор, благородный тихий говор –

как волной отполированный гранит.
«Петербург, я ещё не хочу умирать,

у меня телефонов твоих номера...»

Петербург, здесь повсюду цитаты цветут,

будто солнце и впрямь похоронено тут...

Этот город, этот гордый, бледный город

смерч не тронет, Бог по-прежнему хранит.

Этот говор, благородный тихий говор –

как волной отполированный гранит.


Петербург, здесь кладбищенский ветер кружит.

Рядом с Ксенией – Виктор Кривулин лежит.

Ночью камни кладут – созидается Храм...

И уходят обратно к Христу по утрам.

Этот город, этот город, этот город

Бесы жалуют и Ксения хранит.

Этот говор, благородный тихий говор –

как волной отполированный гранит.


Петербург, здесь прославлен любой уголок.

Здесь вдоль Пряжки гуляли и Бродский, и Блок.

А по Невскому гоголем ходит поэт,

у которого всё ещё имени нет...

Этот город, этот город, этот город

Недобитая Поэзия хранит...

Этот говор, благородный тихий говор –

как волной отполированный гранит.


Петербург, хорошо, что не здесь – мавзолей...

Что не так уж ты стар в свой седой юбилей.

Петербург, у тебя ещё всё впереди!

Петербург – и торопится сердце в груди:


В Петербург, в Петербург, город пург, Петербург, Петербург....

Этот город, благородный строгий город

Танк не сломит, Бог и музыка хранит.

Этот говор, многолюдный тихий говор –

как волной отполированный гранит.
Этот город, златошпильный этот город

чорт не купит, если мэрия хранит...


Этот город, трёхсотлетний этот город

Дождь не смоет, Бог и молодость хранит!


2002

Штутгарт
1   2   3   4   5   6   7

  • ВИКТОР КРИВУЛИН МГНОВЕНИЯ ПЛОДОВ
  • ОЛЕГ ОХАПКИН ОПАЛЁННАЯ КУПИНА
  • ВИКТОР ШИРАЛИ "Поясняю: Эта родина-галера Нам даётся для труда - Не для побега..."
  • ЕЛЕНА ДУНАЕВСКАЯ ПИСЬМО В ПУСТОТУ
  • Что-то мне надо найти в небе...“
  • 9. СТИХИ НА ПЕСКЕ (ИЗРАИЛЬСКИЙ ДНЕВНИК) Всем друзьям посвящается
  • 10. ГИМН ЛЮБИМОМУ ГОРОДУ ПОПЫТКА КАНТАТЫ, ПОСВЯЩЕННОЙ 300- ЛЕТИЮ ПЕТЕРБУРГА ОТ АВТОРА
  • ПЕСНЯ О ЛЕНИНГРАДСКОЙ БЛОКАДЕ
  • ПЕСНЯ О ВАСИЛЬЕВСКОМ ОСТРОВЕ
  • ПЕСЕНКА ЛЕНИНГАДСКИХ ОКРАИН