Как светел снег

Главная страница
Контакты

    Главная страница


Как светел снег



страница4/7
Дата12.03.2018
Размер2,28 Mb.


1   2   3   4   5   6   7

ИЗ КНИГИ «ПОДЗЕМНЫЕ ЦВЕТЫ»


СТИХИ 1980-1987 гг.
* * *
Кому даны слова - тем четки не нужны:

Уравновесишь дух строкой стихотворенья

В молитвенном углу бессонной тишины,

На клятвенной реке в туннель

столпотворенья...
Кому даны слова - тем счастья не дано

Иного: ввысь, к Нему, устами бессловесных,

Как чайки над водой, гортанно и черно,

Чьи крылья абрис губ, сожженных, бестелесных.


Кому даны слова - тех по камням в грозу

Протащит за язык Пророк за колесницей;

И бритва осмеет венозную лазурь

Анализом на миф и желтою больницей...


Кому даны слова - тем слова не сдержать:

Сорвется, и в туман заблудится белесый...

Кому даны слова - дано принадлежать

К юродивым, до слез смеющимся сквозь

слезы.
Памяти А.Морева
От великой души до банальной судьбы -

Только жизнь, и не больше того...

Забивается пылью дыханье трубы

Под бульдожьим замком кладовой.

Так высокую ноту впотьмах берегут -

Спился сторож и пафос осип...

И не траурный марш у обветренных губ,

А досадная мелкая сыпь.

Да и что было ждать на промозглом ветру,

На унылом летейском дожде,

Где березы, как палочки Коха, к утру

Колыхались в подробной воде...

Просвещенных невежд возгордившийся век

Не допустит линейных потерь:

На бесславную твердь обречен человек,

Тщетный труд и слепую постель.

Наглотайся вестей и звезду потуши,

Акварельные сны позабудь...

До безвестной судьбы от пропащей души

По России - укатанный путь...

Не блазни же, Господь, галереей миров

Муравейник хвальбы и хлопот ,

Чтобы в бледном, клиническом свете метро

Не почудился выход и вход...


* * *
Не могу отрешиться от горестной нашей судьбы...

Поднял каменный лев волевую угрюмую лапу...

Больно плакать и петь.

Бесполезно идти к эскулапу.

Как ты давишь, о, Рим...

Мы варяги твои и рабы.

Что нам радости в том, что могучи твои колоннады

Только злее трещат под классической ношей хребты...

Приходи же, о, Рим, поскорей в неизбежный упадок,

В грязь лицом упади с высоты.

Вот тогда-то и пустим по кругу певучую чашу,

И расслабим запястья в наручниках типа “Заря...“

Здравствуй, нищее время, божественно голое, наше!

Мы явились и жили не зря...


ЭРМИТАЖ
О чем ты думаешь, Афина,

Мадонна - Мраморный Венок?

Какая свалится лавина

На эти головы у ног

Золотоплешные, как дыни,

Без тюбетеек и папах,

В распоясавшейся гордыне

И потной шерсти нараспах?

Какие, Зевсом осиянны,

Грядут грома, и что беречь?

Увы, потомкам обезьяны

Невнятна эллинская речь...

Глазеют, щупают украдкой

К себе примерить - пьедестал...

И называют прочной кладкой

Светящей вечности кристалл...


ПУЧОК СОНЕТОВ НЕ-О-ЛЮБВИ
У поклоненья на устах

Флоренский, Соловьев, Бердяев.

В каком скиту, в каких лесах

Спастись от книжных разгильдяев...


Есть жизнь как жизнь... Ее хозяев

Бегу, - при щах и при постах

Флоренский, Соловьев, Бердяев

Для них похерены в пластах...


Здесь мезозой, а в тех местах -

Флоренский, Соловьев, Бердяев,

Святой огонь...(Когда с блядями

Священнодействуют в кустах)


И совесть хмурая чиста.

И дева внемлет, рот раззявив...


* * *
А дева внемлет всем подряд:

И неофиту, и неону

Вечерних вывесок. И звону

Всех истин, кои не горят.


Ей собразнителен наряд

И ретро-Хлои, и Юноны;

Рахили , благо, говорят,

Что нет погромов в годы оны.


Феллини любит макароны...

Сервизы в воздухе парят...


Ну, а художники творят,

И воспарят пост-похоронно...

(И сей кишечник между гряд

Взойдет за внутреннюю крону...)


* * *
Взлохмачу крону... Отряхнусь

От хрупкой ветоши. Ну что же...

Перо к ногам роняет гусь,

Сезон цветения итожа.


Гуськом паломники... И пусть

По веткам дрожь, мороз по коже,

Мне семантическая грусть

Псевдоромантики дороже.


Поскольку голый мозг на ложе -

С медузой пламенный союз,

А реалистов сочных рожи -

Как шахматисту нужен туз.


Уж лучше так: соленый вкус

Губы прикушенной; но все же...


* * *
Но все же в мире голых схем

И обнаженных разногласий

С самим собой , есть выпить с кем,

Кто без цитаты свет погасит...


Чей интеллект иных систем:

Как керогаз... (И не опасен

Не для соломы...) Тем прекрасен,

Что просто девственен и нем...


Закончив дело, спит... И ясен

Лоб, не гудящий от проблем.

Но так сопит, что к месту Брэм...

И тащит в загс, как в угол красен...


А сотворить себе гарем -

Хлопот, как дети в каждом классе...


* * *
О, бабники! О, высший класс!

Неоцененные таланты!

Переходящие, как пас,

Горизонтальные атланты...


Есть в море жизни только брасс,

О чем не знают дилетанты,

Они используют матрас,

Как пьедестал для чтенья Данте...


Мир тратит век на пошлый фарс:

Собранья, званья и серванты...

О, проходимцы скользких трасс,

Из всех эдемов эмигранты!

Еще люблю, что бросишь вас -

Не рветесь в траурные канты...


* * *
Кант прав... Трагическая суть

Судьбы выходит за пределы

Любовных пролежней... И телу

Простерт все тот же санный путь...


Светает. Вздох колышет грудь...

Начать с доски, где снова бело?

Но что за птица ночью пела

И скрылась в матовую муть?


Покуда в градуснике ртуть

И память в нас не охладела,

Хотела б знать, чего хотела

Душа, не заживо ль уснуть?


Иль кое-как и как-нибудь

Повеселиться неумело?


* * *
Веселье листьев, что висят

На волоске... Косяк лентяев

Собой замусоривших сад...

Флоренский, Соловьев, Бердяев...


Какими тонкими сетями

Опутан мир, где все не в лад,

Все невпопад; и сердце тянет

Неудержимый листопад...


Где сам себе не больше рад,

Чем заусенцам под ногтями,

А если руку друг протянет -

То нестерпимей во сто крат...


Уж лучше шашни или мат,

Тот, одноклеточный, с ледями... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ...

Флоренский, Соловьев, Бердяев

На опохмел, как говорят...


* * *
Россия. Ночь. Атараксия.

Тетрадь в светящемся кругу

И голубые на снегу

Линейки сосен теневые ,

Не эта ль сумрачная связь

Сомнамбулических сияний

И не дает как в ересь впасть

В отъездов горькую всеядность?

Все древесина и вода,

Но Боже! Как осиротело

Молились рухнуть господа

Не от инфаркта - от расстрела...

И улыбающийся в блиц

Весь мир заменит мне едва ли

Кастальский луч в слепом подвале

В стальном репейнике границ...


ПИСЪМО В ЗОНУ
Л.Волохонскому
Я напишу тебе, как начинается осень,

Как заржавели колючие наши деревья...

Лающий ветер сигнал о побеге разносит,

Утка на блюдо слетает с пучком сельдерея.


Я расскажу тебе, как хорошо и уныло

В голых садах, где никто не прикинулся вечным.

Облако в луже вскипает и гаснет как мыло.

И ни просвета, ни брата, ни веса в заплечном.


Нет, не украсил медалей твой доблестный профиль,

Но и детей не сослали на заднюю парту...

Водка не греет. Хандрю потихоньку под кофе.

Руку кладу как судьбу на невзрачную карту.


Контуры счастья темней, чем пунктир пулемета...

Чувства устали. Осталось и теплится - меры...

Так и живем: вдохновенье, зарплата, суббота

До воскресенья Любви, и Надежды, и Веры!


Так и состаримся в этом октябрьском загоне,

Не наблюдая курантов на праздничной вышке,

Где за поэтом следят как за вором в законе,

Звезд нахватав, уж, конечно, не с неба, мальчишки...


Мир их большому, до слез петербургскому дому...

(Пусть затаятся, а вслух никогда не прольются...)

Что нам поведать друг другу?

Все слишком знакомо:

Прах наших листьев, и Кранах, и мрак революций...
Окна блокадные - голодны наши конверты.

Теплое слово в голубенький гробик забросим,

Вдруг долетит, оживет... И как хрип из каверны

Кто-то услышит: и здесь обнажается осень...


ПРОГУЛКА С СЫНОМ ВДОЛЪ ЗАБОРА ДЕТСКОГО ДОМА
От сиротского дома, где бросила пьяная мать,

Этот горестный шарик покатится в светлые дали...

И страна его будет, как сына, к холмам прижимать,

И, как цацки, дарить, разбудив по тревоге, медали

За ангины на койке казенной, за слезы в кулак...

О, российская, бабья, простынно-похмельная жалость...

Ведь не царский сучок, не отродье зарытых в ГУЛАГ,

А родное, свое.. . Вот и сердце по-божески сжалось...

... Ну, конечно, отдай все конфеты, смешной воробей

В продувном пальтеце, из которого выросли трое...

Голубые желёзки, мое беспокойное роэ,

Ты простишь ли потом, что, увы, не безродный плебей...

Что тебе отродясь птичьей клеткой родительский дом

И обноски, объедки, задворки за детское счастье.

Если пьяная чернь не проверит железом запястья

Не дурная ли кровь у того, кто начертан жидом...

Если чёрная пьянь не сойдется на книжный пожар,

Хохоча и крича: Докажите, что слово нетленно...

... Так спеши пожалеть робеспьера с разбитым коленом

И, конечно, отдай и конфеты, и розовый шар...


А.В.МАКЕДОНОВУ
Мы нараспев дышали Мандельштамом,

Почти гордясь припухлостью желез...

И жизнь была бездарностью и срамом,

Когда текла без мужественных слез.

Оберегая праздников огарки,

Средь ослепленной люстрами страны

В дни Ангелов мы делали подарки

Друзьям, что были дьявольски пьяны...

Так и взрослели: горечи не пряча,

Брезгливо слыша чавканье и храп;

И в нашу жизнь - могло ли быть иначе -

Вошли Кассандра, Совесть и этап...


НОЧНОЕ ДЕЖУРСТВО
Как торжественна музыка в 24 часа...

Даже можно поверить, что наше злосчастное время

Называют великим... Что были и мне голоса,

И утешно взывали тянуть эту лямку со всеми...

Где еще так пирует, как в нашем раю, нищета!

Полыхает судьба в закопченом подвальном камине.

Мы свое отгорели. Нам черные риски считать...

И котельных котят неприрученной лаской кормили.

Да святится манометра - узенькой лиры - изгиб!

(Чуть пульсирует жизнь в незатянутой этой петельке) ...

Так Орфей уходил. Так огонь высекали - из дыб...

Так меняют режим социального зла - на постельный...

Что российским поэтам на ярмарке медных карьер,

Где палач и паяц одинаково алы и жалки...

О, друзья мои: гении, дворник, охранник, курьер,

О, коллеги по Музе - товарищи по кочегарке!

Что играют по радио? Судя по времени - гимн...

Нас приветствует Кремль в преисподних ночных одиночках...

Мы уснем на постах на постах беспробудным, блажным и благим,

И слетятся к нам ангелы в газовых синих веночках...


* * *
О, времена: нужник, наждак

Небритых щек, и вин смешенье...

Кто спросит, можно ль снять пиджак ,

Штаны - и то без разрешенья...

О, слог: Привет, салют, виват,

О, рок... И век не виноват

В своем блистательном уродстве.

И мы вступаем с ним в родство,

Как погружаемся в раствор ,

Существовать, а не бороться...


Что проку в ханжеской ворчбе ,

Поэта требует народ

К священной жертве, к ворожбе,

Что орошает огород...


Нам не дождаться перемен,

Нам шестеренкою - лимон.

И вянет, морщась, цикламен.

И процветает гегемон.


Мы удобрения земли,

Ростков, грядущих через грядки.

Хоть это мы еще смогли,

Когда захлопнулись тетрадки...


Что проку плакать над собой

И земляничною поляной,

Когда тебя сантехник пьяный

Прижмет под фановой трубой...

Люби его как, этот мир,

Раскрой ответные объятья

(Куда как трогательно мил

Ком с кожей содранного платья...)


Хоть это мы еще смогли:

Сплатить последние рубли

С могучеплечим авангардом,

Пожечь стихи. Похерить страх.

И проигравши судьбы в прах

Не удавиться над огарком...


* * *
Нет, не за то, что нет чесночной

И краковской (хоть никакой!),

Что политический чиновник

Икру грабастает рукой ,

Пускай нажрутся до икоты,

Еще стройнее будем мы

Без ширпотребной позолоты

В сквозном сиянии зимы...

Ведь не зверье, чтоб выть без меха

(И не без перьев соловьи...)

Нет, не за то, что мир объехать

Нам не дадут и за свои...

И не за то, что ваши судьи

Загнали нас в кольцо флажков,

И не за то, что наши судьбы

В руце соломенных божков...

Но за оборванное здрасьте,

За слог, почерпнутый из ям,

Мы счет предъявим этой власти

По всем сонетам и статьям...

О, логос-лотос, ты растоптан,

Ты обесчещен на корню

Публицистическим восторгом

И бранью невских авеню...

Слух голоден. Эдем, олива,

Фонарь, аптека O, изыск...

...

Начпупс, горгав, тыр-пыр, главпиво... . . . . . . . . . . . . . . . . . . .



Любая кара справедлива

Как месть за вырванный язык!


* * *
Любите живопись, поэты!

(Н . Заболоцкий)


Не живопись, а жиропись. И не

Картины выставляются, а те, кто

Замешан в их создании... В стране

Сознанье - отступление от текста.

И мыслящий инако (и на кой...)

Но мыслящий не может не инако !

Бредет запоминающей рукой

В прицеле запрещающего знака

По шпилю - золотому волоску,

По краешку гранитного багета...

...Наркотики, вводящие в тоску,

Отринуты: элита и богема;

Не живопись, а мертвопись. И не

Палитра, а цветная политура...

Как странно уживаются в стране

Смурная и казенная халтура...

Как пьяницы с милицией: бредут

В обнимку, а прохожие по - краю...

Шарахнешься, поморщишься, и тут

Окошко, воссиявшее - сгораю!

И живопись! И жестопись! Стоишь

И слушаешь, как светится дорога,

Кого-то уводящая в Париж,

Кому-то заостряясь до острога...


*
Ни живого огня у печи и свечи,

Ни чернильной томительной влаги...

И, как дева, Мария уныло пречист

Светлый лик одинокой бумаги.

Как ты выжило, Слово, до наших имен,

Еле слышных в плебейском разврате,

Где публичная Муза сосет микрофон,

Пьяный Каин рыдает о брате...

Так чудовищно сбылся обещанный хам ,

Как не верить насчет остального...

Ничего не добавишь к библейским стихам,

Кроме тихого вздоха ночного...

Полустертого между прощай и прости

Полушепота, рвущего связки!

Кроме хруста бессонницы в лобной кости

Отмирающе-лунной окраски...


* * *
Не беда, если копится тихая грусть,

И прощаем друзей, и на Бога не ропщем...

Предпоследняя ясность вливается в грудь,

Как звенящая высь - в облетевшую рощу...

Синева ноября и крадущийся шорох вдали...

И спина, обращенная в слух, вздрогнет:

хрустнули ветки...

С опозданьем на вздох...

И нахлынувший запах аптеки,

И углом под ребро уле-тающие

журавли... . . . . . . . . . . . . . . . .

... Чьи холодные руки на веки легли

Словно в детской игре...

Неужели навеки?


* * *
С. Бурченковой
Кто ждет конца, а кто - начала Света...

Кто просто лета - влажная земля...

Крест на обложке Нового Завета

Не сувенир, а мачта корабля!

Кто пьет в корчме, кто - с удочкой на бреге,

Кто фанатично верит в чудеса...

Звучат морзянкой в Ноевом ковчеге,

Перекликаясь, птичьи голоса.

Кто красит яйца, кто целует братьев,

Кто услаждает брюхо куличом...

Фасады зданий и фасоны платьев

Согласно плещут майским кумачом!

Блажен, кто нынче верует во что-то,

Не из одной макаки сотворен...

И чист четверг. И светится суббота...

И Летний сад шуршит календарем...


* * *
Не то чтоб эту или ту

Черту, - как простенько и мило...

Не чистоту, а наготу

И боль неприбранного мира

Нам тщится выразить зима,

Как париографы Эллады...

И студень лунного бельма

Смущает мрамор колоннады.

... Увидь в светящемся кругу,

Влачась подавленно с попойки,

Скелеты елок на снегу,

Ночное пиршество помойки...

Останки прожитых вещей,

А под мерцающим каркасом -

Компот осклизлых овощей,

Кровосмешенье рыбы с мясом;

Меню, прилипшее к бокам

Кота, что был комочком рыжим ,

И вздрогнешь: черви по рукам

Ползут к запястьям...

отвори же...
* * *
Фотохудожнику В. Иосельзону
Восхитительных луж и обшарпанных стен,

И сквозных достоевских дворов

Нам достанет на жизнь, и потом, и за тем

Тупиком запредельных даров...

Голубой скорлупой отлетающий хруст,

Утлой лодочкой тонущий след...

Если с детства гнетет априорная грусть

Ни при чем эмпирический свет.

Ни при чем наших гнезд коммунальный галдеж

И нависшие гробики птиц...

Продолжением сна после смены идешь

Мимо тихих расплывчатых лиц...

Ты какую зарницу подсек, браконьер ,

Хвост на память, а сущее - спас?

Это гетовский спектр, феномен Паркинье,

Золотой и сиреневый спазм.

Это легкий снежок на лету сентября,

Опыляет анод и катод...

Да обрящет искусство бежать от себя

Крылья радуг в ячейках пустот...

* * *
Ну что, народники, жалевшие народ

На посмеяние народу...

Смотрите, как улучшил их породу

Руля истории скрипучий поворот...

Откормлены. Обучены зевать

Прикрымши рот. Не плюхаться в кровать,

Не ублажив себя шампунями до пяток...

Не губернатор: целишься в живот,

А он простит...

Взроптавшего народ -

В Сибирь с женой и выводком ребяток...

Не террорист (какой там террорист...)

Перевелись, а, может, подлечились...

Читал не то. Глаза не тем лучились.

С заглавной Бога выводил на лист...

Ну что, народники, листовками соря,

Не знали вы, куда ведет крамола ,

Что правде лучше уж наложницей царя,

Чем проституткой комсомола...

Мужик хитер: в телегу под хмельком,

Интеллигент - по пояс в бездорожье...

... Они ошибки ваши подытожат,

Как вдруг, разжалобясь, поили молоком...

Ну что, народники, все квиты и равны,

Вы защищали их, их дети - рефераты

О том, как были вы смешны и виноваты,

И кровью кашляли, и смысла лишены...
* * *
как волхвы над колыбелью под звездою ритуальной

наклонились над культурой три марксиста, дарвин, павлов

и мичурин, к ним присохший черенком корявым сбоку,

и все вместе дружно шепчут, что сознание вторично...

и с тех пор в гнезде трагедий раздается визг пародий,

превращая понемногу человека в обезьяну...

и художник у распятья слезы слюнками глотая,

подтверждает безусловность безнадежного рефлекса...


* * *
Пора простить себе потерянный покой,

А, значит, и другим спокойствие и сухость.

Вздохнуть до позвонков.

И на исходе суток

Махнуть на все рукой,

А не крылом. И лечь.

Нахлынет потолок.

Подкожная тоска, и давняя, и эта...

Как, вспыхнув, медальон защелкивал глоток,

Вобрать глазами прядь слабеющего света...

Прощание с числом. Черемуховый шок.

На взлетной жести крыш - подрагиванье капель.

И душит воротник. И вглубь забитый кашель.

И режет русла вен потертый ремешок...




  1. * * *

  2. Г.С.Семёнову

Эти черточки, точки, черты

Грустной Родины...

Взгляд запрокиньте:

Крылья чаечьи -

черные рты,

Что размножены на ротапринте.

И оберточный серый туман

(Изомнется, пропитанный влагой)

Это все - нелегальный роман,

Осужденный остаться бумагой...
* * *
Июльский город - рай полупустой...

Прозрачный воздух. сочные газоны.

Я здесь живу. И утренние звоны

Едва слышны, как будто за чертой...

Я здесь встаю по шелесту души,

По всплеску сини в невское надгробье,

О чем еще?.. След времени над бровью

Красноречивей, что ни напиши...

Кто на море, кто за море, кто в прах..

И я не здесь, а где-то между ними,

Где помнят слезы, где ласкают имя,

как родинку, запрятанную в пах...


* * *
Двуглавый золотой матриархат,

Железная рука Екатерины.

На плац, герой! Накатаны перины...

(Посмотрим, кто ты: маршал иль солдат...)


Подумать, как России повезло

В тенетах сексуального улова...

А если б в те же сети - не Орлова,

A индюку - державное крыло?!


Спасибо, граф, что одержали верх

И воцарились в нашем будуаре...

(Турецкий флот плывет в ночном кошмаре

И над Невой справляет фейерверк...)


Да мы должны молиться на судьбу

В Чесменской сказке, в шторах Эрмитажа!..

Я графский жезл поставила бы даже

Подстать Александрийскому столпу, -


Вот славный штык... Он с честью одолел

Самодержавье женщины у власти...

(Где ордена на грудь - по сходной страсти

И Акатуй - как чтоб ты околел...)


* * *
Чудес не бывает. Не сядет на шпиль самолет.

И блик мотылька опростается кислой тряпицей,

Бесплодная слизь... И чему не дано - не случится.

И ляжет на жизнь затяжной бронированный лед.

Сезонность печалей - не каверзность календаря.

Приметы погоды - унылая дань суесловью.

Что пишем не кровью смущаются критики зря,

Вот именно ею, густой регулярною кровью...

Нечистой и честной. На свой - расчлененный аршин.

Танцующий циркуль - отросток свечи поминальной.

И трепет струится по впадине между вершин

Горючий, как воск, и банально-экзистенциальный...

Застынет мгновенье. Затянется белый рубец

Не солнцем, но тучей. Обыденно и безвозвратно.

А листья? А снег? Это памяти заспанной пятна,

Осадки творенья.. И чудо судьбы, наконец!


МОИ СОВРЕМЕННИКИ

(венок сонетов)


Летучих рифм целительные жала

И тоньше, и изысканнее яд.

Но вся Россия пела Окуджаву,

А что ей Шварц, Кривулин или я?..

Что ей с того, что слез изящны блестки,

Что изощрен творительный падеж...

Не рождество у елочек кремлевских,

А лишь реанимация надежд,

И слишком поздно, век затихнет скоро...

И каждый, за свою схватившись боль,

Поймет: не сор мы - сон, мы сонм и город,

Но не Россия... Призрачная роль...


О нас напишут, ведаю заране:

Бескровны жизнь и смерть на поле брани.


***
Бескровны жизнь и смерть на поле брани

Бездарностей... Есть способ удавить

Еще верней: похоронить заране,

Из поля зренья жестом удалить:

Кого бранить? Кто помнит имена их?..

Всех поглотила черная дыра...

А те, что все же слышали и знают,

Иудин доллар ждут из-за бугра...

Нет, не валюта валидол в аптеке

Наш гонорар... Несносен наш союз.

Но в Эрмитаже и в библиотеке

Слагался он под сенью грустных муз...


Жрецы искусств, а пили в ресторане ,

О нас напишут, ведаю заране...


***
О нас напишут, ведаю заране,

Немало всякой горькой чепухи...

А правда в том, что мы не на экране,

Не на трибуне верили в стихи;

Не в кассе: сумма прописью - за веру...

... Через решетки слушая синиц,

Мы, эллины, привыкли к интерьеру

Котельных и смирительных больниц...

Спасая мир от мнимой катастрофы,

Кто там крадется тенью по стене?

Держись, Олег (за что ж еще? за строфы...)

Привет Сереже. Помни обо мне...


Мы сон и сонм откуда ж эта боль?

Но не Россия... Призрачная роль.


***
Но не Россия - призрачная роль

Постигла нас, как всех, кто похоронен...

Летим на спиритический пароль

Пугая холодком потусторонним

Вертевших стол... Игнатова? Нет, тень...

А где сама? Вестимо, за границей?

Да, ваших глаз... И вам на скудный день -

Явление поэта за страницей...

Мы где-то там, где нет границ и лет,

Простите нас, что мы не вездесущи,

И что о вашей жизни на земле

Так мало знаем , - занавес опущен...

И кто-нибудь, рванувший тесный ворот,

Поймет: не сор мы - сон, мы сонм и город.


***
Поймет: не сор мы - сон, мы сонм и город.

Как долог общий памятник - гранит...

Ты Стикс, Нева,.. Здесь каждый был и порот,

И счастлив в детском счастье Аонид.

Трезв Ширали, Кривулин безбородый

Уже пророк, но чуда - не конца...

Мы шли в народ, и в нас была порода,

Быть может, от небесного отца...

И кое-что от Глеба и Давида.

Ты Стикс, Нева, но грех не без родства...

Блажен, кто знал: нам тесен мир Эвклида

Был с первых строк, с ночного озорства.


Кто виноват, что снег проела моль.

И каждый, за свою схватившись боль...


***
И каждый, за свою схватившись боль,

Не слышит даже стонущего рядом.

И корчится. И сыпет в рану соль.

И соты мозга наполняет ядом.

Да, пессимизм, да эгоизм. Да, так.

Кто не бессмертен тот не безупречен,

О чем и стонем... А больничный мак

На белизне - как там, на Черной речке...

Дантес - француз, а нас - не чужаки...

(Что из того, что Аронзон - не Пушкин...)

О, как улыбки щерили клыки

В незнавших, что приблизились к кормушкам.


Давно ясна причина приговора,

Но слишком поздно: век затихнет скоро...


***
Но слишком поздно: век затихнет скоро,

Скользнут на дно медузы метастаз...

Не мы его надежда и опора,

Не мы ему предстанем в смертный час.

И нам не он: воинственный, хвастливый,

Забывчивый... Но счеты ни при чем.

Он тоже был доверчивый, счастливый;

И столь же глух. И так же обречен.

Хвала ему, что лось берет мякину

Из рук ребенка, что не все - металл,

Что Королев Гагарина закинул

Туда, где миф младенцем пролетал...


Нет синевы синей прощальных вежд.

И лишь реанимация надежд...


***
Аминь, реанимация надежд ,

Здесь о венок споткнется неотложка...

Осколки ампул. Карканье невежд.

Латынь. Священник. Детская галошка...

Ну вот и все, сердца сгорели, в нас

“Остался только пепел...“ Это Дудин

О той, где выжил... Нет, не на Парнас,

На Южноe, туда подъем не труден.

Объедем город - праздник задарма...

Не унывайте, сфинксы и атланты!

Как хорошо, что все-таки зима,

И в желтых окнах - юные таланты!


Пусть щеголяют в Логоса обносках, -

Не Рождество у елочек кремлевских...


***
Не Рождество у елочек кремлевских:

Комки об крышку - круглые слова...

Мы будем снова в тихих отголосках

На Троицу, когда взойдет трава...

Что опыт ваш... Мы Клио пережили,

Ценили хлеб - блокадники культур...

И не стоянки - Музу сторожили

От наглецов с набором партитур.

И не спасли, забылись сном мертвецким.

Рассудит Бог, судьба или вина...

Да, вы - с фашизмом, с варварством немецким,

А с вашим - мы... Священная война...


Что сытым вам, в тщеславии одежд,

Что изощрен творительный падеж...


***
Что изощрен творительный падеж

Уже ежу и критику понятно ,

Алле, творец, - извольте на манеж!

Лицо под грим, в бессонницах помято.

Земля кругла и запах цирковой...

Да нет, увольте, трупы - не паяцы.

И Мандельштам качает головой,

Под колпаком приученной бояться...

Умнейте, перестраивайте строй,

Для вас иконки наши - не помеха,

И нас уж нет... На первый и второй

Вся перестройка... Цирк дрожит от смеха!


Россия... Рожь... Сиротские полоски...

Что ей с того, что слез изящны блестки...


***
Что ей с того, что слез изящны блестки,

Что мы как боги знаем ремесло;

А ей нужны горшки, и не березки, -

А доски. Дождь. И ноево весло.

Как дышит склон, морщинистый, пологий,

Но дышит, но вздымается к весне!

Зачем вдове профессор патологий:

Живой мужик - и счастлива вполне.

Мы Фрейда с детской робостью просили,

Нас обжигали Гегель и псалмы.

И хоть в Сайгоне пили, но Россию

(На книгу руку) пропили не мы...


Вот потянулась... Ищет соловья...

А что ей Шварц, Кривулин или я?


***
А что ей Шварц, Кривулин или я,

Пудовкина, Охапкин, Куприянов,

Миронов... Каждый сам себе семья:

Сосуд пороков и певец изъянов...

Что ж, каждому свое... Ворота в ад

И мне маячат... Если станет страшно -

Шприц, морфий , - и нахлынет Ленинград;

Наш нищий рай, наш черствый снег вчерашний,

Воспетый (нынче шамкать и молчать)

До всех святынь, искривленных в каналах.

И если вас отметила печать,

Нас - дерево декабрьское в кораллах.


И вещий кот на крышке бака ржавой...

Но вся Россия пела Окуджаву...


***
Но вся Россия пела Окуджаву,

Высоцкого, запретам вопреки.

Хрипела страсть, будящая державу,

Вздыхал Булат - смолкали остряки...

Есть голос крови.

Голос поколенья.

И вопиющий глас. И голоса...

Мне голос был: поэты как поленья

Трещат в печи, а истина - боса.

Кто горемычней значит ли - мудрее?

Пусть этот вял, а тот вторично лих ,

Скажу, вздохнув, как Белла про Андрея:

А я люблю товарищей моих...
В плену Харит, в компании Наяд

И тоньше, и изысканнее яд...


***
И тоньше, и изысканнее яд,

Искуснее пчелиное барокко ...

О, Летний сад, безлюдный Летний сад,

Ты так притих, как будто ждешь пророка...

Мы тени тех, самих себя, прости...

Плюсквамперфект уютней, чем футурум.

Хотя бы мрамор вылечи, срасти,

Не подпускай безбожников к скульптурам!

Мелеет лоб - как не было чела...

И не от крыльев колет под лопаткой.

А надо мной вальсирует пчела:

Нашла цветочек с родственной повадкой...


И сжалась жизнь. И, сжавшись, не сдержала

Летучих рифм целительные жала...


РЕМИНЕСЦЕНТНОЕ
Не дай-то Бог, чтобы к штыку...

К щиту, - и то унизить Слово,

И муки светлые в муку

Перемолоть для нужд столовой.

Не пропадет наш скорбный труд:

На нем и так повеселятся,

И Серафима перельют

На шестикрылый вентилятор.

И пусть обрушатся леса,

И до слепого небосклона

Стригучих просек полоса

Грозит бессилием Самсона ;

Одно бы только уберечь

Как в детском дворницком атасе:

Почти фазическую речь,

Почти физический катарсис...

А в Прометеи - чур, меня!..

Уж лучше сдохнуть от цирроза,

Чем узрить: тлеет целлюлоза

И смысл - Божественный - огня...


* * *
Мать и мачеха, Родина, мощной шеренгой - дубы...

Я, подвальный росток, задыхаюсь и кашляю кровью.

Лучшей доли не жду и другой не представлю судьбы.

И окошко в снегу - чистый белый билет к нездоровью...

Пусть, взлелеяны солнцем твоим, за тебя постоят

Им завещаны земли и дадено благословленье...

Я ж - подвальный росток, мой приятель - сорняк пастернак,

И отпущено мне только это святое мгновенье:

Только белая каторга, пахота мерзлых листов

Да ущербной луны замогильная полуулыбка...

В этой жизни фламандской нам, слава те, нету местов,

Как в столовой, где ночью бифштексам сопутствует скрипка...

Мать и мачеха, Родина, клетки - этаж к этажу...

И подвальный росток преклонился в твоем изголовье...

Но из блещущих строк я кольчуги себе не свяжу,

Дабы сброд насмеялся над нашей расплеванной кровью.

* * *
Мечтала хоть час посидеть одиноко у моря:

Пусть ветер-пройдоха докурит мою сигарету...

Забыть об удаче, ее подноготном позоре,

Лицо обращая к молитвенно-лунному свету.

Но вот уже вечер, а солнце являет с усмешкой

В блистательной пене - навыворот мутные складки:

Прощайся с Россией, довольно метаться, не мешкай,

Здесь все с подоплекой и каждый - в бессмысленной схватке.

Я знаю, я помню, я вижу, что я погибаю,

Таскаясь на службу, бряцая на кухне посудой.

Но снова конверты далеким друзьям загибаю

С ответом “не знаю...“, и знаю, что смертна повсюду.

И так ли уж важно, затопчут в какой заварухе,

Какой вертухай не оделит живительным хлебом,

Не все ли равно сорокапятилетней старухе,

Не видевшей стран, но якшавшийся с морем и небом...


Из заметок на полях, где растут Подземные цветы Ольги Бешенковской
В начале был топор, подобный петровскому лекалу... Ржавый, с зазубринами от многолетнего употребления, кое-где затупившийся, но тем не менее сохранявший в наших глазах угрожающее сходство с орудием казни из фильма Сергея Эйзенштейна об Иване Грозном; действующий топор политико-эстетической госцензуры был занесен над этими стихами еще до их появления на свет.
... Они выжили, вышли победителями из жестоких предродовых схваток, и теперь эти стихи звучат как апофеоз былой творческой боли и олимпийски шествуют по нынешним многочисленным русским журналам, неся на бледных и изможденных лицах своих отсветы багровой бойлерной мглы ...

Виктор Кривулин, поэт (Санкт-Петербург. 1996)

УЛ. РУБИНШТЕЙНА, 36

Дом рождения Мандельштама

Я топила четыре года,

И не видела там таблички

«Дом рождения Мандельштама»...

(Ох, не зря эта рифма — «яма»...)

Но меняется и погода,

Даже в пасмурном Ленинграде...

Будет, будет у Вас табличка,

Подождите же, Бога ради,

Не горюйте, Осип Эмильич.

Терпеливей русских поэтов

Никого, верно, в мире нету,

Что особенно верно — к трупам

Применительно.

К ржавым трубам


Здесь склонялась я, крыла вентиль,
Рисовала в блокноте вензель...
Поколение кочегаров
Уважало Вас за желёзки,
Не «Икарусов», а Икаров
Современника.

Здесь железки


На помойке. — Остов ракеты?
Не припомню: моей ли? Вашей?
Будем рядом висеть, — поэты
Над кошачьей мерзлой парашей.
Только мне еще ждать кончины,
А потом уж — доски на двери...
Ничего. Мы, женомужчины
(Род — советский...), умеем верить.
Будут, будут наш дом с котельной
Словно крестик беречь нательный..

А пока он известен тем, что
Из окна здесь выпал ребенок,
И родителей не утешить:

Пьют как пили... Только спросонок


Часто спрашивают прохожих
(И меня вот спросили тоже):

«Кто ж разбился: Васек ли? Вовка?..»


Вот и все... Продолжать — неловко...
1983

НА ПАДЕНИЕ ТЕЛЕФОННОЙ БУДКИ


У КОНЦЕРТНОГО КОМПЛЕКСА

Телефонная будка лежит на боку,


А вокруг — золотеет листва...
Я давно перед лирикой тихой в долгу,
По законам ночного родства.

Чьи, не знаю, поклонники или враги


Опрокинули этот сосуд...
Ах, как сладко в листве замирают шаги,
Будто облачко в луже пасут...

Мой заплеванный город еще величав,


После митингов темен и тих.
Надоела сумбурная правда в речах
И рекламно-ораторский стих.

Перевернутый комплекс и смысл бытия


Отражаются наоборот...
Никого не виню, — ведь и я, ведь и я —
Перевернутый этот народ...

Скоро, вышвырнув Ленина, мощи Каплан


Освятим и внесем в мавзолей...
(Как легко грандиозный угадывать план
И как трудно — язык тополей...)

Телефонная будка лежит на боку.


Стекла выбиты. Порвана связь.
А смешной паучок все ползет к потолку,
Созидая дрожащую вязь...

1990

1   2   3   4   5   6   7